Шипы и пламя

Было около полуночи, когда в дверь спальни пятого курса Гриффиндора кто-то отчаянно забарабанил. Чарли Уизли спал. Ему снилось, что он летит над румынскими горами на спине валлийского зелёного, ветер хлещет в лицо, а где-то внизу драконологи машут ему и кричат что-то одобрительное. Это был прекрасный, идеальный сон, и Чарли совершенно не хотел из него выходить. – Староста! Староста Уизли! Чарли! Стук не прекращался. – Да встань ты! – простонал с соседней кровати Эверли, накрывая голову подушкой. – Это к тебе. Чарли что-то нечленораздельно пробурчал, перевернулся на другой бок и попытался снова нырнуть в свой сон. Дракон уже почти приземлился, и там, на поляне, кажется, стояла... – УИЗЛИ! Он открыл глаза. Сон рассыпался, оставив после себя только раздражение и недоумение. За дверью слышались писклявые голоса первокурсников, и судя по всему, не меньше двух. – Чарли, встань и разберись, – буркнул другой сосед по комнате, Дэвис Стерлинг, не открывая глаз. – Или я их прокляну. Чарли зевнул, потянулся и, не зажигая света, нашарил босыми ногами тапочки. Тапочек не нашлось. Как обычно. Он вздохнул и пошёл к двери босиком. Футболку он накидывать не стал, какой смысл одеваться, если он планировал вернуться в кровать через две минуты? Он открыл дверь. За порогом стояли трое первокурсников – два мальчика и одна девочка. Все в пижамах, все с круглыми от волнения глазами. Мальчишка, стоявший впереди, нервно теребил край мантии, накинутой поверх пижамы. – Чарли! – выпалил он. – Там... там Полная Дама! Она вредничает и не пускает нас! Чарли медленно моргнул. – Что значит «вредничает»? – Она говорит, что пароль неправильный, хотя мы точно знаем, что он правильный! – встряла девочка. – Она делает это специально. Она хихикала и говорила, что мы «слишком мелкие, чтобы шляться по ночам»! Пустила нас, чтобы мы позвали старосту, а остальные стоят там. – А вы и есть слишком мелкие, чтобы шляться по ночам, – заметил Чарли. – Что вы вообще делаете в коридоре в полночь? Троица дружно покраснела и зашмыгала носами. – Мы... мы ходили на Астрономическую башню, – пробормотал второй мальчишка. – Звёзды смотреть. Для домашнего задания. – Для домашнего задания, – повторил Чарли без выражения. – В полночь и без сопровождения. – Ну…да. Чарли вздохнул и устало потер переносицу. Он был старостой факультета – Билл, конечно, был старостой школы, но именно его разбудить гораздо сложнее, и обязанности автоматически перешли к Чарли. Таковы были неписаные правила: если не Билл, младшие бегут к следующему Уизли. Они всегда бежали к Уизли. – Ладно, – сказал он, проводя рукой по взлохмаченным волосам. – Пошли. Он вышел в коридор, даже не подумав о том, что на нём только пижамные штаны. Какая разница? Он собирался договориться с картиной, отправить мелюзгу в кровать и вернуться к своему дракону. Всё займёт от силы пять минут. Факелы на стенах в коридоре горели вполнакала, отбрасывая дрожащие тени. Полная Дама на портрете, завидев процессию, тут же приняла оскорблённый вид. Перед картиной стропилам. кучка Гриффиндорцев: первокурсники, несколько девчонок, которых Уизли, конечно знал, и пара зевак. Тех, кто постарше, Полная Дама не стала пускать лишь из вредности, как бы «один за всех и все за одного». Так и ученики не могли попасть в свои спальни из-за острых языков младших. Чарли сонно оглядел присутствующих. Он обязан сделать выговоры каждому, кто стоит здесь, ведь комендантский час уже давно вступил в силу. Но не станет, он очень уж хочет обратно в свою кровать и тратить время на отчитывание учащихся не собирался. Девушки, завидев Уизли округлили глаза и стали перешептываться. Но его это ни чуть не смутило, парень и вовсе позабыл, что он одет не слишком подобающе. – Ах, вот они и привели подкрепление! – воскликнула она, вздёргивая подбородок. – Староста Уизли, эти маленькие нарушители пытались проникнуть в гостиную после отбоя! – Пароль был правильный, – упрямо сказал первокурсник. – «Львиное сердце»! – «Львиное сердце» было паролем на прошлой неделе! – фыркнула Дама. – А на этой неделе – «Флоббер-червь». И не говорите, что вас не предупреждали! Первокурсники дружно ахнули. Чарли потер переносицу. «Флоббер-червь». Конечно. Кто вообще придумывает эти пароли? – Мадам, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и рассудительно, – они действительно перепутали пароль, но они первокурсники и просто ходили смотреть на звёзды. Для домашнего задания. Никакого вреда. – Для домашнего задания! – передразнила Полная Дама. – Знаю я эти «звёзды»! В мое время... – В ваше время, – мягко перебил Чарли, – вы были самой прекрасной дамой во всём Хогвартсе, и все рыцари мечтали, чтобы вы открыли им... дверь. Полная Дама замерла. Потом прищурилась. – Вы мне льстите, молодой человек. – Ничуть, – Чарли обезоруживающе улыбнулся. – Я просто говорю правду. А теперь, будьте так добры, впустите этих оболтусов. Я лично прослежу, чтобы они выучили новый пароль. Дама помедлила, потом царственно кивнула. – Хорошо. Но только потому, что вы, Уизли, умеете вести себя с дамами. Не то что некоторые. – Она покосилась на первокурсников. Портрет открылся. – Флоббер-червь, – повторил Чарли, глядя на младших. – Запомнили? А теперь марш в кровать. И если я ещё раз увижу вас в коридоре после отбоя, будете чистить котлы у Филча. – Спасибо! – хором пискнули первокурсники и поспешили скрыться в проёме. Чарли мотнул головой и только тут заметил, что они в коридоре не одни. Из-за поворота появилась группа девушек. Пятеро пуффендуек. Они, судя по всему, тоже возвращались откуда-то после отбоя. Они шли, тихо переговариваясь, и явно не ожидали увидеть в коридоре посторонних. В голове Уизли снова проскочила мысль, что он должен отчитать нарушителей. Ариана Торн шла первой. Она была в простой пижаме: мягкие брюки и свободная рубашка. Волосы распущены, чуть растрёпаны, словно она только что смеялась над чьей-то шуткой. Она действительно смеялась, её подруга Мэгги что-то шептала ей на ухо, и Ариана улыбалась, прикрывая рот ладошкой. А потом она подняла глаза и увидела Чарли. Он стоял посреди коридора, освещённый колеблющимся светом факелов. Полуобнажённый. На нём были только пижамные штаны, низко сидящие на бёдрах, свободные, явно старые, с выцветшим узором. И… всё. Больше ничего: ни футболки, ни халата. Только он сам – широкие плечи, мускулистые руки, сильная грудь, подтянутый торс, который казался вылепленным из мрамора в неверном свете факелов. Рыжие волосы были в совершеннейшем беспорядке, на лице застыло усталое, сонное выражение. Он потёр глаза тыльной стороной ладони, совершенно не замечая, какое впечатление производит. Подруги Арианы замерли одновременно. Мэгги издала тихий, сдавленный писк. Ещё одна, кажется, перестала дышать. По-хорошему им бы не попадаться никому на глаза, тем более старосте. – О Мерлин, – прошептала одна из них. Ариана ничего не сказала. Она просто стояла и смотрела. Её карие глаза скользнули по его плечам, по рукам – сильным, с проступающими венами, – по груди и животу. Она моргнула. Потом ещё раз. Так вот о чём судачили девчонки в раздевалке после тренировок. «У Чарли Уизли такие плечи...», «А руки? Вы видели его руки?», «Интересно, какой у него торс...». Теперь Ариана знала ответ на последний вопрос. Торс у него был…очень даже. Чарли, всё ещё не до конца проснувшийся, перевёл на них сонный взгляд. Увидел группу пуффендуек. Увидел Ариану. Он узнал её даже в полумраке, даже спросонья. Но сейчас его мозг работал ровно настолько, чтобы понять: опасности нет, это просто студентки, возвращаются к себе. Он кивнул в качестве приветствия не столько им, сколько своим собственным мыслям, и направился обратно в гриффиндорское общежитие. В этот момент к портрету подбегали две опоздавших первокурсников. – Вы двое, – сказал Чарли, и его голос прозвучал устало, но строго. – В следующий раз, когда перепутаете пароль, будете сами договариваться. Поняли? Он отвесил каждому по лёгкому подзатыльнику, чисто символически, чтобы запомнили. – Поняли... – Вот и славно. Спать. Первокурсники скрылись. Чарли, всё так же не глядя по сторонам, забрался в проём сам. Полная Дама с лёгким вздохом закрылась за ним. Коридор опустел. На несколько секунд воцарилась тишина. Потом Мэгги громко, судорожно выдохнула. – Вы это видели? – прошептала она. – Вы это видели?! Ариана все ещё смотрела на закрывшийся проход, пока на подружек уже шипели спавшие до этого портреты. Торн покраснела, вспоминая, какая картина была только что у нее перед глазами. И пока девочки весело щебетали об увиденном, она отметила, что, пожалуй, не будет возражать, если случайно увидит это снова. Чисто ради... научного интереса.

***

На следующее утро. Большой зал. Чарли сидел за гриффиндорским столом и уплетал яичницу. Он был свеж, бодр и, кажется, уже успел провести утреннюю разминку – во всяком случае, вид у него был такой, будто он пробежал пару кругов вокруг замка. Его рыжие волосы были влажными после душа, а на плечах красовалась слегка помятая, но чистая рубашка. Он совершенно не помнил ночного происшествия. Ну, то есть помнил – Полная Дама, первокурсники, «Флоббер-червь». Но то, что он стоял полуголым в коридоре при группе пуффендуек? Это прошло мимо его сознания. Он был слишком сонный, чтобы обращать внимание. – Ты в курсе, что ты сегодня – главная тема для обсуждения? – спросил Эверли, подсаживаясь рядом. – М-м? – Чарли поднял бровь, пережёвывая тост. – Половина девчонок в этом зале обсуждает твой... хм... внешний вид. – Мой внешний вид? – Чарли оглядел себя. – А что с ним не так? – С ним всё так, – хмыкнул Билл, сидящий напротив. – Именно поэтому его и обсуждают. Ты вчера вышел в коридор в одних штанах, и там была куча народу. Чарли замер с тостом в руке. Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить. – А, – сказал он наконец. – Ну да. Там были какие-то девчонки. С Пуффендуя, кажется. – «Какие-то девчонки», – повторил Эверли с выражением. – Ты хоть понимаешь, что среди этих «каких-то девчонок» была Ариана Торн? Чарли откусил тост. – Да? – сказал он невозмутимо с набитым ртом. – Не заметил. – Ты не заметил?! – Я спать хотел. – Чарли пожал плечами. – Там вообще всё как в тумане. Билл и Эверли переглянулись. – Он безнадёжен, – сказал Билл. – Абсолютно, – согласился Эверли. Чарли закатил глаза и вернулся к яичнице. Но краем глаза он всё же посмотрел в сторону пуффендуйского стола. Ариана сидела на своём обычном месте, в окружении подруг. Она смеялась над чем-то, что говорила Мэгги, и выглядела совершенно обычно. Но когда она случайно, или не случайно, повернула голову в сторону гриффиндорского стола, их взгляды встретились. Девушка немного смутилась, просто чуть заметно улыбнулась уголками губ и вернулась к разговору. Чарли моргнул. А потом, сам не зная почему, усмехнулся в ответ. И вернулся к завтраку. Билл, заметивший этот молчаливый обмен, ничего не сказал. Но про себя отметил: кажется, Пуффендуйская принцесса всё-таки обратила на его брата внимание. И, судя по всему, не против того, что увидела.

***

Чарли Уизли влюбился в первый раз в семь лет. Её звали Маргарет, ей было шесть, и у неё были светлые косички с голубыми бантами. Дело было в гостях. Родители потащили всё семейство к каким-то дальним знакомым, которых Чарли даже не помнил по именам. Был летний вечер, пахло скошенной травой, Билл где-то гонял с другими мальчишками, а Чарли оказался предоставлен сам себе. И увидел её. Маргарет сидела на качелях и болтала ногами, и что-то в ней – может, банты, может, то, как она смеялась, – заставило семилетнего Чарли замереть на месте. Он нарвал ей ромашек. Целый букет. Пока нёс через весь сад, ромашки, конечно, помялись и потеряли половину лепестков, но он всё равно протянул их ей с самым серьёзным видом. – Это тебе, – сказал он. Маргарет посмотрела на помятый букет, потом на Чарли – рыжего, конопатого, с разбитой коленкой, – и сморщила нос. – Они мятые, – заявила она. – И ты рыжий. И убежала к другим девочкам. Чарли постоял немного, глядя на растерзанные ромашки, потом выбросил их в кусты и пошёл искать Билла. Никакой душевной травмы он не получил. Просто сделал вывод: с девчонками скучно и непонятно. Они не ценят ромашки. Они говорят глупости про цвет волос. Гораздо интереснее были саламандры, которых он в тот год впервые увидел в книжке с картинками. Саламандры не говорили, что ты рыжий. Они просто горели, и это было потрясающе. С тех пор прошло девять лет. Чарли давно забыл и Маргарет, и её косички. Да и после в Хогвартсе он ее не увидел. Может девочка не имела волшебных способностей или пошла в другую чародейскую школу. Но своё первое и последнее романтическое фиаско он помнил смутно, как забавный случай из детства, не больше. Главной любовью его жизни стали драконы. Это случилось не сразу, но когда случилось – уже не отпускало. Он увлекся ими случайно. С самого детства Чарли нравились животные, волшебные существа, потому на втором курсе он выбрал Уход за магическими существами для дальнейшего изучения. На третьем курсе ему попалась книга «Драконы Британии и Ирландии: полный справочник». Он прочитал её от корки до корки за три дня, а потом перечитал ещё раз. Он запомнил наизусть все виды, подвиды, ареалы обитания, особенности размножения и классификацию по опасности. На четвертом курсе Уизли написал своё первое письмо в румынский заповедник – просто спросил, какие предметы в Хогвартсе нужно сдавать лучше всего, чтобы стать драконологом. Ему ответили, и то письмо теперь лежало в его сумке каждый день, как напоминание. В пятнадцать лет он понял окончательно: после Хогвартса он уедет в Румынию. Будет работать с драконами. Будет летать над Карпатами, изучать миграции, помогать раненым особям, растить детёнышей. Всё остальное – включая карьеру в Министерстве, включая женитьбу, включая «осесть и завести семью» – было где-то там, в далёком будущем, о котором он даже не думал. Этим летом, перед пятым курсом, он отправил в заповедник официальный запрос на стажировку на следующее лето. Чарли знал, что если начать готовиться заранее, то шансов больше. Ответа пока не было, но Уизли не волновался. Ответное письмо обязательно придет. – Ты вообще о чём-нибудь, кроме драконов, думаешь? – спросил его как-то Билл, застав в общей гостиной над картой миграции гебридских чёрных. – О квиддиче, – честно ответил Чарли, не поднимая головы. – А о девушках? Чарли поднял голову. Посмотрел на брата долгим, задумчивым взглядом. – А что о них думать? Билл тогда только рассмеялся и потрепал его по волосам. Но вопрос завис в воздухе. Девушки. Чарли искренне не понимал, почему все так зациклены на этом. Почему все крутятся около этих отношений, любви. Есть вещи гораздо круче. Например, драконы. А ещё он не понимал, почему каждый считает своим долгом спросить у Чарли, что насчет девушки? Они были повсюду. В Хогвартсе вообще трудно было не заметить, что половина учеников женского пола. Они хихикали в коридорах, шушукались на уроках, носили юбки, которые в этом году стали как-то подозрительно короче, писали записки и бросали взгляды. На Чарли взгляды, конечно, кидали. Трудно было не знать, когда Эверли каждую неделю докладывал: «Бомонт опять на тебя пялилась», «Харрис спрашивала, пойдёшь ли ты в Хогсмид», «Третьекурсницы из Когтеврана собрали фан-клуб. Серьёзно, Чарли. Фан-клуб. У них даже значки есть». Уизли не понимал, чем он так им нравится. Да, он был красив, как собственно все Уизли. Но почему-то к Биллу девушки не липли. Наоборот, например, Эмили Тайлер, в которую Уильям был влюблен, считала его «невоспитанным» и «полностью сумасшедшим». Считала, что у него нет шансов на отношения с ней. Он в общем то быстро позабыл об этой брюнеточке, когда узнал, что она сказала: «Кто вообще захочет встречаться с Уизли, даже если он красив собой?» Чарли не находил свою внешность какой-то особенной. Рыжие, вечно лохматые, волосы, голубые глаза, тело веснушчатое настолько, что кажется загорелым. Он был покрупнее и мускулистее Билла, хоть и ниже. Может лет в его хорошей физической форме? Или в том, что он капитан и отличный ловец команды по квиддичу? Или в его обворожительной харизме и улыбке? Одно понятно, девушкам он нравился. Чарли относился к этому спокойно. Он не был слепым. Он видел, что девушки на него смотрят. Иногда это было даже забавно. Иногда раздражало. Но в целом – ну, смотрят и смотрят. Что с того? Он не был геем. Это он знал точно. В тринадцать лет, когда пубертат ударил по голове, как бладжер, он обнаружил, что некоторые картинки в журналах вызывают у него вполне определённую реакцию. Он не хранил эти журналы под матрасом, как некоторые соседи по спальне: Эверли, например, имел целую коллекцию, которую прятал за отставшим камнем в стене. Но иногда, чисто физиологически, организм требовал разрядки. И Чарли, будучи парнем практичным, вопрос решал. Без лишних драм, без стыда, без чувства вины. Просто тело взрослело, и это было нормально. С девушками он общаться умел. В отличие от многих сверстников, которые при виде юбки начинали заикаться и ронять учебники, Чарли говорил с ними ровно так же, как с парнями. Спокойно, прямо, иногда с шутками. Он не лебезил, не пытался произвести впечатление, не играл роль. И именно это, как ни странно, производило впечатление. Первокурсницы его не боялись, хотя он был старостой и мог наказать. Когда он давал нагоняй нарушителям, мальчишки получали по полной: строгий взгляд, жёсткий тон, иногда подзатыльник. Девчонки, те же первокурсницы, которых ловили после отбоя, отделывались лёгким внушением. Чарли просто не мог на них сердиться всерьёз. Они смотрели на него большими глазами, обещали «больше никогда-никогда», и он отпускал их с миром. И всё же, несмотря на умение общаться, несмотря на толпы поклонниц, Чарли никто не интересовал. Совсем. Роуз Бомонт. Шестикурсница, красивая, с платиновыми волосами и большими голубыми глазами. Она была из тех девушек, которые знают себе цену. Ходила с гордо поднятой головой, одевалась с иголочки, говорила чуть растягивая слова. Она явно считала себя главной претенденткой на внимание Чарли и не скрывала этого. Подходила после тренировок – «Чарли, ты был великолепен!», присаживалась рядом в библиотеке – «Ой, а что ты читаешь?», приглашала на прогулки – «В Хогсмиде открылась новая кондитерская...». Чарли было неинтересно. – У неё лицо слишком широкое, – сказал он однажды, когда Эверли в очередной раз спросил, почему он не отвечает на авансы Бомонт. – Что?! – Эверли поперхнулся. – У Роуз Бомонт широкое лицо?! Да она первая красавица курса! А характер? – А что характер? – Чарли поднял бровь. – Ты с ней разговаривал? Я разговаривал. Три раза. Первый раз она говорила о погоде. Второй – о том, как ей идёт новая мантия. Третий – о том, какая у неё скучная соседка по комнате. Всё. Мозгов у неё, – он постучал вилкой по столу, – как у камушка. Нет, я не спорю, она красивая, но слушать её больше пяти минут я не могу. Виола Харрис – ещё одна пятикурсница, только с Когтеврана. Умная, начитанная, с тонкими чертами лица и вечно задумчивым выражением. Она, в отличие от Роуз, не вешалась открыто. Она действовала тоньше: оказывалась рядом в библиотеке, просила помочь с Зельями, хотя сама варила их лучше Чарли в несколько раз, заговаривала о книгах. Чарли пару раз с ней беседовал и даже почти заинтересовался, пока не понял, что она готова говорить только о том, что интересно ему. Как только он пытался спросить, что нравится ей самой, она уклонялась и переводила тему обратно на драконов. Мэйв Эшкрофт со Слизерина – темноволосая, дерзкая, с острым языком. Она не вздыхала и не строила глазки. Она подходила и говорила прямо: «Уизли, ты симпатичный. Может, сходим в Хогсмид?». Чарли это даже уважал. Честность он ценил. Но Мэйв была... слишком. Слишком громкая, слишком агрессивная, слишком навязчивая. Она не спрашивала, а требовала. И когда он вежливо отказал, она обиделась и потом месяц бросала на него злые взгляды через Большой зал. Семикурсницы – это отдельная история. Гелия и Фелиция, две подруги с Когтеврана, ровесницы Билла. Высокие, статные, с уверенностью взрослых женщин. Они положили глаз на Чарли в прошлом году. Это было странно, но лестно. Когда он проходил мимо, они начинали перешёптываться и улыбаться. Семикурсницы были очень даже ничего. И если бы Чарли был обычным пятнадцатилетним парнем, он бы, наверное, мечтал о них ночами. Но он не был обычным парнем. — Ты драконосексуал, вот ты кто. – Однажды заявил ему Эверли. — Такого слова не существует. — Теперь существует. Я его только что придумал. Чарли фыркнул, но спорить не стал. В конце концов, Эверли был не так уж далёк от истины. Драконы действительно интересовали его больше, чем девушки. Ариану Торн он раньше не замечал. Нет, он знал, что она существует. Они учились на одном курсе, пусть и на разных факультетах. Иногда пересекались на общих уроках: Зелья, Трансфигурация, Травология. Иногда в коридорах, в Большом зале, в библиотеке. Но Чарли никогда не обращал на неё особого внимания. Она была просто одной из многих. Девушка с Пуффендуя. Симпатичная? Да, он это признавал, если задумываться. Но он не задумывался. Его голова была занята другими вещами: тактика квиддичных матчей, подготовка к СОВ, письмо из заповедника, драконы, драконы, драконы. Он не замечал её. А ведь она всегда была яркая. Ещё с первого курса. Общительная, харизматичная, живая. На втором курсе она, помнится, первой рассмеялась на уроке Флитвика, когда Дэвис случайно подвесил себя за мантию к люстре. На четвёртом – вступила в команду по квиддичу, и все говорили, что она летает как ветер. Чарли слышал всё это. Но не придавал значения. До того матча. До того снитча. До того момента, когда она сбила его с метлы и ушла, не оборачиваясь. И до того утра в библиотеке, когда она сказала «Привет, Уизли» с игривой улыбкой, а он вдруг понял, что стоит и глупо хлопает глазами. Ариана Торн была другой. Чарли не сразу это осознал. Он вообще медленно осознавал такие вещи. Но где-то в глубине его практичного, заточенного под драконов разума начала загораться лампочка. Ариана была... интересной. Не в смысле «красивая» – красивых было полно. А в смысле – с ней хотелось говорить. Она не подстраивалась, не вешалась на шею, не требовала внимания. Она просто была собой. И когда она смотрела на него прямо, без кокетства, но с искоркой во взгляде, Чарли чувствовал что-то, чего не чувствовал с тех самых пор, как в семь лет нарвал ромашки.

***

Чарли Уизли был из тех людей, с которыми легко. Не в смысле «легко общаться» – хотя и это тоже. А в смысле – рядом с ним было легко жить. Он не грузил проблемами, не требовал внимания, не устраивал драм. Он просто был: с неизменной усмешкой, с вечно растрёпанными рыжими волосами, с шуткой наготове и с такой аурой, что, казалось, само солнце выглядывает из-за туч, когда он входит в комнату. Уизли вообще все были такими. Ну, кроме Перси, конечно, но Перси был исключением, которое лишь подтверждало правило. Даже маленькая Джинни, которую Чарли помнил ещё в пелёнках, уже сейчас, в свои восемь, обещала вырасти в ту ещё штучку – бойкую, острую на язык и совершенно бесстрашную. Они обладали той особой, неуловимой чертой, которая делала их компанию желанной в любом помещении. Они не были шумными ради шума, они были живыми, озорными, веселыми. Иногда несносными, но в меру. Чарли был где-то посередине между Биллом и близнецами. От Билла он взял спокойную уверенность и умение разруливать ситуации. От близнецов – любовь к хорошей шутке и полное отсутствие пиетета перед авторитетами. Собственно, именно эта гремучая смесь и делала его тем, кем он был: парнем, который мог договориться с Полной Дамой среди ночи, а наутро с абсолютно невозмутимым лицом изображать, как МакГонагалл отчитывает Дэвиса. В компании друзей Чарли чувствовал себя как рыба в воде. Они с Эверли и Дэвисом составляли неразлучную троицу ещё с первого курса, и за это время их дружба обросла таким количеством общих шуток, историй и взаимных подколов, что посторонний человек едва ли понял бы половину. Вот, например, история с вальсом. Четвёртый курс, подготовка к Новогоднему Балу, который организовали из-за каких-то гостей, прибывших в Хогвартс. Вся башня Гриффиндора гудела, как разворошённый улей, – девчонки обсуждали платья, парни делали вид, что им всё равно, хотя на самом деле было интересно. МакГонагалл, декан Гриффиндора, собрала всех в каком-то всеми забытом танцевальном зале и объявила репетицию. – Из юношей должен выйти статный лев, – произнесла она, обводя притихших студентов строгим взглядом, – а из девушек выпорхнуть нежный лебедь. Она говорила это с такой торжественностью, с таким выражением лица, будто от этого вальса зависела судьба всего магического мира. Чарли, стоявший у стены вместе с парнями, старался сохранять серьёзное лицо. Получалось плохо. Гриффиндорцы переглядывались. Кто-то хихикал, кто-то нервно одёргивал мантию. Именно в этот момент Дэвис, сидевший рядом на подоконнике, наклонился к ним и едва слышно шепнул, кивнув в сторону Примулы Амараллис: – Из Примулы явно сейчас что-то выпорхнет. Но точно не лебедь. Чарли проследил за его взглядом. Примула Амараллис, шестикурсница, была девушкой... крупной. Не толстой, а именно крупной, высокой, широкоплечей, с могучим торсом и руками, которыми она, по слухам, гнула подковы на спор. Она была доброй, приветливой и совершенно не заслуживала насмешек. Но шутка Дэвиса была не злой, просто глупой, пацанячьей. Чарли фыркнул. Эверли закашлялся, пряча смех в кулаке. Остальные парни тоже заухмылялись. – Дэвис, ты придурок, – шепнул Чарли. – Почему? – Дэвис состроил невинное лицо. – Я просто констатирую орнитологический факт. – Ты хоть знаешь, что такое «орнитологический»? – Понятия не имею, но звучит умно. И тут, словно сама судьба решила наказать Дэвиса за длинный язык, МакГонагалл обернулась. – Мистер Стерлинг! — Её голос хлестнул, как бич. – Вы, кажется, в очень весёлом настроении. Что ж, вы будете первым, выходите сюда. Улыбка сползла с лица Дэвиса так быстро, что Чарли чуть не расхохотался в голос. – Профессор, я... – Живо. – Иди, иди, – шепнул Эверли, подталкивая друга в спину. – Давай, статный лев. – Нежный лебедь, – добавил Чарли. Под сдавленные смешки товарищей Дэвис вышел в центр зала. МакГонагалл взмахом палочки заставила старый граммофон заиграть вальс, чуть дребезжащий, но вполне мелодичный. – Положите руку мне на талию, мистер Стерлинг, — скомандовала она. У Эверли отвисла челюсть. Чарли закусил губу. Дэвис обречённо выполнил поручение МакГонагалл, и следующие пятнадцать минут стали одним из лучших воспоминаний Чарли за весь четвёртый курс. Дэвис, красный как рак, неуклюже вёл МакГонагалл в вальсе, пока она командовала: «Прямее спину! Шире шаг! Не наступайте мне на ногу, мистер Стерлинг!». Гриффиндорцы уже не скрывали смеха. Чарли хохотал в голос, придерживая Эверли за плечо, чтобы не упасть. Когда экзекуция закончилась, Стерлинг вернулся к однокурсникам багровый, как гриффиндорское знамя. – «Из Примулы что-то выпорхнет», – передразнил Эверли, вытирая слёзы. – Ну и кто теперь лебедь, а, Дэвис? – Это был самый чувственный танец в моей жизни, – подхватил Чарли, хлопая друга по плечу. – МакГонагалл явно была впечатлена. Шутка про «чувственный танец с МакГонагалл» преследовала Дэвиса ещё недели две. Каждый раз, когда он появлялся в гостиной, Чарли и Эверли вставали в пару, принимали торжественные позы и начинали кружиться в подобии вальса, прижимаясь друг к другу с преувеличенной страстью. Всё это было легко и просто. Чарли это любил. Любил эти моменты, когда можно было болтать ни о чём, ржать над глупостями, не задумываться о том, как ты выглядишь со стороны. Он был собой: настоящим, без прикрас, без попыток казаться круче или взрослее. С Чарли было легко дружить, легко шутить, легко болтать обо всём на свете – от квиддича до того, кто из профессоров на что похож. Он был лёгок на подъём и лёгок на подкол – без злобы, без желания унизить, просто потому что смех делал жизнь лучше. Единственное, с чем у Чарли были сложности, – это девушки. Точнее, не так. Девушки с ним как раз сложностей не испытывали. Это он с ними испытывал. Нет, он не терялся и не робел. Он мог спокойно поддержать разговор, пошутить, сделать комплимент без задней мысли, просто потому что так было вежливо. Они ему нравились. Правда, нравились. Он не был женоненавистником, не был застенчивым, не был холодным. Ему нравилось, когда на него смотрели, – а кто бы не наслаждался вниманием на его месте? Нравилось, когда Роуз Бомонт строила ему глазки, а Виола Харрис краснела, встречая его в коридоре. Это было... приятно. Как тёплый ветер в лицо. У него не было недостатка в женском внимании, ведь далеко не каждый парень в Хогвартсе мог похвастаться таким количеством поклонниц. А парней, между прочим, было много. И симпатичных, и спортивных, и умных. Но девичьи взгляды всё равно тянулись к гриффиндорскому столу, где сидел Чарли Уизли с вечно растрёпанными волосами и ленивой усмешкой. Проблема была в том, что дальше внимания дело не шло. Девушки пытались, Чарли отшучивался. Они подходили – он был вежлив и дружелюбен, но не более. Они приглашали – он благодарил и отказывал. Не потому что был жестоким или наслаждался их страданиями. Просто... Ну, просто было неинтересно. – Ты как принцесса в неприступной крепости, – сказал ему однажды Эверли. – Девчонки, как смелые рыцари штурмуют, а ты сидишь внутри и даже ворота не открываешь. – Может, я жду, пока прилетит дракон и снесёт крышу? — предположил Чарли. Они все были... одинаковые. Нет, внешне разные – блондинки, брюнетки, высокие, миниатюрные. Но внутри одно и то же. Чарли это чувствовал и не мог уважать. Ему нравились те, у кого был стержень. Характер. Своё мнение. Кто мог поспорить, отстоять свою точку зрения, послать его куда подальше, если он заслужил. Таких девушек было мало. Ариана Торн была из таких. И поэтому Чарли до сих пор не пригласил её в Хогсмид.

***

Декабрь пятого курса. Снег ложился на подоконники Хогвартса толстым пушистым слоем. В коридорах пахло хвоей и корицей, домовые эльфы уже начали украшать замок к Рождеству. Ученики кутались в шарфы, а на уроках все только и делали, что считали дни до каникул. Чарли любил зиму. Не так, как лето – лето было для драконов, для полётов, для приключений. Но в зиме было своё очарование. Особенно здесь, в Хогвартсе, когда вечерами можно было сидеть у камина в гостиной, играть в шахматы с Биллом, слушать, как близнецы что-то замышляют в углу, и никуда не спешить. С Арианой Торн они виделись регулярно, но всегда как-то... между делом. Иногда сталкивались в коридоре между уроками. – О, Торн, привет, – говорил Чарли, придерживая сумку. – Привет, Уизли, – отвечала она с лёгкой улыбкой, и они перебрасывались парой фраз о погоде, о матчах, о том, кто что сдал. – Как Зелья? – спрашивала она. – Снейп меня ненавидит, – отвечал Чарли. – Он всех ненавидит. – Меня особенно. Я однажды принёс на урок детёныша саламандры. – Зачем?! – Думал, поможет с зельем, оно же огненное – Чарли. – Саламандра сбежала и подожгла стол Снейпа. Мне до сих пор это припоминают. Ариана смеялась звонко, открыто, не прикрывая рот ладошкой, как многие девушки. И Чарли каждый раз думал, что у неё красивый смех, но не говорил этого вслух. На матчах Гриффиндора Ариана с подругами всегда сидела на трибунах в жёлто-чёрном шарфе, но болела при этом за львов. Это был негласный договор, который сложился сам собой: пуффендуйцы поддерживали Гриффиндор, когда те играли против Слизерина или Когтеврана, а гриффиндорцы болели за барсуков в их матчах. Они пересекались в библиотеке — чаще всего случайно. Иногда их компании смешивались: кто-то из гриффиндорцев садился рядом с пуффендуйцами, кто-то просил помочь с заданием, кто-то просто трепался, пока мадам Пинс не шикала. И вот однажды – это было в первую неделю декабря – они снова столкнулись в библиотеке. Чарли сидел за длинным столом, в той части библиотеки, куда мадам Пинс обычно не доходила, заваленным пергаментами и учебниками, и тупо смотрел на схему Оборотного зелья. Рядом сидели Эверли и Дэвис, которые тоже пытались осилить домашнее задание для Снейпа, и ещё пара однокурсников. Напротив устроилась группа пуффендуйцев: Ариана, её подруга Мэгги и ещё пара пятикурсников. В какой-то момент они все склонились над одним заданием. Кажется, это была Трансфигурация, превращение неодушевлённого предмета в живое существо. Кто-то из Пуффендуя спросил совета, кто-то из гриффиндорцев начал объяснять, и вскоре все восемь человек уже бурно обсуждали, почему у Дэвиса в прошлый раз получился не хомяк, а «нечто с шестью лапами и явным нежеланием жить». И пока Эверли смеялся над Дэвисом, Дейзи задавалась вопросом, можно ли из мусора создавать живое создание. – Имеет ли мусорное животное право на существование? – Не в Хогвартсе, – отрезал Чарли. – Здесь за такое МакГонагалл отправляет на отработку. – Ты-то откуда знаешь? – усмехнулась Ариана, стоявшая сбоку. Она опиралась одной рукой на стол, чуть наклонившись, и смотрела на Чарли сверху вниз. Тот сидел в расслабленной позе: рубашка с закатанными до локтей рукавами, несмотря на декабрь, в библиотеке было тепло, галстук сбит набок, волосы в художественном беспорядке. – Дамы, – произнёс Дэвис с притворной торжественностью, – обратите внимание: наш Чарли сидит с голыми руками. Это ли не вызов общественной морали? – Да, Уизли, – подхватил Эверли, – ты бы хоть прикрылся. Здесь же невинные девушки. – Невинные? – Чарли хмыкнул. – Вы Мэгги вчера на Травологии слышали? – Это была научная дискуссия! – возмутилась Мэгги и попыталась закрыть Чарли рот ладонями. – О том, как мандрагоры размножаются, – уточнил Чарли, пробубнив первую часть предложения ей в руку. – В подробностях. – О боже, – простонал кто-то из пуффендуйцев. – Я просто сказала, что их корни... – Мэгги, остановись, – сказала Ариана с улыбкой. – Ты делаешь только хуже. – Вообще, – продолжал Эверли, явно наслаждаясь моментом, – наши дамы сегодня в ударе. Ариана, ты чего стоишь? Садись к нам поближе. Чарли подвинется. Чарли и правду двинулся на скамейке. Торн перекинула ноги через нее и уместилась рядом с с Уизли, от которого по всей видимости пахло каким-то зельем, которое он пролил на себя во время занятия. Эверли быстро разрушил тишину, вспомнив про танец Дэвиса. – А вы слышали, – начал Бёрк, обращаясь к барсукам. – На четвёртом курсе, когда МакГонагалл учила нас танцевать вальс... – Я знаю эту историю, – перебила Ариана. – Мне Оливер рассказывал. Слухи об этом «чувственном танце» дошли даже до Пуффендуя. – Мерлин, – простонал Дэвис, роняя голову на стол, – Это никогда не закончится. – Что с тобой, Дэвис? Настроение испортилось? – Ну как же Эверли любил донимать Стерлинга. – Ну, мы с Чарли тогда станцуем для тебя. Хочешь? – Нет! – хором сказали Дэвис, Мэгги и ещё кто-то. – Да! – сказал Чарли, поднимаясь со скамьи. Было поздно. Чарли и Эверли встали в пару. Чарли положил руку на талию друга, Эверли театрально положил руку ему на плечо. Они начали кружиться в проходе между столами, изображая преувеличенно-изящный вальс. Чарли, со своим сбитым набок галстуком и закатанными рукавами, выглядел при этом так комично-торжественно, а Эверли специально выпячивал попу назад. Ариана, наблюдавшая за этим цирком, покачала головой. В глазах плясали чертики. На её губах играла та самая усмешка – насмешливая, но тёплая. А потом, когда Чарли в очередном пируэте оказался рядом с ней, она взяла со стола свёрнутый пергамент и без лишних слов дала ему по затылку. Хлоп. – За чрезмерную театральность, – спокойно ответила она, всё ещё держа . – Бедный Дэвис и так настрадался. – Бедный Дэвис сам виноват, – возразил Чарли, потирая – Нечего было шутить про Примулу. – Шутка была смешная, – неожиданно сказала Ариана. – Но не настолько, чтобы второй год за неё расплачиваться. – Справедливо, – признал Чарли и, отпустив Бёрка, плюхнулся обратно на свое место. — Ладно, Дэвис, мир. Я больше не буду вспоминать твой танец с МакГонагалл. – Правда? – Дэвис поднял голову с надеждой. – До завтра. Стерлинг тихо выругнулся, тут же получив точно такой же подзатыльник от Мэгги, сидевшей рядом с ним. Все снова вернулись к работе. Ариана поднялась со скамьи, чтобы лучше рассмотреть пергамент, лежавший посреди стола. Торн все так же находилась сбоку от Чарли, теперь опираясь на стол рукой. Он сидел, чуть откинувшись, и смотрел на неё снизу вверх. В свете библиотечных ламп её волосы отливали золотом, а в карих глазах плясали всё те же чёртики. – А ты, оказывается, можешь быть серьёзной, – заметил он, когда девушку присела обратно. – Кто бы мог подумать. – Я серьёзна ровно тогда, когда это нужно, – ответила Ариана. – В отличие от некоторых. – Это ты на меня намекаешь? – Я не намекаю, Уизли. Я говорю прямо. – Это я заметил. – Чарли усмехнулся и потёр затылок. – Особенно когда ты дерёшься. Ариана фыркнула, но ничего не ответила. Только ещё раз легонько стукнула его пергаментом по плечу – на этот раз беззлобно, почти ласково – и вернулась к своему месту. До зимних каникул три недели. Чарли Уизли должен позвать Ариану Торн в Хогсмид. Так ему говорят друзья, так ему говорит брат, так ему говорят голоса в его голове. А Чарли не сопротивляется, даже если Ариана Торн не интересует его, как девушка.