Чужие берега

—Мама, страшно.

— Закрой глаза, моя птичка...и не открывай.

Я вынесу…

Шторм разрывал небо на куски, грозясь затопить селение с его старыми, грязными лачугами и смыть его с лица земли. Тэхи стояла на краю отвесной скалы, и соленые брызги бушующих волн смешивались с ее слезами, а ветер выл так, словно оплакивал ее еще пока живую душу. Под ногами — мокрый, скользкий камень, готовый в любой момент выскользнуть из-под старых стоптанных башмаков. Порывы ветра срывали с ее плеч рваный, изношенный, промокший насквозь плащ, под которым она старалась хоть как-то укрыть своих двух маленьких детей. Джимин и Соми прижимались к ногам матери, их крошечные тельца дрожали от холода и страха. Они не понимали, что они здесь делают, почему они ушли в грозу из дома, почему мама плачет. Они не понимали, почему вода внизу такая черная и громкая. Но они безгранично верили своей маме, единственному человеку, который их любил и оберегал ценой своего здоровья. Женщина взяла детей на руки. — Мама, — прошептал Джимин, тычась носом ей в шею. — Мамочка… домик, — всхлипнула Соми, сжимая заледеневшими пальчиками воротник своей рваной курточки. Тэхи не ответила. Голос умер в горле, перекрытый спазмом рыданий. Как ей объяснить этим маленьким человечкам, которые только начинают свой жизненный путь, но уже испытали столько боли и страданий, что дома больше не будет… никогда… Их дома, в котором они видели только насилие и унижение, никогда больше не будет в их жизни. Их дома, где вечно пьяный кулак мужа, его брезгливые ухмылки, похотливые взгляды и запах перегара, въевшийся в стены? Их дома, где ее называют вещью, а их — отродьем?

Флешбэк

— Собирай свое шмотье и обноски своего отродья, — сказал как обычно пьяный муж, пару часов назад. Его голос, хриплый и грубый от дешевого пойла, резал уши. — Завтра придет Ханыль, хозяин борделя. Хоть какая-то польза от тебя будет. Хоть какие-то деньги верну за эти годы, что кормлю и терплю тебя и твоих вшивых выродков. Он сплюнул на грязный земляной пол. Дети, забившиеся в угол на куче тряпья, даже не пискнули — научились… Научились исчезать, пока он в ярости, пока вымещает свою злобу на жене… пока не уснет мертвецки пьяным сном с чувством «исполненного долга мужа». — Туда и с детьми пускают, если не хочешь, чтобы сдохли где-нибудь в канаве, забирай с собой. А подрастут — Ханыль им применение быстро найдет, — мужчина прошелся похотливо-брезгливым взглядом по зажавшимся детям. — Девка — на спину, пацан — на колени, кому закажут... - заржал мужчина… муж… отец… Тэхи не закричала… не заплакала. Внутри нее что-то оборвалось окончательно. Не сердце — оно умерло уже давно. Оборвалась последняя нить, что держала ее в этой жизни. «Он прав, — подумала женщина, глядя в грязное окно на темное небо. — Единственный способ уйти — уйти навсегда». Тэхи дождалась, пока муж уснет, пьяно всхрапывая на соломе. На цыпочках, как призрак, подняла детей с их грязной лежанки. Они не плакали — они чувствовали, что что-то происходит, и замерли, как маленькие зверьки перед грозной опасностью. — Тише, мои птички, — прошептала она, укутывая их в самые теплые одежды, что у них были. — Тише... Они вышли в ночь. Вместе…все трое… И никогда еще ее шаги не были такими легкими.

Конец флешбэка.

И сейчас Тэхи стояла на краю бурлящей пропасти. Ветер бил в лицо, соленые брызги хлестали по щекам, но она не чувствовала ничего, кроме пустоты и огромной, всепоглощающей любви к этим двоим маленьким человечкам, которых она выносила, родила в муках и которых сейчас лишает жизни. Малыши сжимали ее шею тонкими ручками, не понимая, что уже никогда больше не вернутся домой. Эта дорога — в один конец… Женщина посмотрела вниз. В черную бездну. Океан ревел и кипел, разбиваясь о скалы с такой силой, что земля дрожала под ногами. Шторм страшен и беспощаден в своей ярости, как и вся жизнь Тэхи, которая с самого ее детства была тяжелой, безжалостной и беспощадной, а с появлением мужа еще и беспросветной. Тэхи опустила детей на каменистую землю, поцеловала макушки… Один раз... Последний… Навсегда. Она не обращалась сейчас к Богу… не роптала и не просила. Она благодарила каждое утро и вечер за прожитый день, за детей, что даровал ей, за каждую горсть риса… Но сейчас она ступила на другую сторону… темную… страшную… Прости… меня… Прости… меня… Прости… меня… Всю дорогу Тэхи повторяла эти слова, как заклинание… каждый шаг... Прости… Женщина присела на уровень глаз своих детей. — Слушайте меня, мои маленькие, — голос дрожал, но она старалась говорить спокойно. — Джимин, Соми, я хочу, чтобы вы знали и помнили, что дороже вас у меня никого нет. И то, что я сейчас делаю, это лишь потому, что уверена, что у нас все получится, — сердце Тэхи разрывалось на части, но она должна успокоить своих малюток. Дать им силу и уверенность, что все будет хорошо, что им не стоит бояться, и что мама всегда будет рядом, вместе с ними… до конца. — Мы сейчас полетим. Как птицы. Вы верите маме? — у нее не было больше сил продолжать разговор, она боялась, что дети в последнюю минуту считают ее эмоциональное состояние и испугаются. Она не могла позволить им в последние минуты их жизни бояться сделать шаг. Джимин кивнул, хотя его губы тряслись то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого одновременно. Соми прижалась сильнее. — Мы полетим высоко-высоко, — прошептала Тэхи, чувствуя, как слезы снова текут по щекам. — И никто, слышите, никто не сможет нас больше тронуть. Только обнимите маму… Крепко-крепко… Не отпускайте… Закройте глазки... И не бойтесь… Я с вами... Я всегда буду с вами... Моих крыльев хватит для нас троих… … И она шагнула. Ветер выл в ушах, брызги ударили в лицо. И на миг показалось, что она действительно парит... Летит... Свободна... А потом — вода. Холод ударил не снаружи… он уже был внутри. Вся ее жизнь была холоднее этой воды… Она не почувствовала боли. Ее жизнь была больнее… Она не почувствовала страха. Впервые в жизни — ни капли... И в последнем, угасающем сознании она успела подумать: «Спасибо тебе, подонок, хотя бы за то, что успел предупредить и дал возможность сделать этот выбор». Легкие горели огнем. Вода врывалась в рот, в нос, в уши. Дети все еще прижимались к ней, доверчивые, слепые, как котята, верящие, что мама подарит им полет. А потом — все исчезло... Мертвая тишина накрыла все вокруг...

***

Тепло — первое, что Тэхи почувствовала, когда очнулась. Но не то чахлое, дрожащее тепло коптящего очага в их доме, от которого дым выедал глаза. А настоящее. То, которое легко проникало внутрь, в самые кости, отогревая то, что она считала замерзшим навсегда. Второе — запах. Чистый. Невесомый. Ни гнили, ни перегара, ни прогорклого жира. Пахло чем-то травяным, сладковатым, и еще чем-то... ничем… Абсолютной чистотой. Тэхи не смела открыть глаза. Она боялась. Она так отчаянно боялась, что если откроет глаза — все исчезнет. Тепло, запах чистоты и, почему-то, ощущение защищенности. А вдруг она вернется в ту грязную лачугу… или еще хуже — в ледяную воду. Вдруг она не погибла… А дети? Джимин всхлипнул во сне. Соми что-то прошептала, тоненько, по-птичьи. Тэхи открыла глаза. Белый потолок. Такой белый, что слепит. Мягкий матрас — боже, она никогда не лежала ни на чем мягче мешка с соломой. Дети рядом. Спят. Обнявшись. На кровати, где легко можно уместиться втроем. Их щеки розовые… теплые... живые. — Джимин? — хрипло позвала она. — Соми? Тэхи протянула руку, чтобы погладить сына по голове, и замерла. Рука. Чужая рука. Широкая. С длинными пальцами. С тонкими шрамами на костяшках — но это были ее шрамы. Те, что остались после того, как она чинила сломанную дверь, а муж толкнул ее на гвозди, те, которые оставляли острые камни и сорняки, когда она пыталась хоть что-то высадить и сохранить на маленьком клочке их огорода, чтобы совсем не умереть с голода. Но остальное... Тэхи медленно, как в ночном кошмаре, опустила взгляд. Плоская грудь. Ни следа от груди. Широкие плечи. Плоский, твердый живот. И между ног — там, где должно было быть знакомое — что-то чужое…незнакомое… мужское. — Нет... — прошептала она чужим голосом. Слишком низким. Слишком грубым. — Нет, нет, нет... Она села резко, и мир качнулся. Она схватилась за горло — кадык. Твердый, выступающий. — Не-е-ет, — выдохнула она уже в голос. Паника поднялась откуда-то из живота, сжала грудь, перекрыла дыхание. — Что это... что со мной... Она не заметила, что разбудила детей. Джимин сел, сонно моргая, и вдруг его глаза округлились. Он посмотрел на нее, на ее новое лицо, и заплакал. — Мама? — захныкал ребенок, оглядываясь в поисках матери. — Мама? — Джимин, это я, — она потянулась к нему, и испугалась собственного голоса — хриплого, незнакомого. — Это я, мама... Но сын отшатнулся. Прижался к сестре. — Нет! Ты не мама! Нет! Соми проснулась, посмотрела на нее мутными глазами, принюхалась, открыла глаза шире, снова принюхалась — и вдруг бросилась к ней, обхватив шею. — Мама! — закричала девочка. — Мама! Джимин помедлил, принюхался сам — и тоже полез обниматься, все еще всхлипывая и до конца не веря, но запах матери невозможно спутать ни с одним другим. — Мама... почему? — Джимин смотрел на нее расширенными глазами, не до конца понимая, что происходит. Тэхи понимала, сколько у ее детей в головах вопросов, но они слишком маленькие, чтобы их сформулировать и задать. Да и что она могла им ответить, если сама ничего не понимала. — Я не знаю, — выдохнула Тэхи. — Я ничего не знаю... В дверь постучали. В комнату вошел мужчина. — Здравствуйте... Прекрасно. Вы очнулись. Тэхи вжалась спиной в спинку кровати, прижимая к себе детей. Перед ней стоял человек в белом халате — длинном, непривычном. Незнакомец внимательно всматривался в ее лицо, и под его взглядом Тэхи захотелось исчезнуть. — Очень хорошо. Кажется, с вами все в порядке, — голос был спокойным, даже мягким, но она давно перестала верить. Ее научили: мягкость — это всего лишь приманка. — Вас нашли в прибрежном парке. Вы, вероятно, упали в обморок от истощения. Мой сын вызвал скорую. Тэхи, не понимая, смотрела на палочку в руке мужчины — тонкую, с металлическим наконечником, на белые листы, испещренные черными значками, на блестящую штуку на шее — круглое зеркальце, но почему-то черное в середине. — Могу ли я узнать ваше имя и что с вами случилось? При вас не было документов. Вы вообще откуда? И как вас зовут. Мы могли бы сообщить вашим родным. Она молчала. Язык прилип к нёбу. Документы? Прибрежный парк? Что за слова? — Пожалуйста, не бойтесь меня, — человек в халате сделал шаг назад, давая ей пространство, стараясь не напугать. — Я не сделаю вам больно. Меня зовут Ким Намджун, я врач. Я здесь, чтобы помочь. — Помочь? — вырвалось у нее. Голос сорвался на петушиный фальцет, и Тэхи почувствовала, как горло сжимается от стыда и ужаса. — Помочь? Никто никогда не помогает просто так. Что вы хотите от меня? От моих детей? — Мама, — прошептала Соми, зарываясь лицом в ее бок, дрожа всем тельцем. — Тихо, моя птичка, — машинально ответила Тэхи, прижимая дочь к себе. Врач нахмурился. Но не зло. Скорее озадаченно. — Во-первых, вы в больнице. Вас нашли в парке. Мой сын — он бегает по утрам — увидел вас без сознания, а рядом плакали ваши дети. Он испугался и позвонил мне. А я послал за вами скорую. Никто не требует от вас ничего, кроме ответа: как вас зовут и что случилось? Тэхи сглотнула. Горло пересохло. — Тэхи... — выдавила она. — Меня зовут Тэхи. — Тэхи, — повторил врач и сделал пометку на своих листах. — А ваших деток? — кивнул на детей. — Джимин и Соми. — Вы их папа? Вопрос прозвучал в тишине, как удар хлыста. Тэхи замерла. Папа? ОНА — папа? Женщина почувствовала, как внутри поднимается тошнота. — Я... я их мать, — прошептала она. Слова прозвучали дико. Даже для нее самой. Намджун поднял брови. Но — странное дело — не засмеялся, не скривился. Просто кивнул, как будто такое случалось каждый день. — Вы омега, здесь ничего необычного, — сказал он спокойно. — Вы родили этих детей? А ваш альфа? Где он? — Намджун был удивлен, что имея двух детей, омега все еще без метки. — Я... — Тэхи не знала, что значит «омега», «альфа». Никогда не слышала этих слов. Но она родила. Она выносила их в своем чреве. И сейчас — сейчас у нее было мужское тело. — Да. Я родила их. Я их мать. — Тогда ничего странного, — просто сказал Намджун. — Омеги могут рожать. Но ваши дети называют вас мамой, а вы выглядите как мужчина. Это необычно, но не страшно. Главное, что вы сейчас в безопасности, а с остальным мы разберемся. Тэхи не поверила ни единому слову. Безопасность — это ловушка. Так было всегда. Муж говорил «ложись спать» — а сам приходил ночью с кулаками. Соседка говорила «приходи за молоком» — а потом доносила мужу, что она выходила из дому без спроса. Даже мать родная сказала «выйди замуж, будет тебе счастье» — и привела ее к этому чудовищу. — Где мы? — спросила она снова. — В Сеуле, — ответил Намджун, перестав удивляться, понимая, что здесь что-то не так. Тэхи почувствовала, что проваливается в пустоту. Сеул? Это ее Сеул? Нет, ее Сеул — это деревня с разбитыми дорогами, где живут в лачугах с земляными полами, а в центре — несколько каменных домов для богатых. А здесь... Она медленно повернула голову и посмотрела в огромное окно комнаты. Город. Нет. Не город. Нечто. Стальные башни упирались в небо. Стекла сверкали, отражая солнце. Она медленно встала и подошла к окну. По черным лентам дорог бежали цветные жуки — машины, тысячи машин. Люди шли по серым рекам тротуаров, такие маленькие, такие быстрые. Вдали что-то гудело, грохотало, свистело. Мир сошел с ума. — Нет... — прошептала она. — Этого не может быть. Я сплю. Я все еще в воде. Я умерла... И мир перед глазами потемнел. Колени подогнулись. Она падала, но не успела удариться об пол — сильные руки подхватили ее. — Я же говорил, — голос Намджуна донесся откуда-то издалека. — Нельзя вставать. Вы истощены до крайности... Он поднял ее на руки — легко, будто она ничего не весила — и отнес обратно на кровать. Укрыл одеялом. Погладил по голове — просто, по-отечески. — Тише, тише. Никто вас не тронет. Вы теперь под защитой закона. Закон. Тэхи хотелось зарыдать в голос. Какой закон защитил ее от мужа? Какой закон спас ее, когда она, истекая кровью, рожала на грязном полу в третий раз — мертвого мальчика, который так и не вздохнул? Какой закон не дал подонку выкинуть тельце сына в реку, как ненужный мусор? Но она молчала. Только сильнее прижимала к себе детей и дрожала. Врач подошел к двери, где стоял диванчик для посетителей, и взял пакет. Тэхи вцепилась в детей, готовая защищать их зубами и ногтями, если понадобится. — Привет, малыши, — Намджун улыбнулся. Не дежурно. Не как те мужчины на рынке, которые улыбались ей, но смотрели только как на кусок мяса. Нет. Он улыбался как... как человек, который любит детей. На щеках появились милые ямочки. Но она не доверяла. Никому. Он сел на почтительном расстоянии от них, словно чувствовал ее страх. Достал из пакета виноград… Зеленый… Темно-фиолетовый... Гроздья — огромные, сочные, каждая ягода как драгоценность. — Угощайтесь, — он протянул сладость детям. Джимин и Соми замерли. Они смотрели на виноград, как на колдовство. Они никогда не видели такого. Только однажды, год назад, соседский мальчик бросил им огрызок яблока — и те дрались за него, как волчата. — Мама? — прошептал Джимин, не сводя глаз с винограда. Тэхи замерла. Она ждала. Ждала подвоха. «Съешь — и я заберу у тебя детей». «Съешь — и ты будешь должна мне жизнь». — Иди сюда, котенок, — позвал Намджун Джимина. И тот не выдержал — сполз с кровати, подошел, взял ягодку. Засунул в рот целиком, едва не подавившись. — Эй-эй, медленнее, — засмеялся врач. — Кто же так ест? Ты же подавишься. Джимин жевал с закрытыми глазами, лицо его светилось таким чистым счастьем, что у Тэхи защемило сердце. Соми подбежала следом, выхватила сразу три ягоды и запихала в рот, давясь соком, который потек по подбородку. — Никто не забеёт? — спросил Джимин вдруг, поворачиваясь к доктору. — Никто ничего не заберет, — сказал Намджун, и голос его стал серьезным. — Скоро вам принесут кушать. Поэтому больше пока нельзя. Скушаете позже. А завтра я еще принесу. — Завтла? — переспросил Джимин, не веря своим ушам. — И клубнику, — Намджун достал прозрачную коробочку с ярко-красными ягодами, такими пахучими, что комната наполнилась сладким ароматом. Тэхи смотрела и не верила. Она видела на рынке виноград, но она никогда не могла позволить себе его купить, даже одну ягодку, а что такое клубника — она понятия не имела. А здесь ее детей угощают такой дорогой едой… Просто так, без платы? Такого не бывает. Этого просто не может быть в мире, где она живет. Но дети уже смеялись, перепачканные соком, а Намджун подхватил их на руки и подошел к окну. — Видите, вон ту высокую башню? — он показывал на стеклянный небоскреб. — Там живут очень богатые люди. А вон те красные жуки — это пожарные машины. Они тушат огонь. А вон там, за холмом, большой парк, где вас нашли. — А мы поетим? — спросила Соми вдруг. — Мама сказая, мы птицы. Тэхи вздрогнула. Сердце пропустило удар. — Полетим? — Намджун удивленно посмотрел на нее. — Куда? — Я не знаю, — тихо сказала Тэхи. — Я не... Она не договорила. Плечи ее затряслись. Слезы — нет, не слезы. Рыдания. Глухие, звериные, такие, что вырываются из самого нутра. Она закрыла лицо ладонями — чужими, большими, мужскими ладонями — и завыла… тихо... сдавленно. Потому что дети не должны слышать, как плачет мать… Но дети уже все поняли. Они бросились к ней, облепили со всех сторон. — Мама, не пачь. Мама, мама. Намджун молчал. Он поставил коробку с клубникой на тумбочку, отошел к двери, давая им минуту. А потом сказал тихо: — Я не знаю, что с вами случилось, Тэхи. Я не знаю, откуда вы. Но посмотрите на меня. Она подняла мокрое лицо. — Я клянусь вам, что вы в безопасности. Здесь нет мужчины, который причинит вам боль. Никто не заберет ваших детей. Я не знаю, что эти слова значат для вас сейчас, но у вас все будет хорошо. Тэхи смотрела в его глаза. И — впервые за много лет — не увидела там лжи. — Почему? — прошептала она. — Почему вы помогаете нам? Намджун помолчал. Потом улыбнулся — чуть виновато, чуть грустно. — Потому что мой сын нашел вас сегодня утром. И он сказал мне по телефону: «Папа, дети плакали. Я не мог пройти мимо». Я тоже не умею проходить мимо. Тэхи закрыла глаза. Небо не падало. Земля не разверзалась. Врач не требовал платы. Дети были здоровы, в тепле и, кажется, в безопасности. Может быть... может быть, она действительно умерла в тот момент, когда шагнула со скалы и попала в рай? Может быть, это — награда за тот единственный смелый поступок в ее жалкой жизни? А может быть… и она впервые за годы жизни выдохнула. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам, господин... — Просто Намджун, — мягко сказал он. — И вы никому ничего не должны. Тэхи не поверила его словам до конца. И долго еще не поверит. Но в этот миг — впервые в жизни — она позволила себе надеяться… ...В дверь снова постучали… В палату вошёл… МУЖ?