Ложные вёсны

— Мне не нужно отнимать твою мужественность, — тихо проговорил генерал, покрывая эхом своего голоса сырые каменные стены. — Напротив, Хулэй, если руководствоваться логикой лишения и преумножения мужественности… подобного рода общением, я преумножу в тебе ее.       Голос звучал без тени привычной зажатой насмешки, характерной для обычных стражников. Те проживали за столетия его заточения целые жизни, чтобы однажды их сменили очередные новобранцы. Хулэй пережил их всех — переживет ли этого генерала, сжимающего в руках шприц с толстой иглой?..       Золотой и по-странному теплый взгляд Цзин Юаня приценился к многострадальному телу волчьего вожака: все еще не сломленного, но на удивление покорно принимающего под кожу новую порцию снадобий альянса. Генерал принес их лично, не означало ли это, что Альянс нашел-таки способ уничтожить сердце, напитанное благодатью Яоши?..       Хулэй лишь фыркнул. — Ты уже не интересуешься, что тебе колят? — бесстрастно поинтересовался Цзин Юань, небрежно сжимая волчье бедро сквозь толстую шкуру, чтобы разогнать снадобье быстрей. — Я тоже не интересуюсь тем, что колят мне, Хулэй… Кто знает, быть может, на наше здоровье влияют одни и те же препараты. Уход за нашими телами, в конце концов, осуществляют одни и те же комиссии.       Хулэй, чувствуя, как хватка маленькой генеральской руки становится по-странному крепкой, глухо рыкнул, сразу же закашливаясь. Сухость в горле не позволила защитить себя даже раскатистым ревом. Пальцы генерала лишь глубже зарылись в его шерсть и пропустили ее сквозь долгим поглаживанием. Хулэй, собирая ничтожные силы тела, заморенного многолетним голодом и обездвиживанием, взвился. Лязганье цепей и кандалов показалось оглушительным, болезненно громким. Хулэй, поджимая уши, замер, дожидаясь, пока звон стихнет. Шерсть по всему телу вздыбилась, а во рту внезапно начинала вязнуть густая слюна. Хулэй сглотнул в попытке промочить пересохшее горло.       Генерал отпустил его, вальяжной походкой прошел по камере и прикатил ближе высокую лавку на скрипучих колесах. На неё обычно укладывали тело Хулэя, как на разделочную доску, чтобы крошечным фоксианам, людям и видьядхарам было удобней брать образцы крови, кожи, шерсти, органов. Чтобы они своими мелкими острыми пальцами и примитивными инструментами могли дотянуться до сердца, раскроить кожу груди, натягивая верхние и нижние лапы цепями так, что хрустели сухожилия… Но никогда прежде генерал не изъявлял желания мучить его самостоятельно.       Слюны на языке становилось так много, что Хулэй не успевал сглатывать. Край высокой лавки уперся ему в нижние лапы. Хулэй смерил генерала тяжелым взглядом. Который генерал ему вернул. — Знаешь, ты напоминаешь мне одного старого знакомого… — со вздохом сообщил генерал. И только теперь Хулэй нашел в себе силы рассеянным умом заметить, что никаких инструментов или оружия генерал не принес. Более того — он был один и не был одет в доспех, который Хулэй смутно на нем помнил. — От него также едва уловимо пахло Изобилием, — голос генерала стал тише, гуще, он потупил взгляд, сложил ладони в деликатный замок, — золото Яоши имеет странный травяной аромат, впитывающийся в кровь. Один раз вкусив его, никогда не спутаешь с чем-то еще. Ты, пожалуй, понимаешь как никто.       Присев на противоположный край лавки, Цзин Юань покачал головой. Хулэй лишь шумно вздохнул, вяло дергая бессильным хвостом. — Наша встреча — мой кропотливый секрет, — доверительно смерив Хулэя странным взглядом, произнес генерал, опершись на лавку кулаком. Наклонился ближе и втянул аромат Изобилия носом, прикрывая глаза. Его кадык дернулся, и он улыбнулся, будто проглотил нечто необыкновенно сладкое.       Хулэй чувствовал, что собственный запах начал густеть. Прежде он мог уловить лишь сырость собственного тела, ставшую почти стерильной за годы, проведенные без еды, воды, света и прочих мирских вещей, отделяющих волка от пленника. Впервые за столетия Хулэй узнал оттенок собственного запаха — густого, волчьего и, как заметила эта лысая обезьяна, изобильного милостью самих Яоши… Хулэй болезненно зажмурился от осознания контраста этих запахов. И от того, что Альянсу подобная перемена стоила одного укола. Впрочем, никто из местных палачей явно не изъявлял желания проявить сострадание и позволить существу побыть тем, кем оно всегда являлось. — Я думаю, ты не станешь держать обид, если я на один вечер разделю генеральские привилегии с тобой, — многозначительно изрек генерал, окинув Хулэя чутким взглядом — от нижних лап до кончиков ушей, — оценивая его так деловито, будто разглядывал фундамент будущего жилья. — Можешь пожелать чего угодно взамен. Мясо. Вода. Ваш чудной чай… Мясо может быть любым, кстати, — деликатно уточнил генерал, не теряя невозмутимости. — Когда я говорю — любым, я имею в виду именно то, что сказал.       Чудной чай… Кто же станет варить его? Лисицы, кривые руки которых не годятся даже для простейшего ручного ремесла? Неужели эти жалкие рабы, сменив прежнего хозяина на Альянс, могут еще знать, как варить степной чай, который тем вкусней, чем выше над юртой к небу вздымается его пар? Или его станут варить те жалкие сыны волчьего народа, предпочившие благородной смерти проживание в чужом храме и поедание капусты, моченой в соли, с рук генералов? Никто здесь не сможет сварить чудной чай. Так, как варила его для него Борте. Борте. Борте… — Информация, — просипел Хулэй, чувствуя, что в теле начинает сама собой горячиться кровь. Впервые ему вкололи нечто, сделавшее его более живым. Обычно, все живое, что успело в нем вспыхнуть за дни передышки, гасили. В его кровь вводили вещества, приносившие болезненное забытьё. Под их действием стиралось понимание того, где он находится и сколько лет прошло с тех пор, как он видел солнечный свет. И пил чай, сваренный любящей женой. — Информация?.. — удивился генерал. — Моя. Жена. — Совсем хрипло выдавил Хулэй. — Скучаешь по жене… — покачал головой Цзин Юань, милосердно перебивая старания Хулэя. То ли с искренним, то ли с издевательским пониманием.       Искренности Хулэй от него не ждал. В отличие от ответа. Любимая, луноликая Борте с шерстью, черней самой ночи, отливающая холодным серебряным блеском даже под розовой закатной звездой…       Глаза сами зажмурились в попытке прогнать Борте, возникшую перед глазами на фоне степных бескрайних пейзажей, но она проступала на изнанке век, — живая, красивая и гордая волчица… В груди разлилось тепло, навязчивое, горячее. Сентиментально ворочающееся. От желания увидеть ее, почувствовать ее запах еще хотя бы раз. Он смог бы с большей решимостью вытерпеть хоть еще семь сотен лет пыток и унижения ради одного-единственного вдоха, зарывшись носом в ее шерсть. — Я понимаю эти чувства, — сообщил генерал, внимательно рассматривая Хулэя, яростно распахнувшего глаза. — Может быть, в таком случае, сегодня утешусь не только я, — генерал лениво хмыкнул, не меняясь в лице. — Ин-фор-р-р-ма-ция, — рыкнул Хулэй. Шанс узнать о ней хоть что-то был так близко!.. Он непременно должен выдрать правду зубами. Никто прежде не вел с ним разговоров, не считая односторонних издевок, на которые реагировать было ниже его достоинства, спускаемого по стокам Дома Кандалов его палачами каждодневно. — С ней все в порядке. Хулэй. КММ в трогательной и совершенно идиотски очевидной надежде, что ты выберешься, давно выкупили ее и сдувают с нее пылинки, чтобы вернуть ее тебе за сотрудничество.       Хулэй оскалился, ощутив душевные силы раздражаться оттого, что о ней говорят как о рабыне. Как гордая Борте изменилась в неволе? Так же ли?..       От злости челюсти Хулэя до скрипа сжались. — Это не секрет, что КММ подставляют зад любому, кому есть что предложить. В последний раз Альянс даровал этому заду пинок, поэтому вопрос времени, когда они попытаются помочь тебе с побегом. И в какой из разов твоего так называемого тайного перемещения они решатся на эту помощь… Но пока ты гостишь на Лофу, — спокойно подвел итог Цзин Юань. С любопытством отметил, как от озвученных новостей бессильно завилял кончик волчьего хвоста, волоча тяжелую спутанную шерсть по шершавой поверхности каменного пола. — Ты еще помнишь, что значит быть волком?       Хулэй лишь смерил его презрительным взглядом. Очередным. Помнит ли лысая обезьяна о том, чем она является? Без титула и сомнительных привилегий, суть которых Хулэй понимал смутно. — Не смотри на меня так, — устало бросил Цзин Юань. — Мы все делаем лишь то, что должны, злодеев среди нас водится мало. — Мерзость изобилия, — выплюнул Хулэй, толком не зная, к чему желал подвести генерала. О чем напомнить. Голова становилась по-странному полной: впечатлениями, ощущениями, воспоминаниями, мыслями. Реальность, прежде болезненная и туманная, бросалась в глаза, органы чувств с каждой секундой отмечали местную тусклость, каждую из ее деталей: местные запахи, цвета, эти потемки и звуки, вибрацией трещавшие по водосточным трубам в стенах и снаружи. Глухое раздражение росло в волке от того, что это существо вообще общалось с ним, как со старым другом! — Среди списка непростительных мерзостей нет того, кто не заслужил в нем оказаться. Но едва ли они считают себя злодеями… — задумчиво вздохнул генерал. — Но я предпочитаю как можно реже тратить время на подобное, — Цзин Юань безрадостно фыркнул, деликатно облизнул губы, подбирая слово: — вольнодумство.       Вольнодумство… Хулэй помнил, как от одной жестяной трубы, наполненной нечистотами и кровью, он смог, навострив ухо, в гнетущей тишине расслышать разговор. Голоса видьдхары и этого генерала. Воспоминание было смутным, семь сотен лет слились в один долгий незаканчивающийся день. Понять, когда это было, и было ли вообще, было трудно, но генерал явно водил здесь с кем-то тайную дружбу. Явно имел пристрастие наведываться к мерзостям изобилия с разговорами. Если не с поцелуями. Внезапная, осознавшаяся Хулэем тяжесть в паху остановила поток мыслей. Семь сотен лет это тело не питало никакого интереса даже к самым смазливым из лисиц, посещавших его с новыми пытками, этот ум не был возбужден ни одной долгой мыслью. Семь сотен лет бессилия. Что вколол ему генерал?.. И чего хотел?.. — Что?.. — только и выкряхтел Хулэй, выпуская когти. И, коротко дергаясь, пытался справиться с рассудком, ставшим из туманного слишком ясным, быстрым и чутким. Теперь Хулэй мог чувствовать запах того, что генерал употребил перед визитом. Мясо. Он наелся жирным мясом. Ощутил запах масла, которым тот натер волосы. Даже невидимый запах хлопка, пропитавшегося солью пота генерала, что отказался от доспехов в этот визит.       Что из себя представляет он, волчий вожак Хулэй, если лысая обезьяна трется рядом с ним, не утруждая себя защитить хотя бы доспехами, не говоря уже о сопровождении?.. — Изобилие… — прошептал генерал одними губами, без звука. Снова в наслаждении прикрыл глаза, втянул носом запах, медленно разливавшийся по камере. Наслаждение генерала граничило с тоской, со страданием. Оттого происходящее казалось лишь страннее.       Тепло продолжало разливаться в теле. Только сейчас Хулэй понял, что впервые за несколько сотен лет ощутил способность выпустить когти. Слюны во рту стало так много, что язык вывалился из пасти сам, роняя на высокую лавку, стоявшую аккурат у его лап, густые подтеки. Таз сам качнулся вперед в попытке потереться о что-нибудь крепнувшим мужеством. Верхние лапы Хулэя сами собой сжались в кулаки. Генерала, поднявшего широкое, но мясное тело с лавки, хотелось сожрать. Жевать его живым, чтобы звуки сопротивления и страдания звучали в глотке. Чтобы Цзин Юань пальцами цеплялся за его шерсть в попытке не утонуть в пасти. Чтобы слишком жирный для генерала зад лопнул, сжатый его, Хулэя, клыками. Из горла вырвалось глубокое урчание — требовательное, ищущее. Крови. Плоти. Нижние лапы, поджимая когти, шумно оцарапали пол.       Генерал, напоследок окинув Хулэя долгим, тоже, казалось, ищущим, взглядом, невозмутимо влез на скамью обоими коленями. Уставившись на туловище Хулэя, на четвереньках подполз поближе. Ладонь попала аккурат в лужу густой слюны. Генерал, не думая, зачерпнул ее пальцами и погрузил их в рот, долго смакуя. Прикрыл глаза, в мучительном наслаждении хмуря брови, затем медленно поднял веки, посмотрев на Хулэя с таким аппетитом, будто ответно желал его поглотить. — На вкус он был похож. Разве это возможно?.. — нахмурился Цзин Юань, опуская взгляд в слюну. — Неужели Яоши настолько владеют плотью тех, к кому проявляют благосклонность? Кровь, пот… Сколько в плоти подданного Яоши присваивает и благословляет?.. — Проверь, — само собой вырвалось из глотки утробное рычание. Хулэй дернул тазом снова. Никакого дела до исканий генерала ему не было.       Генеральские руки нашли нехитрые завязки борисинских штанов. Теперь намерения Цзин Юаня были Хулэю предельно понятны. Он не ожидал, что долгожданная встреча с Борте будет предваряться чем-то подобным, но сейчас разумнее всего было позволить генералу делать то, что тот задумал. Чтобы предстать перед Борте тем, кто еще помнит, каково это — быть мужчиной. Затвердевший, но еще спрятанный в шерстяной мешочек член явно помнил, в отличие от самого Хулэя. Руки генерала щедро зачерпнули чужую слюну и принялись усердно смачивать показавшийся розовый кончик, к которому с пристрастием приникло генеральское лицо, вновь вдыхая запах Изобилия. Хулэй не смог сдержать смешка. Впервые в этой камере происходило нечто, кажущееся ему… — Смешно, — хриплым, раскатистым лаем озвучил мысль Хулэй, и звук этот, скованный каменными сводами Дома Кандалов, прозвучал жутко. — Лофу Сяньчжоу… Обитель новых господ и краденых рабов. И её великий защитник, лакающий слюну запертого, как вы говорите, чудовища…       И тут же, переждав тяжелую одышку, вызванную странными, почти подобострастными ласками и непривычным напряжением в теле, Хулэй сипло спросил: — Что, генерал, Древо Изобилия засохло, а корни его до сих пор гниют в твоей голове?.. Это означает, ты не был достоин лучезарного взора Яоши, — объяснил Хулэй, чувствуя, как внутри растет голод. Не тот, от которого слипается желудок. Но тот, от которого поджимаются яйца, вынужденные вспоминать о том, как хранить семя впервые за столетия.       Цзин Юань ничего не ответил. На его лице, обычно скрытом маской ленивого благодушия, проступила пугающая, слепая отрешённость. Пальцы, испачканные густым борисинским секретом, двигались методично, уверенно, раз за разом оглаживая рвущуюся наружу плоть волчьего вожака. Генерал дышал тяжело, шумно, жадно ловя ртом исходящий от Хулэя жар. Молча прижался губами к дырочке уретры — горячей и большой.       Это не был аромат нежного цветения Древа, какой когда-то оставался на генеральских подушках после шелковистых прядей павшего грешника-видьядхары. Это был запах самих корней древа, не цветов, — тяжёлый, мускусный, пропитанный потом, кровью бесчисленных опытов и едкой, животной сладостью введённого под кожу афродизиака. Но Цзин Юаню, похоже, было плевать. Морок Изобилия, так долго мучивший его изнутри голодом, наконец обрёл осязаемую, плотскую форму. Хулэй, знавший природу подобной тоски, наблюдавший ее на мордах тех, кто не смог принять дар Яоши, навис над генералом, скаля клыки. Из глубин его измученного, но вновь обретшего первобытную силу нутра поднималась тёмная, хищная гордость.       Пусть эти стены станут его могилой. Пусть он больше никогда не вдохнёт свободный ветер родных кочевий и не узнает, жива ли его ближайшая стая, его кровь, его Борте. Прямо сейчас вся его вековая ненависть и ущемлённое величие сузились до размеров этой лавки. Лысая обезьяна Альянса сама пришла в его клетку. Сама подставила своё широкое, налитое силой тело. И сама ублажает его. Яоши милостиво дают шанс опозорить наглое существо.       Рукам генерала, сильным, крепким, не знавшим голода, удалось вытащить желаемое из охотно отвечающего тела окончательно — вывалившийся член с набухающим узлом был настолько горячим, что от него шел пар. Кандалы на запястьях Хулэя оглушительно звякнули, впиваясь в старые шрамы, но он не почувствовал боли. Дурман стёр всё, кроме голода.       Металл оков натирал застарелые шрамы, удерживая его в полной неподвижности. Но Цзин Юаню и не нужно было, чтобы Хулэй двигался. Похоже, ему было достаточно послушно застывшей, раскаленной плоти, сочащейся густым животным соком. Генерал, стоя на коленях, подался еще ближе, зарываясь лицом в жесткую мокрую шерсть на стыке бедер Хулэя. Его пальцы все так же крепко сжимали тяжелую плоть, будто Цзин Юань боялся выпустить из рук сам запах Изобилия. Каждый выдох и вздох был глубоким, судорожным. Цзин Юань жадно вынюхивал пах волчьего вожака, ловя тяжелый, дурманящий мускус. Губы генерала, обычно сжатые в тонкую линию, теперь были влажными, приоткрытыми. Он с каким-то пугающим, благовейным бесстыдством приник лицом к тяжелым меховым мешочкам яиц, обдавая их горячим дыханием, а затем принялся усердно, размашисто лизать их, собирая языком стекающую по шерсти сверху слизь. — Вы можете ковать цепи толщиной со свою руку, с мою лапу, но вы всегда будете ползать у наших ног, вымаливая каплю нашей силы… Не говоря уже о псах-фоксианах… — сипел Хулэй, наблюдая за голодным языком генерала, жадно вылизывающего все, до чего дотягивается.       Хулэй дернул мордой, насколько позволял ошейник. Из его глотки вырвалось утробное, удивленное урчание. Лысая обезьяна Сяньчжоу сходила с ума прямо у его ног. Цзин Юань двигался выше, словно одержимый, не пропуская ни единого сантиметра. Его язык скользил по вздувшимся венам затвердевшего пунцового члена, слизывая смазку, перемешанную со слюной, а пальцы в это время упрямо раздвигали густой мех на животе борисинца. — Еще… — едва слышно прошептал Цзин Юань, и его пальцы вновь опустились вниз, усердно и быстро сжимая пульсирующий розовый кончик, заставляя обездвиженного вожака лишь яростно раздувать ноздри от неминуемо подступающей, дикой разрядки.       Упираясь ладонями в бедра Хулэя, он снова припал лицом к основанию его члена. Жадно слизал выступающую смазку, сгребая пальцами густую шерсть. Дернул ее так сильно, словно пытался вырвать этот запах вместе с кожей. Хулэй сверху мог лишь наблюдать за этой извращенной картиной. Из его пасти продолжала течь слюна, капая генералу на широкую спину, на плечи, пачкая форменные одежды Лофу, которые сейчас выглядели нелепо в этом грязном, сыром каземате. — Жалкая тварь… — насмешливо пророкотал Хулэй, и в этом звуке смешались злость, возбуждение и дикое, злорадное торжество. — Пей. Жри. Давай.       Цзин Юань словно услышал приказ. Розовый, горячий кончик снова коснулся его губ. Цзин Юань шумно, судорожно втянул воздух через нос, в последний раз проверяя этот аромат, а затем уверенно подался вперед, принимая чужую плоть в себя. Хулэй резко дернулся, насколько позволяли вбитые в каменный пол цепи. Железо жалобно звякнуло, из его глотки вырвался тяжелый рык — половина его затвердевшего члена исчезла в горячей, влажной глубине генеральского рта. Это было настолько дико и противоположно всему, что Хулэй привык ожидать от изнеженных жителей Сяньчжоу, что вожак на секунду оскалился, не зная, как реагировать. Но афродизиак, бурлящий в крови, быстро расставил все по местам. Мышцы таза борисинца непроизвольно сократились, толкаясь вперед в узкий, сжимающий плен чужого рта. Цзин Юань действовал методично — подавляя рвотный рефлекс от непривычно крупной, звериной анатомии, он обхватил губами ствол, двигая головой вперед и назад. Его язык усердно ходил по нижней стороне плоти Хулэя, слизывая выступающую смазку. — Привычки генералов Сяньчжоу, — вырвался насмешливый, густой лай Хулэя.       Смотреть на то, как верховный генерал Лофу, согнувшись в три погибели на грязной тюремной скамье, заглатывает его плоть, было извращенным, пьянящим удовольствием, не свойственным даже для сна. Хулэй чувствовал, как внутри него, подстегиваемая ритмичными движениями чужого рта, собирается сокрушительная, горячая волна. Вековое бессмертие, которое из него пытались выкачать местные ученые, сейчас концентрировалось в одной точке, готовое сорваться диким, неудержимым потоком прямо в глотку того, кого он не мог назвать даже недоброжелателем — не то что врагом.       Горло генерала судорожно сжималось, он откровенно давился, по его подбородку, пачкая воротник его одежд, текла смешанная со слюной густая смазка. Но Цзин Юань не отстранялся — напротив, каждый раз, когда его горло рефлекторно выталкивало плоть вожака, он упрямо, с глухим, влажным звуком насаживался обратно. Жадно сглатывал густой сок, глотал этот концентрированный дурман так, словно это была единственная влага посреди иссушающей пустыни его многолетней тоски. В его движениях не было изящества, не было даже привычной генеральской лени и сонливости — только первобытный, чистый аппетит. Жадность, с которой ходили его челюсти, выдавала генерала с потрохами: он был голоден, он истощал сам себя этой многовековой скорбью по запретному древесному аромату, и теперь пытался наесться впрок. Хулэй знал эту жажду, он жалел тех, кто не мог постичь Изобилия, не отдав любящим щедрые дары Яоши благоразумия.       Из горла вожака вырвался низкий, вибрирующий смешок, перешедший в тяжелый, снисходительный рокот. — Жадная сука… — Хулэй лениво повел тазом вперед, глубоко вбиваясь в судорожно сжавшееся горло генерала, заставляя того глухо замычать от нехватки воздуха. И наслаждения. Золотые глаза, затуманенные выступившей влагой, были полны почти пугающе честного восторга. — Сколько веков вы лаете на Изобилие… Сколько законов выписали, чтобы запретить его, выжечь, объявить мерзостью…       Цзин Юань судорожно дернул плечами, его пальцы, намертво вцепившиеся в жесткий мех на бедрах Хулэя, побелели от напряжения. Ему явно не хватало сил: дыхание сбилось, грудь ходила ходуном, а мышцы челюсти сводило от непривычной, тяжелой работы. Но этот снисходительный, издевательский тон вожака, казалось, лишь подстегнул его. Генерал зажмурился, по его ресницам пробежала дрожь, и он, издав влажный, давящийся звук, еще глубже заглотил пульсирующий ствол, упрямо игнорируя торжество запертого в кандалах хищника.       Хулэю нестерпимо, до скрежета клыков хотелось порвать своим налитым естеством эту жадную, задыхающуюся пасть, пробить налившимся, прилипающим к чужому подбородку узлом горло. Подстегнутый ядом афродизиака, вожак не стал отказывать себе — его скованный по нижним лапам цепями таз начал двигаться сам, мощно подмахивая навстречу движениям. Он стал умышленно, грубо засаживать ствол слишком глубоко, прямо в судорожно сжимающееся горло генерала, стремясь выбить из этой лысой обезьяны слезы и скулёж. Цзин Юань от такого напора умерил пыл. Поняв, что рискует просто задохнуться под тяжелыми, неконтролируемыми толчками волчьего вожака, генерал осторожно отстранился, с влажным чмоканьем подавшись назад.       Его подбородок блестел от густой смазки, а дыхание перехватило, но на лице по-прежнему застыла пугающая, холодная невозмутимость. Хулэй, шумно раздувая ноздри, наблюдал, как Цзин Юань медленно сменил положение, поворачиваясь задом. Тяжелая ткань генеральских брюк с глухим шорохом скользнула вниз, обнажая широкие, налитые бедра. Генерал принял покорную позу — отвратительную, по мнению Хулэя, для мужчины. Пальцы одной руки уперлись в скамью, другой же, блестящей от выделений, тронул пульсирующий член борисинца, примеряя его к собственному телу.       Тяжелое рычание Хулэя словно сгустило воздух в камере. Он почувствовал, как тесное кольцо мышц осторожно сомкнулось вокруг него, натянулось до предела и с влажным, тугим скольжением впустило внутрь. Цзин Юань замер на долю секунды, его широкая спина судорожно выгнулась, а пальцы с такой силой впились в края лавки, что под ногтями заскрипело дерево. Хулэй плотоядно оскалился, из его пасти прямо на спину генерала упала густая капля слюны — он ощущал, как чудовищный объем его плоти буквально распирает изнутри, натягивает стенки до предела. Обычный изнеженный человек от такого напора уже бы принялся скулить. И сломался. Но Цзин Юань лишь глухо, утробно рыкнул сквозь зубы и упрямо толкнулся назад, засаживая борисинский горячий член внутрь еще глубже.       Хулэй уловил момент, когда Цзин Юань насадился почти наполовину, и снова, по-собачьи мощно, подмахнул тазом ему навстречу. Кандалы оглушительно лязгнули — генерал сорвался на хриплый, давящийся стон. Почти капризный, звучащий из его громогласных уст так забавно, что Хулэй снова не сдержал насмешливого рыка. Его тело судорожно задрожало, а внутренности сжались так плотно, что у волка от хлынувшего к голове удовольствия потемнело в глазах. Цзин Юань раз за разом подавался назад, насаживаясь на неподвижную борисинскую плоть, и каждый раз из его груди вырывался рваный стон, который он пытался давить в собственный кулак. Обильная смазка и густой секрет, щедро размазанные по телу, хлюпали и брызгали от каждого толчка, марали Хулэю шерсть на животе, стекали по бедрам Цзин Юаня на деревянную лавку. Человеческое нутро принимало этот чудовищный объем с трудом — волчий вожак отчетливо чувствовал, как узкие мышцы генерала буквально трещат, растягиваясь до предела, но сухая эластичность Изобилия спасала его от ран. Цзин Юань упрямо не сбавлял темп, продолжая насаживаться глубже. Хулэй не отказал ему в агрессивной помощи — и чем глубже он проникал, тем меньше в генерале оставалось пыла насаживаться самому, его ноги сводило судорогой. — Вся эта великая, стерильная цивилизация, вся их хваленая Комиссия с ее законами, праведностью и запретами… — сипел Хулэй, не в состоянии разобрать, внимает ли его голосу Цзин Юань. Тот раздвигал ноги шире, пытаясь изабвиться от белых волос, попавших ему в рот. — Прямо сейчас Альянс Сяньчжоу в лице своего генерала стоит на коленях в грязи. Я еще насажу вашу империю, проверну ее на своем борисинском члене и стратеги Сяньчжоу ничего не смогут с этим поделать, кроме как послушно глотать и давиться... совсем как ты.       Несмотря на удерживающие Хулэя цепи, он улучил момент, когда Цзин Юань в очередной раз подался назад, и резко подмахнул тазом навстречу. Борисинское естество с глухим, чавкающим звуком вошло до упора, вбиваясь в самый тупик генеральского тела. Генеральские локти подкосились, и Цзин Юань едва не рухнул лицом в скамью, удерживаясь лишь на многолетней выдержке. Его пальцы содрали щепки с краев лавки, а изнутри уже пульсировала новая порция липкой, горячей смазки, рекой хлынувшая по бедрам. — С лысой обезьяной утомительно проводить хоть мгновение в подобном… Не способной вынести свободного мужчины… — прорычал Хулэй больше гневливо, чем возбужденно. — Слабые, жалкие, лысые, словно черви на прикорм мелкому зверью…       У основания плоти Хулэя стремительно разбухал тугой узел, с упругим сопротивлением вдавившийся в горячую тесноту тела Цзин Юаня. Волчья анатомия взяла свое. Узел увеличивался в размерах прямо внутри генерала, безжалостно распирая его стенки и заставляя застыть в этом болезненном, унизительном положении. Генерал глухо, отчаянно замычал, чувствуя, как его закупорили изнутри, лишая малейшей возможности сдвинуться или слезть. Пространство внутри него было забито до отказа, растянуто до предела. Хулэй, чувствовал возбуждение напополам с отвращением — слабое никчемное существо лежало под ним, вскинув зад. Существо, не годящееся в мужчины, но и не способное сравниться с борисинской женщиной, что была втрое сильней, втрое выносливей, втрое темпераментней. Дух свободы, милость Яоши, тепло шерсти. Хулэй вспоминал, каково это — обладать своей женщиной на мягких шкурах под куполом шатра, чувствовать родное тепло и знать, что твоя стая сильна и плодовита…

      Это должно было принадлежать ей. Каждая капля этого горячего, густого семени, каждая вспышка звериной силы должна была согревать чрево Борте, продолжая великий ханский род.

      Хулэй отдал бы все сокровища, награбленные у Сяньчжоу, всю кровь и плоть местных предателей, чтобы прямо сейчас держать на узле свою волчицу. Мысли о гибкой, темной спине завладели Хулэем окончательно, и он мощными, толчковыми порциями начал изливаться глубоко внутрь Цзин Юаня. Семя хлестало огромными, густыми струями, мгновенно заполняя внутренности до краев.       Хулэй прикрыл глаза, шумно и рвано выдыхая сквозь стиснутые клыки. Напряжение в паху медленно спадало, но раскаленный узел внутри генерала все еще держался крепко, пульсируя тяжелыми, размеренными толчками. Хулэй отчетливо чувствовал каждым нервным окончанием, как плотно, до судорожного трепета, чужие внутренние мышцы обхватили крепкую расширившуюся плоть, пытаясь справиться с непомерным давлением и удержать внутри всю эту колоссальную, обжигающую массу свежего семени.       Влага между их бедрами остывала неохотно. Густая смазка, перемешанная со слюной и потом, хлюпала при малейшем, даже самом незначительном движении повязанного им Цзин Юаня. Генерал больше не пытался двигаться — он просто висел на чужой плоти, тяжело и свистяще утыкаясь лбом в край лавки, пока его тело непроизвольно содрогалось, принимая и впитывая каждую каплю борисинского Изобилия. — Ты понимаешь, сколь мало это значит?.. — глухо, с одышкой спросил генерал. Покачивая задом, заставляя плоть внутри проворачиваться, болезненно для обоих в той же степени, что и приятно.       Из глотки Хулэя вырвался низкий, вибрирующий рокот, перешедший в тяжелый, глумливый смешок. Боль от провернувшегося внутри чужого нутра узла лишь сильнее разожгла его борисинскую гордость. — Это значит ровно то, что прямо сейчас ты под завязку набит моей спермой, — пророкотал вожак, скаля клыки прямо над растянутым его узлом генералом. — Твоя Комиссия может выдумывать законы и резать меня на операционных столах сколько угодно. Но ты, их великий защитник, стоишь передо мной раком и послушно удерживаешь в себе то, за что твои же солдаты казнят любого без суда. Я вижу перед собой правду, которую мой народ наблюдал тысячелетия…       Генерал тихо, сдавленно усмехнулся. Свистяще вздохнул. — О, Лань, постельные разговоры с тобой все равно что общение с актером, что играет тебя в иммерсиях… Неудобные звери, потому вас и оставили ни с чем. Не умеете быть гибче и обходительней, закрывать за зубами свою правду, — пробормотал Цзин Юань без всякой насмешки. — Когда-нибудь я закрою за зубами твою голову, — осклабился Хулэй. — И голову твоего ребенка. Если ты способен выпускать семя, а не только принимать его… Это больше двух холодных членов видьядхар?..       Теперь уже Цзин Юань усмехнулся с явной эмоцией. Странной и неуловимой для перегруженного обострившимся восприятием происходящего мозга Хулэя.       Когда узел наконец ослаб, возвращая плоти прежние очертания, Цзин Юань медленно, с влажным, тягучим звуком отстранился. Изголодавшееся генеральское нутро неохотно отпустило борисинца, и по бедрам тут же лениво потекли излишки густого семени, смешанного со смазкой. Генерал тяжело дышал, его плечи ходили ходуном от усталости, а пальцы, побелевшие от долгого напряжения, едва удерживали равновесие на краю деревянной скамьи. Хулэй снисходительно наблюдал за этой изнуренной фигурой, глумливо оскалив клыки.       Не произнося ни слова, Цзин Юань поднялся на затекших ногах, натянул на поясницу свободные штаны и потянулся к съехавшим вниз штанам Хулэя. Смотреть на то, как верховный главнокомандующий Лофу, согнувшись, бережно и неторопливо натягивает грубую ткань обратно на его покрытые жесткой шерстью бедра, было отдельным извращенным удовольствием. Пальцы генерала, все еще скользкие от выделений, уверенно затянули завязки на поясе, пряча ослабшее естество обратно в мех и убирая последние видимые следы их встречи. — ...правда, я думал, ты выберешь мясо, — хриплым от стонов голосом пробормотал на выходе из камеры Цзин Юань, окинув Хулэя напоследок самым простодушным взглядом. Он помолчал, упираясь рукой в тяжелую металлическую дверь. — Я не уверен, что мы говорили об одной и той же Борте. Но тебе, похоже, подойдет любая…       Только и сказал Цзин Юань, запирая за собой тяжелой дверью оглушительный волчий рев.