Методом исключения

Первое, что следовало знать о квартире на Тринадцатой линии Васильевского острова, — в ней никогда не было тихо. Даже ночью. Даже когда оба молчали. Телевизор за стеной орал круглосуточно, потому что соседка, баба Зина, была глуховата и включала «Первый канал» на максимальную громкость. Наверху кто-то вечно двигал мебель — Кот подозревал, что там живёт семейство слонов, хотя Дан говорил, что это просто алкаш Петрович, который роняет табуретки. Трубы отопления гудели, как старый пароход, а во дворе сигналили маршрутки, и дворники орали друг на друга матом, и ветер с залива свистел в щелях оконных рам. Кирилл Барсов, двадцати двух лет, по кличке Кот, проснулся не от шума, а от его отсутствия. Телевизор за стеной заткнулся на рекламную паузу, маршрутка уехала, и в наступившей тишине он услышал, как на кухне звякнула ложка о кружку. Дан дома. Дан не ушёл. Дан не бросил его, пока он спал. Кот ни за что не признался бы вслух, насколько это важно. Он вообще редко говорил о том, что чувствует, — вместо этого он орал, швырял вещи или кусал губы до крови. Но каждое утро, открывая глаза, он первым делом прислушивался. И если с кухни доносился звук — можно было выдохнуть и жить дальше. Он сел на кровати, поскрёб сальные чёрные волосы, зевнул. В зеркало лучше не смотреться. Он и так знал, что там: бледная кожа, тёмные круги под светло-серыми глазами, искусанные губы, тонкий шрам через левую бровь и родинка на правой скуле. На шее — татуировка перечёркнутой ноты. Сделал в восемнадцать назло матери-музыканту и отцу — профессору литературы, которые до сих пор не понимали, почему их сын вылетел с филфака и живёт в хрущёвке с бывшим зэком. На запястьях, под кожаными напульсниками, которые он не снимал даже в душе, белели старые шрамы от селфхарма. Новых не было уже полгода. Дан как-то сказал: «Увижу ещё один — я тебе сам руки свяжу, понял?» Кот тогда заорал в ответ: «А ты чё, следить за мной будешь?!» — но новых порезов не появилось. Не потому что испугался. Потому что Дан попросил. А Дан редко просил. — Садись, — буркнул Дан, когда Кот прошлёпал на кухню в кедах на босу ногу. Даниил Невзоров, двадцати трёх лет, по кличке Титан. Сто семьдесят девять сантиметров роста, широкие плечи, тяжёлое тело бывшего спортсмена, которое постепенно теряло форму, но всё ещё внушало опасение. Русые волосы, давно не стриженные, падали на лоб. Лицо грубое, будто топором вырубленное: сломанный нос уходил чуть влево, челюсть тяжёлая, складка между бровей — вечная, как шрам. Татуировка волка на левом плече выглядывала из-под рукава растянутой чёрной футболки. На спине — ножевой шрам, про который Дан никогда не рассказывал, а Кот не спрашивал, потому что знал: если Дан захочет — сам скажет. Не захочет — хоть пытай. — Чё, кофе готов? — Кот плюхнулся на табурет. — Готов. Сахара нет. — Как нет? — Как обычно нет, Кир. Был и сплыл. — Ну ёбаный ж ты в рот, — Кот отхлебнул горький кофе и сморщился. — Господин экономист. Может, тебе ещё в Думу пойти, бюджет верстать? — Может, и пойду. Только ты без меня сдохнешь через неделю. — Не дождёшься. Они смотрели друг на друга исподлобья, и воздух между ними уже накалялся. Утро у них всегда начиналось одинаково: сначала перебрасывались фразами, как теннисными мячами, а потом либо затихали, либо взрывались. Сегодня, судя по тону, шло к взрыву. — Ты мне обещал, что найдёшь работу, — сказал Кот, отодвигая кружку. — Две недели назад обещал, Дань. Две! Я в магазине пашу за копейки, Яна уже денег заняла, Марат твой скоро пошлёт тебя на хутор бабочек ловить, а ты сидишь и куришь! — Я не сижу! — Дан хлопнул ладонью по столу, и кружка подпрыгнула. — Я вчера до Марата дошёл! Работа есть! — И чё ты молчал?! — А ты орёшь, не слушаешь! Они оба вскочили. Кот толкнул табуретку ногой, и она с грохотом упала. Дан сжал кулаки, но не ударил — никогда первым не бил, только если Кот сам нарывался. — Ненавижу тебя, — выдохнул Кот. — Я в курсе. Я тебя тоже. Давай завтракать. И они сели. И Кот допил свой горький кофе, и Дан закурил новую сигарету. Так у них было всегда. Сначала крик — потом тишина. И ни один не уходил. --- После завтрака Дан оделся и вышел из дому. Ему нужно было дойти до стройки на соседней улице, где работал Марат. Марат Ахметов. Двадцать пять лет. Они с Даном знали друг друга с детства — росли в одном дворе на Ржевке. Марат был сыном дворника-таджика и русской женщины, которая работала медсестрой в районной больнице. В школе его дразнили «чуркой», и он дрался каждый день, пока не научился бить так, что желающих поиздеваться резко поубавилось. Дан тогда учился в параллельном классе, и однажды они сошлись в драке друг с другом — не поделили что-то на пустыре за гаражами. Разбили друг другу носы, а потом пошли вместе курить, потому что драка была честной, а честность оба уважали. С тех пор и держались. Потом пути разошлись. Дан пошёл по кривой дорожке — драки, кражи, колония для несовершеннолетних. Марат, наоборот, завязал с улицей, выучился на прораба и теперь работал на стройке, получал нормальные деньги, снимал однушку на Васильевском. Он не читал моралей и не говорил «я же тебе говорил». Он просто давал Дану работу, когда тот приходил. Не из жалости — из уважения к прошлому и потому что знал: Дан, при всех его закидонах, не ленивая скотина. Дан умел пахать. Просто иногда ему нужен был пинок. Стройка встретила Дана привычным шумом: перфоратор долбил бетон, где-то орал прораб, пахло цементной пылью и сигаретным дымом. Марат стоял у входа в бытовку в жёлтой каске и оранжевой жилетке поверх грязной спецовки. Увидел Дана — кивнул. — Здорово, Тит. — Здорово. Марат снял каску, вытер лоб рукавом. Лицо у него было смуглое, с резкими скулами и короткой чёрной бородой, которая начиналась сразу под нижней губой и терялась на шее. Глаза — тёмные, цепкие, с прищуром человека, который привык всё считать: метры, рубли, людей. — Чё, опять без работы? — спросил Марат без особого удивления. — Типа того. — А твой этот... Кот, вроде, — как он? Всё такой же психованный? — Всё такой же, — Дан усмехнулся уголком рта. — Сегодня сахар кончился, чуть квартиру не разнёс. — Сахар, — Марат покачал головой и хмыкнул. — Ну вы даёте. Ладно. Работа есть. Разнорабочим. Восемь утра. Плачу налом в конце дня. Полторы штуки. Но, Тит... — он сделал паузу и посмотрел серьёзно, — без фокусов. Узнаю, что кулаки в ход пускаешь, — вылетишь в тот же день. Я за тебя перед начальством отвечаю, понял? — Я разберусь. — «Я разберусь», — передразнил Марат. — Слышал уже сто раз. Ладно. Завтра в восемь. Не опаздывай. И это... — он сунул руку в карман и достал мятую купюру, — на проезд. И пожри чего-нибудь. А то свалишься. Дан взял деньги. Это было не на проезд — это было на сахар, на сигареты, на какую-то еду. И оба это знали. Но Дан не сказал спасибо — не потому что не хотел, а потому что не умел. У них с Маратом это было не принято. Вместо «спасибо» он просто кивнул и сказал: — Отдам с первой получки. — Само собой, — Марат кивнул в ответ и нахлобучил каску обратно. — Давай, Тит. Завтра в восемь. --- Кот тем временем сидел в ларьке у метро «Приморская». Ларёк был круглосуточный. Три на три метра, заставленный коробками с чипсами, шоколадками и сигаретами. За прилавком, на старом скрипучем стуле, сидела Яна. Ей было двадцать лет, и она работала здесь третий год, сутки через сутки. Спала по четыре часа. Питалась дошираком и кофе из автомата. Выглядела, соответственно, на все тридцать, но её это не парило. Розовые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. В носу — серебряное колечко. В ухе — три серьги-гвоздика. На плечах — косуха с нашивкой «Сектор Газа» на спине. Яна была резкая, матершинная, саркастичная — и единственная, кто мог разговаривать с Котом без криков. Они познакомились полтора года назад. Кот тогда только устроился в продуктовый магазин у метро и зашёл в ларёк за сигаретами. У него тряслись руки. Яна молча пробила пачку «Винстона», потом посмотрела на него, вздохнула и сказала: «Держи чай, алкаш. Бесплатно». Кот тогда не пил уже месяц, но спорить не стал. С тех пор он заходил почти каждый день. Яна никогда не лезла в душу. Она просто ставила перед ним чай и говорила то, что думала. Прямо, без прикрас, без «всё будет хорошо». За это Кот её и ценил. — О, Котёночек, — сказала она, когда он появился на пороге. — Ну и рожа у тебя. Ты чё, опять со своим Титаном сцепился? — С чего ты взяла? — У тебя на лбу написано. Крупными буквами. «Я опять орал на Дана и теперь мне стыдно». — Ничего мне не стыдно! — Кот хлопнул ладонью по прилавку. — Ага. Конечно. — Яна налила чай из термоса и сунула ему в руки. — Пей давай. Рассказывай. Кот выдохнул и сел на порожек ларька. Яна вышла к нему, закурила. — Сахар кончился, — сказал он тихо. — Чё? — Сахар, говорю, кончился. Дома. Из-за этого поорали. Яна помолчала. Потом хмыкнула. — Вы реально из-за сахара поорали? Или из-за чего-то ещё? — Из-за всего, — Кот потёр лицо ладонями. — Он работу найти не может. Денег нет. Я психую. Он психует. Мы орём. Потом он говорит «ненавижу», я говорю «я тоже», и мы сидим молча. И так каждый день. — Слушай, Кот... — Яна затушила сигарету и присела рядом с ним на корточки. — Я тебе не мамочка и не психолог, но я тебе кое-что скажу. Ты ж без него жить не можешь, я вижу. И он без тебя не может. Вы как два... два... — Два дохлых воробья в луже, — подсказал Кот. — Именно! — Яна засмеялась. — Два дохлых воробья. Только ты орёшь и царапаешься, а он молчит, пока не взорвётся. Но вы ж друг друга держите. И это... ну, это что-то. Не знаю, что. Но не у всех такое есть, понял? Кот кивнул. Он не знал, что ответить. Яна всегда говорила вещи, которые звучали слишком просто, чтобы быть правдой, но почему-то были правдой. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду я. — Иди. И скажи Дану, что Марат работу даёт. Твой Титан знает Марата с детства, они ж вместе росли? Вот пусть и идёт к нему. Марат нормальный. Не кинет. — Уже знает. Завтра в восемь выходит. — Ну и славно. --- Вечером они снова сидели на кухне. Дан вернулся домой уставший, пропахший цементом и чужим табаком — он курил с мужиками на стройке, пока обсуждал завтрашнюю смену. Кот ждал его с кастрюлей макарон. На стол поставил две тарелки, две вилки и пачку сахара, которую Дан выложил из кармана. — Сахар, — сказал Дан. — Вижу. — Я купил. — Я понял. — Кот посмотрел на пачку, и губы у него дрогнули. — Дань, ты реально купил сахар после того, как мы из-за него орали? — Ну да. А чё? Кот засмеялся — сначала тихо, потом в голос. Дан смотрел на него недоумённо. — Ты дурак, Даня. — Почему? — Потому что дело было не в сахаре! — А в чём? Кот осёкся. Слова не шли. Он просто ткнул Дана кулаком в плечо. — Ладно. Спасибо за сахар. — Пожалуйста, — буркнул Дан и сел за стол. Они поели молча. Потом вышли на лестничную клетку и сели на ступеньки под жёлтой лампочкой. Дан курил, Кот сидел рядом, привалившись к его плечу. — Завтра в восемь, — напомнил Дан. — Я встану. Разбужу. — Ты? Разбудишь? Да ты спишь до обеда. — Я будильник поставлю. Два будильника. И кастрюлю на голову. — Лучше кастрюлю, — хмыкнул Дан. Кот закрыл глаза. Завтра Дан уйдёт на стройку, и квартира опустеет на весь день, и он будет ходить кругами и психовать. Но это будет завтра. А сегодня они сидели вдвоём, сахар был куплен, макароны съедены, и война на сегодня закончилась. — Дань. — Чё? — Ты это... не пропадай там. На стройке. — Не пропаду. Куда я денусь. — Ну, мало ли. Кирпич на голову. — Я в каске буду. — Ну и дурак. — Сам дурак. Кот улыбнулся и не ответил. Так они и сидели — два дурака на лестничной клетке, которые не умели говорить «люблю», но умели покупать сахар. И этого, наверное, было достаточно. По крайней мере, на сегодня.