Аллергия

Солнце, затянутое катарактой, медленно поднималось из-за плоского горизонта, холодными лучами цепляясь за макушки обнаженных деревьев. Сентябрьский холодный ветер запрыгивал под шифер опустевших домов и в окна, которые как черные обугленные глазницы смотрели пустым взглядом на поросшее борщевиками поле. Раннее утро утопало в сером тумане и где-то вдали тяжелые волны с протяжным грохотом врезались в камни и тут же откатывались назад только затем, чтобы снова разбиться об острые углы скал. Запах ржавого металла, помёта и гнилой травы кружили в воздухе, пробираясь в ноздри и оседая в легких – всё вперемешку с горечью никотина от яблочных сигарет. – Ты же помнишь, как нам возвращаться? Спрашивает Тэнэ не оборачиваясь. Они идут по плохо вытоптанной тропинке, заклеенной грязными чернильными лужами, и плетутся, кажется, чуть больше вечности по этому отчуждённому заброшенному пустырю. Город предрассветной суетой сопит смрадным дыханием им в спины и от него хочется укрыться. Раствориться в черном смольном дыме. Сбежать. Не помнить дороги домой. Потому что там жизнь вокруг безостановочно бурлит, надуваясь громадными пузырями, лопается и жжет кожу горячими каплями беззаботной радости, вызывая аллергическую реакцию. И в этом всеобъемлющем океане Келлерман вдруг оказался один, без шанса быть замеченным или спасенным. Его течением унесло слишком далеко, чтобы было возможно вновь прибить к берегу и волнами задушить бытовой суетой. Теперь он – в точке Немо, где невозможность докричаться до мира стала проклятьем, а монстр Лавкрафта червем высасывает силы. Но эти ощущения – всего лишь результат надвигающейся сессии, нескончаемой домашки, тестов, гормонов, социальных сетей, политики, новостей, озоновых дыр, весны и красивых-бледных-холодных губ. Ктулху бьет хвостом по дну – Келлерман спотыкается и кровь металлическим грохотом бьет по голове. Перед его глазами внезапно появляется ладонь в царапинах. – Я уже вижу маяк. Не отставай. – Кениг переплетает их пальцы. – И под ноги тоже смотри. Шуршащий голос и холодная ладонь больше не действовали как панацея, но как яд, разливающийся по телу убийственной негой, провоцируя отёк Квинке. Солнце, похожее на вечный взрыв, наполовину вылезло из-за горизонта и своим циклопным глазом цеплялось за землю. – Замерз? Келлерман шмыгнул носом и сжал ледяную ладонь сильнее. – Ни капли. – Я понял. Кёниг всунул их сцепленные руки в широкий карман своей олимпийки и они пошли дальше, плечом к плечу шагая по грязной тропинке, которая вела к маяку, что светил ярче, чем глаз Ра.

***

Ржавчина от перил маяка коричневыми ошметками прилипала к ладоням, неприятно царапая кожу металлическими заусенцами. Винты и гайки покрылись вековой чернотой, а некоторые и вовсе отсутствовали. Они шли по пятам друг за другом и от незнания за что держаться, не расцепляли переплетенные руки, надеясь, что такая иллюзия безопасности сработает. И что, если они упадут и острые скалы вопьются им в грудь, они выживут. Каждый тщательно выверенный шаг заставлял винтовую узенькую лестницу скрипеть, как старую кошёлку, и плесневелая древесина, поросшая мхом, набухла так, что каждая ступень вот-вот норовила проломиться. Чайки вторили этому скрипу и нежились в холодных порывах ветра, пролетая со свистом над головами. Блеклое солнце потихоньку восходило на пьедестал и разгоняло тьму жиденьким холодным светом. Маяк светил пепеляще-оранжевым пламенем. – Как на такой развалюхе ещё работает лампочка? Крикнул Келлерман в спину Тэнэ: шум разъяренных волн, которые брюхом налетали на камни, закладывал уши и писк чаек не позволял слышать ничего, кроме собственных мыслей. – Что? – крикнул Кёниг из-за спины. – Какая дамочка? Они стояли на небольшом лестничном островке и Тэнэ, сгорбившись в три погибели, тщетно пытался повернуть облупленную ручку двери. – Дай мне. Келлерман ногой ударил по разбухшему от влаги дереву. Громкий стук – дверь с грохотом отворилась и ударилась о стену. – Эффективно. – Кёниг зашел внутрь и скрипучий пол застонал. – Дверь прикрой. Если она, конечно, с петель не слетела. Внутри мелкая комнатушка пропахла гнилью, водорослями и сыростью. На потолке круглое отверстие, ведущее наверх и некогда имевшее лестницу, пустым ореолом висело над макушками. В углу валялись стеклянные бутылки из-под водки-пива-виски и прочего изысканного пойла. Замасленный плед рядом лежал скромным мятым комком рядом. – Здесь ахуеть как холодно. – пробурчал Келлерман, усаживаясь в позе лотоса на любезно предоставленный кем-то плед. – Мы закоченеем тут. Кёниг спустил с плеча рюкзак, потер руки и дунул в лодочку из ладоней. И вправду было зябко. – Встань, я свою кофту постелю под низ. – Тэнэ кивнул головой в сторону друга. – Яйца отморозишь. – Чтобы потом тебя от артрита или радикулита лечить? Посмотри на наш поток – уж лучше за здоровьем проследить лишний раз, только бы к таким врачам не ходить. – Встань. Твоей кофтой накроемся. Не подерёмся.

***

Тишина. Волны тихо покачивались то взад, то вперед, мерно поглаживая скалы. Чайки только изредка бросали свой клич в воздух и улетали проч. С потолка капала вода. Пустая бутылка из-под красного вина и два пластиковых стаканчика одиноко покоились где-то на полу, давно опустошенные и позабытые. Сбоку, носом зарывшись в плечо Дэмонтаниэля, негромко сопел Кёниг. Через мелкое квадратное окошко лился белый свет, смущенно освещая темные углы крохотного помещения и полупрозрачным шелком падая на бледное, худое лицо. Келлерман скользит взглядом по темным лохматым волосам, черным бархатным ресницам, острым высоким скулам, тонким губам, шее с выпирающим кадыком, ключицам и снова губам. Он тяжело сглатывает. Лицо Тэнэ словно высечено из мрамора, искусно выточенное скульптором, который вложил в каждый изгиб все свое многолетнее мастерство. Под тонкой кожей голубели вены, бледный румянец на носу и щеках придавали ощущение, что это всего лишь вуаль, таящая под собой перламутровое свечение всеобъемлющей красоты. Да, пожалуй, Келлерман действительно в точке Нэмо. Там, куда не ходят корабли. Там, где нет ни души. Там, где только вопящая тишина и плеск воды преследуют его ежечасно. Там, где ничего не имеет смысла, но в то же время испещрено важными знаками и знамениями. Там, где чужие ядовитые губы – единственная надежда на спасение. Хотя бы на немного. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы сейчас. – Кёниг. Келлерман рукой легонько тормошит его за плечо. – Кёниг. Ты спишь? – Нет. – Который час? – Я не знаю. Утро. Снова шум воды и громкая тишина заполняют пространство. Снова точка Нэмо. Снова губы. Его губы. – Тэнэ. Кёниг поворачивает голову в сторону Келлермана. Черные глаза из полуоткрытых век смотрят пристально и неподвижно. Губы, чуть красные от вина, слегка приоткрыты. Расстояние между ними как-то внезапно сократилось, не оставляя места для других мыслей. Воздух скукожился. Дышать стало тяжелее. – Что? Кёниг шепчет вопрос прямо в губы Келлерману. Дэмон наклоняется чуть ближе, кладёт руку на шею, большим пальцем поглаживая кадык. – Мне до утра нужно вернуться… Келлермана на полуслове обрывают нежное касание губ и ледяные руки на затылке, притягивающие ближе. Он отвечает на поцелуй, с жадностью лаская чужие губы. – …Санса хочет, чтобы я… Снова ощущение потрескавшихся губ. Языка. Привкус терпкого вина и горьких сигарет. – …чтобы я встретился с её родителями… Кёниг наваливается всем телом на Келлермана и тот больно ударяется лопатками о пол. Тонкие исцарапанные пальцы пробираются под футболку и сжимают талию до покраснений так, что с губ Дэмона срывается приглушенный стон. Тэнэ нежно целует выпирающие ребра, слегка кусая кожу цвета топлёного молока, как будто бы её можно попробовать на вкус. – Ты успеешь. – Кёниг спускается ниже к бёдрам, рукой поглаживая пах. – Во сколько у вас встреча? – Блять…- Келлерман шипит через зубы. – Не помню…В восемь? Тэнэ чуть спускает спортивные треники, губами прикасаясь к выступающему члену. – Чёрт. В…девять. Н-наверное…Сука... – он кладет руку на черные смольные волосы и прижимает к себе сильнее. - Я не помню. – Что ж. – Тэнэ проходится языком по паху, все еще дразня и не снимая боксеры. – Тогда можешь и не успеть.

***

Утро своей тяжестью вытеснило ночную мглу и солнце медленно, но верно поднималось ввысь. Холодный ветер шевелил тоненькие ветки и щекотал высокую траву. Маяк все еще светил и вокруг него коршунами снова закружили проснувшиеся чайки. Вдалеке слышался шум машин. Город проснулся. – Что ты ей скажешь? В мятой одежде, накинутой наспех задом наперёд, они, полупьяные, плелись по землянистой дороге, не обходя лужи. – Скажу, что проспал. – А про это? Кёниг пальцем ткнул в ярко-красный засос на шее Келлермана. Дэмон помолчал минуту, размышляя. – Аллергия.