Всё не то чем кажется

Щелчок входного защёлкивающегося замка эхом отозвался в пустой, погружённой в полумрак квартире. Зип и Эдвард ушли, оставив за собой тяжёлый шлейф неловкости и страха. Мрачная музыка из отцовской колонки продолжала давить на барабанные перепонки, заполняя углы комнат тягучими, депрессивными текстами о безысходности и конце пути. На стене в гостиной всё так же уродливо висела безумная надпись, а на кухне, привязанный к тяжёлому деревянному стулу, сидел Эбби. Его руки были наспех перетянуты Оливером, и сквозь тонкую белую ткань марли уже проступали свежие, быстро растущие бурые пятна. Оливер остался стоять в тёмном коридоре. Он опёрся спиной о косяк, закрыл глаза и тяжело, прерывисто перевёл дух. Его сердце колотилось где-то в районе горла. Парень запустил дрожащие пальцы в свои волосы, пытаясь осознать, что всё это происходит наяву, а не в каком-то кошмарном сне. Ещё пару часов назад он был королём школы, наглым хулиганом, который ломал чужие жизни ради весёлого смеха Зип и одобрения Эдварда. А сейчас он караулил парня, которого сам же едва не загнал в могилу. Засунув руки глубоко в карманы худи, Оливер медленно прошёл на кухню. Шаги глухо отзывались на старом линолеуме. Он выдвинул стул, стоявший напротив Эбби, и сел. Между ними был только кухонный стол, заставленный открытыми банками газировки, полупустыми пачками чипсов и сухариков — остатками этой жуткой, сюрреалистичной «вечеринки». Несколько минут они просто молча смотрели друг на друга. Эбби смотрел исподлобья, сквозь растрёпанные пряди волос. Его взгляд был абсолютно пустым, разбитым, безжизненным — в нём не осталось ни злости, ни обиды, только бесконечная усталость человека, у которого отняли последний шанс на покой. Оливер же выглядел дико измотанным. Вся его напускная крутость, дерзость и наглость испарились, оставив лишь растерянного подростка, которому было искренне, до тошноты паршиво. Анатомия вины — Ну и зачем? — наконец нарушил тишину Оливер. Его голос прозвучал неестественно глухо, полностью лишившись привычной издевательской интонации. — Реально решил выпилиться? Из-за предков, которые тебя даже не любили? И... из-за нас? Эбби молча дёрнул скованными плечами. Верёвки, которыми его привязали, больно врезались в кожу сквозь толстовку, но он даже не поморщился. Физическая боль для него уже давно стала слишком привычным фоном, чтобы обращать на неё внимание. — Тебе не понять, — тихо, почти шёпотом ответил Эбби, глядя куда-то мимо лица Оливера, в пространство между банками с колой. — Ты думаешь, дело только в них? Дело во всём. В этой серой дыре, в тупых стенах школы, в вечном страхе перед Циркуль... в тебе. Ты ведь сам говорил мне сегодня у шкафчика, помнишь? «Ты жалок, Эбби. Почему ты ещё не умер? Вот бы тебе двойка попалась сегодня, чтобы ты сдох». Я просто сидел здесь, думал обо всём этом... и решил сделать то, чего вы все так хотели. Чтобы я просто исчез и больше не мозолил вам глаза своим существованием. Оливер на секунду зажмурился, и на его лице промелькнуло явное, острое отвращение к самому себе. Одно дело — швырять ботаника в коридоре ради забавы и авторитета перед толпой, и совсем другое — сидеть в квартире, пропахшей кровью этого самого ботаника, и понимать, что твои собственные слова, сказанные ради глупого стёба, чуть не отправили человека на тот свет. Слова имеют вес. И сейчас этот вес мёртвым грузом давил Оливеру на грудь, мешая дышать. — Мало ли что я говорил, придурок, — Оливер резко поднялся со стула, едва не опрокинув его. Он быстрыми шагами подошёл к отцовской колонке и со злостью нажал на кнопку выключения. Музыка оборвалась на полуслове. В квартире воцарилась давящая, звенящая тишина, в которой было слышно только хриплое дыхание Эбби и далёкий гул затихающего за окном дождя. Оливер вернулся к столу, но садиться не стал. Он опёрся ладонями о край, нависая над Эбби. — Мы хулиганы, Эбби. Мы бьём тех, кто не может дать сдачи, потому что сами тупые, агрессивные малолетки, которым просто заняться нечем в этой долбаной школе. Но мы не убийцы, понимаешь ты это своей башкой или нет?! Мы не заставляем людей вскрываться! Ты вообще соображал, что делал? Ты позвал нас, прислал эти анонимки, чтобы мы пришли и нашли твой труп? Чисто чтобы повесить это на нас и сломать нам жизнь? Это твоя месть такая была?! — Я позвал вас, потому что мне некого больше звать! — Эбби вдруг сорвался на хриплый, надрывный крик. Его тело затряслось, а из глаз снова хлынули слёзы, прокладывая дорожки по испачканному лицу. — У меня никого нет! Вообще! Слышишь?! Родители сдохли где-то на трассе, им и при жизни-то было на меня плевать. Друзья в классе? Да они трусы! Они отворачиваются и смотрят в пол каждый раз, когда вы зажимаете меня в углу коридора! Всем насрать, жив я или сдох! Вы... вы были единственными, кто замечал меня каждый день! Пусть через побои, пусть через унижения, подножки и синяки... Но вы были единственными людьми в этой проклятой жизни, кому было не всё равно, приду я сегодня на уроки или нет! Вы были моей единственной связью с этим миром! Очищение Оливер застыл как вкопанный. Эти слова ударили по нему сильнее, чем любая, даже самая жёсткая драка в его жизни. Он осознал всю пугающую, жуткую глубину одиночества парня, который сидел перед ним. Эбби настолько одичал и привык к боли, что даже издевательства хулиганов посчитал за какое-то подобие человеческого внимания, просто потому что другого внимания он никогда в жизни не видел. Оливер тяжело, шумно вздохнул. Вся злость из него выветрилась, оставив только липкое чувство вины. Он медленно опустился на корточки прямо перед стулом Эбби. Его пальцы потянулись к тугим узлам верёвки. — Прости, — тихо, едва слышно произнёс Оливер, не поднимая глаз. Он аккуратно распутывал верёвку, стараясь не задевать повреждённые руки парня. — Прости за шкафчики. За подножки. За то, что порвали твою тетрадь на прошлой неделе. За всё. Мы реально вели себя как конченые, безмозглые твари. Верёвки наконец ослабли и тяжёлыми кольцами упали на линолеум. Эбби медленно, с трудом поднялся со стула. Его ноги подкашивались, тело била крупная дрожь. Он начал разминать затёкшие плечи, испуганно и с полным недоверием уставившись на Оливера. Эбби ждал, что это какая-то новая, изощрённая шутка, что Оливер сейчас рассмеётся, толкнёт его обратно или позовёт ребят. Но Оливер просто стоял рядом — бледный, серьёзный и непривычно тихий. — Нам нужно нормально обработать твои руки, — Оливер кивнул на бинты, которые уже наполовину пропитались кровью. — То, что мы намотали с Эдвардом в панике — это полная херня. Где у вас аптечка? — В ванной... в верхнем шкафчике за зеркалом, — тихо ответил Эбби, всё ещё не веря в происходящее. Оливер ушёл в ванную и вернулся через минуту, неся в руках пластиковую коробку с перекисью водорода, ватой и рулонами чистого бинта. — Садись обратно, — скомандовал он, подвигая стул. Эбби послушно сел. Оливер аккуратно взял его левую руку и начал осторожно срезать старый, грязный марлевый слой. Когда бинт был снят, Оливер внутренне содрогнулся. На предплечье Эбби живого места не было. Помимо сегодняшних глубоких порезов, вся кожа была покрыта сетью старых, побелевших шрамов. Эбби резал себя уже давно. Месяцами. Может, годами. И никто вокруг — ни учителя, ни родители — этого не замечали. Или просто не хотели замечать. Оливер открыл бутылочку с перекисью и плеснул на раны. Белая пена мгновенно зашипела, разъедая кровь. Эбби резко вскрикнул от жгучей боли и попытался отдёрнуть руку, но Оливер крепко, хотя и на удивление мягко, удержал его за запястье. — Терпи, Яблочный. Сам это устроил, теперь терпи, — негромко сказал Оливер, аккуратно промакивая раны ватным диском. — Сейчас забинтуем нормально, и всё заживёт. Главное — сухожилия не задел, дурак. Ещё бы пара миллиметров, и остался бы калекой на всю жизнь. Эбби молча кусал губы, уткнувшись взглядом в колени. Боль от перекиси немного отрезвила его туманные мысли. — Мои родители... — вдруг тихо заговорил Эбби, нарушая тишину кухни. — Они никогда не хотели, чтобы я вообще рождался. Мать постоянно орала, что я сломал ей карьеру, а отец... отец просто игнорировал меня, словно я пустое место. Квартира большая, но мы неделями могли не разговаривать. Они уезжали на эти свои «заработки», оставляли мне пару тысяч на еду и пропадали на месяцы. Когда этот мужик позвонил из полиции и сказал, что их больше нет... Я сначала ничего не почувствовал. А потом меня накрыло. Я понял, что теперь я вообще один в пустом мире. Что эта квартира — моя тюрьма. Оливер молча слушал, методично и плотно накладывая чистый бинт на руку Эбби. Он завязал аккуратный узел и принялся за вторую руку. — У меня дома тоже не сахар, — неожиданно поделился Оливер, наливая перекись на второе предплечье. — Отец бухает каждый выходной, а мать делает вид, что ничего не происходит, и вечно пропадает у подруг. Им на меня насрать, если честно. Главное, чтобы в полицию не загремел и из школы не вылетел. Поэтому я и торчу в этой компании с Зип и Эдвардом. Мы держимся вместе, потому что дома мы никому не нужны. Но то, что мы вытворяли с тобой... Это нас не оправдывает. Мы просто срывали свою злость на том, кто казался слабее. Оливер закончил бинтовать вторую руку и убрал медикаменты обратно в коробку. — Ну вот и всё. До свадьбы заживёт, — попытался слабо пошутить он, но улыбка вышла натянутой. Призраки прошлого Оливер огляделся по сторонам. Атмосфера на кухне по-прежнему была гнетущей из-за разбросанных вещей. — Так, — Оливер решительно поднялся. — Нам нужно убрать всё это дерьмо. Если ты оставишь комнату в таком виде, ты каждое утро будешь просыпаться и вспоминать этот кошмар. Пошли. Они перешли в спальню Эбби. На полу валялись окровавленные обрывки старых бинтов, простыня на кровати была испачкана тёмными пятнами, а на тумбочке всё ещё лежало то самое злополучное лезвие, тускло поблёскивая в свете люминесцентной лампы. Оливер первым делом подошёл к тумбочке, взял лезвие, завернул его в кусок бумажного полотенца и без жалости швырнул глубоко в мусорное ведро. — Чтобы я этой херни в твоём доме больше не видел, понял? — строго сказал он. Эбби лишь послушно кивнул. Они вместе начали стягивать испачканное постельное бельё. Эбби притащил из ванной чистый комплект, и они в четыре руки застелили кровать. Затем Оливер взял тряпку и тщательно отмыл пол у кровати от капель крови. Работа руками немного отвлекла их обоих, сбивая лишнее напряжение. Когда со спальней было покончено, они вернулись в гостиную. На стене всё так же красовалась жуткая фраза: «ПРАЗДНИК В ЧЕСТЬ СМЕРТИ РОДИТЕЛЕЙ». — Давай снимай этот бред, — Оливер кивнул на стену. — Пока у меня окончательно крыша не поехала от твоих дизайнерских решений. Эбби подошёл к стене и начал срывать картонные буквы одну за другой. Оливер помогал ему, сминая картон и выбрасывая его в большой чёрный пакет для мусора. Туда же отправились все нераспечатанные пачки чипсов и пустые банки из-под газировки. Через полчаса квартира приняла свой обычный, нормальный вид. Безумная «тусовка» была ликвидирована. Часы бессонницы Время близилось к двум часам ночи. Дождь за окном полностью прекратился, оставив после себя лишь тяжёлую, влажную прохладу и редкий стук капель по жестяному отливу. Оливер выключил свет во всей квартире, оставив гореть только тусклую настольную лампу в гостиной. Эбби лёг на диван, укрывшись старым пледом. Он устал так сильно, что его глаза закрывались сами собой, но стоило ему погрузиться в полусон, как перед глазами вспыхивали кошмары: разбитая машина родителей, лицо Оливера у шкафчика, окровавленные руки и крик Зип. Он резко вздрагивал, открывал глаза и тяжело дышал, садясь на диване. Оливер сидел в глубоком кресле напротив, поджав под себя одну ногу. Заметив, что Эбби снова подскочил в холодном поту, он вздохнул. — Не спится? — тихо спросил Оливер. — Не могу... — Эбби спрятал лицо в ладонях, утыкаясь в свежие бинты. — Стоит закрыть глаза, и мне кажется, что всё это продолжается. Мне страшно, Оливер. Завтра нужно возвращаться в школу. Мне придётся врать всем про родителей. А если Мисс Циркуль заметит мои руки? Или если она решит устроить тест, а я вообще ничего не соображаю? Она ведь убьёт меня. Ты же знаешь, какие тут правила. У нас в школе за двойки реально уничтожают. Оливер поднялся со своего кресла, подошёл к окну и приоткрыл створку. В комнату ворвался свежий, прохладный ночной воздух, пахнущий мокрым асфальтом и землёй. Оливер достал из кармана пачку сигарет, выудил одну и чиркнул зажигалкой. Огонёк на секунду выхватил из темноты его сосредоточенное лицо. Оливер сделал глубокую затяжку, выпустил струю дыма в окно и повернулся к Эбби. — Слушай меня сюда, Яблочный, — твёрдо, без тени сомнения произнёс Оливер. — Завтра мы пойдём в школу вместе. Прямо через главные ворота, плечом к плечу. Зип и Эдвард уже всё поняли, они к тебе близко не подойдут с какими-то шутками. А если кто-то другой из параллельных классов попробует раскрыть рот в твою сторону — я лично сломаю ему челюсть. Эбби поднял голову, уставившись на курящего хулигана. — А Циркуль? — тихо спросил он. — Что делать с ней? — С Циркуль я разберусь, — Оливер стряхнул пепел за окно. — Скажу ей, что ты помогал мне с каким-нибудь проектом или что мы вместе готовились. Если она попробует на тебя наехать, я переключу внимание на себя. Мои предки отваливают школе кучу денег на ремонт, так что меня она сразу трогать не станет. Ты под моей защитой, Эбби. Я даю тебе слово. Больше никто в этом здании тебя пальцем не коснётся. Эбби внимательно всматривался в силуэт Оливера у окна. В его груди впервые за этот бесконечный, кошмарный день вместо леденящей пустоты и паники зародилось какое-то новое, тёплое чувство. Это было странно, дико и непривычно, но он понимал — Оливер говорит это абсолютно искренне. Тот парень, который сегодня утром издевался над ним у входа, остался там, в прошлом. Сейчас перед ним стоял человек, который добровольно вызвался охранять его жизнь. — Спасибо... — едва слышно прошептал Эбби. — Да ладно, брось, — Оливер затушил окурок о подоконник и выбросил его на улицу. Он закрыл окно и вернулся к своему креслу. — Давай спи. Тебе нужны силы. Завтра будет тяжёлый день, и нам обоим нужно быть в форме. Эбби снова лёг на диван, натянув плед до самого подбородка. На этот раз кошмары не пришли. Под мерный, монотонный стук настенных часов в гостиной его сознание наконец расслабилось. Парень провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений. Оливер так и остался сидеть в кресле. Он не спал всю ночь, внимательно прислушиваясь к каждому шороху и к ровному дыханию Эбби. Он караулил его сон, как верный пёс, до тех самых пор, пока за окном небо не начало медленно окрашиваться в первые холодные, но уже чистые лучи утреннего солнца. Длинная, страшная ночь подошла к концу, а впереди их ждала новая, совершенно другая жизнь.