Кнопка отключения.

      Джон был готов поспорить, что сидеть после тяжёлого дня в руках Лололошки не было его планом на вечер. Однако он не мог спорить с тем, что завершение дня обернулось именно этим — он, выглядя, как надутый ребёнок, которого убедили не есть мороженое, сидел в крепких объятиях альтер-эго и доверчиво — слишком доверчиво; теряет хватку — жался к нему спиной. А ведь эта железная хватка Ло была обеспечена одной лишь его рукой. Второй он беззастенчиво елозил под боксерами Харриса, и тот не мог возражать, не понимая, как ситуация вообще свелась к этому. Всё же сидеть, как мягкая игрушка, в руках Лололошки в собственном же карманном измерении, и чувствовать внутри себя его пальцы — последнее, чего Джон мог ожидать. Ло, расположившись в опоре на стену, тихо посмеивался с альтер-эго: обычно кажущийся неприступно отчуждённым от таких человечных вещей, как эмпатия, тот ныне сидел, будто капризный мальчишка. В голову отчего-то пришла мысль, что Харрис провёл столько времени в гордом — или так казалось только снаружи — одиночестве, что приходил в состояние, подобное раздражённому излишне ласковым касанием коту, всего от пары прикосновений.       Надутости Джона, впрочем, было объяснение вполне логичное. По крайней мере, для него самого.       Он проспорил желание. Просчитался, как полнейший идиот, и Лололошка воспользовался своим правом хоть как-то одержать контроль над Харрисом донельзя странно. Он не попросил солгать (что было бы для Джона огромной трагедией, ибо врать он не то что не любил — ненавидел), не сделал ничего, что могло бы выставить Джона в невыгодном свете перед кем-либо... Ну, кроме самого Ло. Джон просто вынужден не сопротивляться ему один вечер. Всего пара часов, а он уже фантомно чувствует последствия.       Самое отвратительное, что Лололошка молчал. Не проронил ни слова с начала этого своего законного времени, что, казалось бы, было неудивительным, учитывая его безмолвный нрав, однако Харриса это сейчас не успокаивало. Лололошка воспринимал всё настолько невозмутимо, что хотелось выть. Единственное, что Джона от этого удерживало — чувство собственного достоинства. Хотя о каком достоинстве вообще может идти речь, когда он так податливо сидит в чужих руках?       — Легко тебе говорить, — шикнул тот, — не в твоём же анусе пальцами возятся, — проворчал он и, замерев на секунду, внезапно оголил белый ряд зубов — на чужую руку, держащую его поперёк тела, тут же пришёлся укус. Мелочная совсем месть, по идее, должна была помочь ему совладать со всеми эмоциями хоть немного... И эта идея с треском провалилась. Нет, он определённо обречён. Чего вообще интересного ожидал найти Лололошка, проводя сейчас «экспедиции» именно там, в Харрисовом, чёрт побери, заднем проходе? Хотя, Джон, возможно, морально не готов услышать ответ на этот мысленный вопрос, — археолог чёртов.       Джон и спокойствие в целом вещи противоположные — он всегда был в движении, в мысли, в моменте, в нём всегда бурлила энергия и любопытство (а сейчас, смущая сознание медленно и самым что ни на есть подлым образом изнутри, пальцы). Спокойным Джон мог быть только когда спал, и то не всегда.       Над ухом раздалась усмешка — не злая, но Дейви был готов сгореть и без этого оттенка. Лололошка прекрасно знал, что его альтер-эго не способен оставить ни одну реплику, даже будь она одним-единственным словом, без немедленного комментария, особенно если она ему не нравилась. Он, признаться честно, уже изрядно устал получать всё новые и новые изобретения в мире высказываний изо дня в день: два пальца, совсем немного для Ло и совсем много для Джона, согнулись, скользнув по небольшой уплотнившейся области стенок, и Лололошка практически мгновенно уловил уже не типичную язвительную колкость, а слабую дрожь и внезапную тишину. Кажется, Джон и вовсе перестал дышать: насупившись пуще прежнего, почти обиженно замолчал, рефлекторно прижимаясь к теплу сзади. Неужели у самого Джона Дейви Харриса есть кнопка отключения?       Осознание, что он позорно прижался к Лололошке вплотную, подоспело слишком поздно — тот уже с удовлетворением уткнулся ему в макушку носом и, выждав пару секунд, почти по-охотничьи наблюдая за тем, как Харрис безуспешно пытается побороть его руку и свои мысли, продолжил. Отвлёк, вынудив того зажмуриться и сжаться в непонятном жесте: Джон сам не знал, что он имел в виду каждой своей реакцией в таком унизительно компрометирующем положении, однако отзывчивое тело явно понимало больше него самого. Ну или хотя бы признавало точно больше. Лубрикант, услужливо использованный Лололошкой в щедрых количествах ещё в самом начале этого балагана, холодил, вступая в контраст с неуместно разгорающейся тягой внутри. Чёрт.       Лололошка, в свою очередь, был готов сгореть от того, как явно реагировал Джон — обычно такой неприступный и язвительный, сейчас тот, притихнув, упрямейше замер в его руках, пытаясь игнорировать и свою чувствительность, о которой его альтер-эго был явно осведомлён, и то, с каким очевидным упоением тот ускорил фрикции, заставляя по коже бежать прозорливые табуны мурашек и специально замедляя движения на моментах, когда, он точно знал, с чужих искусанных губ могло сорваться тихое хныканье, почти сразу утихавшее в проглоченном жесте. Джон — о чудо! — наконец прекратил кусаться, однако и звуки издавать тоже прекратил окончательно (как он думал): напряжение в теле было вызвано то ли нервным, то ли сексуальным подтекстом, однако он предпочёл не отпускать вероломно ускользающие мысли в свободное плавание, лишь прикусив нижнюю губу, дабы приглушить себя ещё сильнее, будто предыдущего эффекта, от которого Ло снова недовольно фыркнул в его густую копну волос, было недостаточно.       Впрочем, оборона продержалась недолго и Джон выпал в осадок во всех смыслах, как только юркие пальцы, непонятно когда и непонятно почему так быстро оказавшиеся внутри по самые фаланги, согнулись снова, испытывая терпение Джона — относительно чего бы оно ни было — на прочность, решив добить его великим и ужасным увеличением скорости. Его уже слегка взмокнувшее тело внезапно дёрнулось, а после Харрис снова попытался перетянуть узды реакций своего тела под своё управление, раз уж свободу действий сохранить не удалось. Впрочем, бороться за власть с Лололошкой было, мягко говоря, весьма и весьма опрометчиво, а потому в следующую же секунду Джон проиграл. Трепещущее тело невольно выгнулось, но не от боли — перед глазами на секунду вспыхнул внезапный хоровод цветов, мешающийся своей торжественностью на фоне того, что пульс у Дейви подскочил до поднебесных значений, примерно равных результатам его исследовательских вычислений.       Хотя ему сейчас не до шуток.