Методом исключения

Утро началось с того, что Кот действительно поставил два будильника. Первый зазвонил в шесть сорок пять и был немедленно отправлен в стену ладонью — Кот даже не проснулся толком, просто рефлекторно шлёпнул по телефону и перевернулся на другой бок. Второй, предусмотрительно поставленный на семь ноль-ноль и положенный в противоположный конец комнаты, заорал так, что проснулись оба. — Выруби эту херню, — прохрипел Дан, не открывая глаз. — Сам выруби. Я её для тебя ставил. — Для меня? — Дан приподнялся на локте и уставился на Кота мутным взглядом. — Ты ж сказал, что меня разбудишь. — Ну я и разбудил. Вставай давай. У тебя стройка в восемь. Дан сел на кровати, потёр лицо ладонями и посмотрел на Кота долгим взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё — что-то, отдалённо похожее на благодарность. Но вслух он этого не сказал. Вместо этого он буркнул: — Кофе свари. — Сам свари. Я тебе не домработница. — Ты безработный сейчас вообще-то. — У меня отпуск! — возмутился Кот, но с кровати всё-таки сполз и пошлёпал на кухню в своих вечных кедах на босу ногу. Он поставил чайник, насыпал растворимый кофе в две кружки, добавил сахар — теперь уже можно было, целая пачка стояла на столе, — и сел ждать. Через пять минут из ванной вышел Дан, уже одетый, с мокрыми после умывания волосами. От него пахло дешёвым мылом и сигаретами. — Во сколько вернёшься? — спросил Кот, пододвигая ему кружку. — Не знаю. Как смена кончится. Марат сказал, до шести. — Ну и отлично. — А ты чё делать будешь? — У меня Глеб зайдёт. Стихи свои принесёт. Дан хмыкнул и ничего не сказал, но Кот заметил, как у него дёрнулась щека. Дан и Глеб не ладили. Вернее, ладили ровно до той степени, чтобы не подраться. Глеб считал Дана быдлом и недоумком, Дан считал Глеба позёром и пижоном, и оба были правы, и оба ошибались, но Кот не собирался выбирать между ними. Они оба были частью его жизни, и точка. — Ладно, — сказал Дан, допивая кофе. — Я пошёл. — Давай. Не убейся там. — Постараюсь. Он хлопнул дверью, и Кот остался один. --- Стройка встретила Дана всё тем же шумом, что и вчера. Перфораторы долбили бетон, где-то орала дрель, мужики перекрикивались матом, и над всем этим висело низкое декабрьское небо — серое, тяжёлое, готовое вот-вот пролиться мокрым снегом. Марат уже был на объекте. Он стоял у штабеля гипсокартона с планшетом в руках и что-то объяснял двум рабочим. Увидел Дана — кивнул, мол, подожди. Дан ждал. Смотрел, как Марат работает. Тот двигался по стройке как рыба в воде — спокойно, уверенно, без суеты. Каждый знал своё дело, и каждый знал, что Марат спуску не даст. Он не орал, как другие прорабы, не материл всех подряд. Он просто говорил тихо и веско, и почему-то это действовало лучше любого крика. Дан помнил его ещё пацаном — они вместе росли на Ржевке, вместе дрались на пустырях, вместе убегали от ментов. Но в какой-то момент их пути разошлись. Дан пошёл налево, Марат — прямо. И теперь один стоял в грязной робе разнорабочего, а второй — с планшетом и в чистой каске. — Здорово, Тит, — сказал Марат, подходя. — Готов пахать? — Всегда готов. — Тогда слушай задачу. Видишь вон ту кучу кирпичей? Её надо перетаскать на второй этаж. Подъёмника нет, только лестница и твои руки. Справишься? — Не в первый раз. — Вот и славно. — Марат хлопнул его по плечу и уже собрался уходить, но обернулся. — Слушай, Тит... Ты как вообще? Дома нормально? — Нормально. — Кот твой не чудит? — Чудит, — Дан усмехнулся. — Он всегда чудит. Но жить можно. — Ну-ну. — Марат посмотрел на него внимательно, но ничего больше не сказал. Просто кивнул и пошёл дальше. Дан взялся за кирпичи. Работа была тупая, монотонная, но именно это ему и нравилось. Таскаешь — думаешь. Вернее, не думаешь, а просто отключаешь голову, и остаётся только тело, ритм, дыхание. Он поднимал кирпич, нёс, клал, возвращался. И так раз за разом. В перерыве они с Маратом сели на перекур у бытовки. Марат достал термос с чаем, налил в крышку, протянул Дану. — Держи. Замёрзнешь. — Спасибо. — Не за что. — Марат закурил, выдохнул дым. — Ты знаешь, Тит, я тебе давно хотел сказать... Я рад, что ты тогда согласился. На стройку эту. Я знаю, ты можешь больше. Ты вообще много чего можешь. Просто... — Просто что? — Просто не дай себе опять всё просрать. У тебя парень дома ждёт, каким бы он ни был психованным. Он за тебя переживает. — С чего ты взял? — Я видел, как он на тебя смотрит. Когда вы вместе. Он орёт, ты орёшь, а потом он смотрит — и в глазах страх. Не за себя. За тебя. Дан молчал. Он не знал, что ответить. Марат говорил вещи, которые были правдой, но правду эту Дан не готов был признавать. — Ладно, — сказал он наконец. — Работать пойду. — Иди. — Марат кивнул. — Я в тебя верю, Тит. Не подведи. --- Кот ждал Глеба к двум часам. Глеб Самохин, двадцати четырёх лет, был другом Кота ещё с филфака. Они познакомились на первой лекции по античной литературе, когда препод спросил, кто читал «Илиаду», и оба подняли руки. С тех пор и дружили. Глеб был рыжий, худой, в круглых очках, вечно в берете и с неизменным шарфом, даже летом. Он писал стихи — плохие, честно говоря, но с таким искренним упорством, что Кот не мог ему отказать в слушателе. Глеб работал бариста в кафе на Невском, варил кофе и мечтал напечататься в каком-нибудь толстом журнале. К Даниилу Глеб относился... сложно. Он не понимал, что Кот нашёл в этом «угрюмом амбале с уголовным прошлым». Он не хамил Дану в открытую, но и не скрывал своего недоумения. «Ты же филолог, Кир, — говорил он иногда. — Ты Бродского наизусть читаешь. А он... он даже „Братьев Карамазовых“ не открывал». На что Кот обычно отвечал: «Он меня слушает. А это важнее всех книг». Глеб закатывал глаза, но спорить переставал. Дан же Глеба просто игнорировал. Он называл его про себя «рыжим клоуном» и не понимал, зачем Кот с ним возится. Но вслух никогда не запрещал им общаться. То ли уважал дружбу, то ли просто не хотел новой ссоры. Глеб пришёл ровно в два, как договаривались. В берете, в шарфе, с папкой под мышкой. От него пахло кофе и корицей — рабочий запах бариста. — Привет, Кирюх! — Он обнял Кота на пороге. — Ты чего такой бледный? Опять не спишь? — Нормально я сплю, — отмахнулся Кот. — Заходи давай. Чай будешь? — Буду. Только у меня к тебе дело. Они прошли на кухню. Кот поставил чайник, Глеб уселся за стол и начал рыться в своей папке. — Я тут новое написал. Вдохновился, знаешь, осенним Невским и вообще... Слушай. Кот слушал. Стихи были, как обычно, вычурные и перегруженные образами: там были и «фонари, как жёлтые зрачки», и «Нева, что дышит мокрым серебром», и что-то про «трамваи, уходящие в ничто». Кот кивал, поддакивал, говорил «ну, тут неплохо» и «вот это хорошо», хотя на самом деле думал совсем о другом. Но Глеб был его другом, а друзей надо поддерживать. Даже если они пишут посредственные стихи. — Ну, как? — Глеб закончил чтение и посмотрел на Кота с надеждой. — Слушай... Это реально лучше, чем прошлое. Честно. Особенно про фонари-зрачки. — Правда?! — Правда. Ты растёшь. Глеб просиял и спрятал листки обратно в папку. Потом помолчал немного и вдруг сказал: — Кирюх, слушай... Я тут вспомнил кое-что. Не знаю, важно это или нет, но... — Ну? — Кот напрягся. — Ко мне на днях в кафе мужик подходил. Мутный такой. Белобрысый, худой, в спортивках дешёвых. Глаза бегают, руки трясутся. Подсел за стойку и начал спрашивать про твоего Дана. У Кота внутри что-то оборвалось. — Что спрашивал? — Ну, типа, знаю ли я Даниила Невзорова. Я сказал — знаю, а что? А он так улыбнулся мерзко и говорит: «Передавай Данюше привет. Скажи, Малина его ищет. Давно не виделись, соскучился». И ещё добавил: «Мы с ним были очень близки когда-то. Очень близки, если ты понимаешь, о чём я». И подмигнул так... по-мерзкому. — Глеб передёрнул плечами. — Я сказал, что понятия не имею, о чём он, и послал его. Он ушёл, но осадок остался. Ты знаешь, кто это? Кот молчал. В голове у него гудело. Данюша. Малина. Были очень близки. Он почувствовал, как внутри поднимается горячая, знакомая волна — смесь ревности, страха и злости. — Вадим Македонский, — медленно проговорил он. — Малина — это, видимо, кличка. Я не знаю, кто это. Дан никогда не упоминал. — Так, может, спросишь? — Спрошу. Кот сам не заметил, как начал грызть ноготь. Глеб заметил. — Кирюх, ты чего? Ты побледнел. — Нормально. Всё нормально. Но ничего не было нормально. Кот чувствовал, как внутри закручивается спираль, как начинают дрожать пальцы. Дан. Какой-то Малина. Были близки. Что значит — близки? Почему Дан никогда не говорил? Кот не знал никого из бывших Дана — они никогда не обсуждали прошлое. Но теперь, когда это прошлое вдруг заявило о себе, Коту стало страшно. — Ты только не психуй раньше времени, — сказал Глеб. — Может, это просто какой-то придурок. Мало ли. — Ага. Мало ли, — эхом отозвался Кот. --- Дан вернулся в седьмом часу — уставший, грязный, пропахший цементом и потом. Кот ждал его на кухне. Глеб ещё не ушёл — сидел в комнате, делал вид, что читает книгу, хотя на самом деле просто не хотел оставлять Кота одного в таком состоянии. — Привет, — сказал Дан, заходя на кухню. — Чё такой напряжённый? — Садись. Разговор есть. Дан нахмурился. Он не любил, когда Кот начинал с «разговор есть». Это обычно означало скандал. Он сел, достал сигареты, закурил. — Ну? — Кто такой Вадим Македонский? Кот смотрел прямо на Дана, не отводя взгляда. И он увидел то, что хотел увидеть: дёрнулся кадык, дрогнула рука с сигаретой, глаза на секунду ушли в сторону. Дан знал это имя. Знал. И то, как он на него реагировал, не оставляло сомнений. — Не знаю такого, — сказал Дан ровным голосом. — А что? — А то, что к Глебу в кафе подошёл какой-то хмырь по кличке Малина и спрашивал про тебя. Называл тебя Данюшей. Говорил, что вы были очень близки. — Кот выделил последние слова. — Очень. Близки. Что это значит, Дань? — Я же сказал: не знаю я никакого Малину. — Голос Дана стал жёстким, но Кот слышал, как под этим жёстким слоем что-то дрожит. — Мало ли, кто что говорит. Может, это мент. Может, просто придурок. Я не знаю. — Ты не знаешь, — повторил Кот. — Ты не знаешь человека, который называет тебя Данюшей и говорит, что вы были близки. И ты даже не хочешь объяснить, кто это? — Нечего объяснять. — Нечего?! — Кот вскочил, голос сорвался на крик. — Даня, ты серьёзно?! К тебе подходит какой-то мутный тип, называет тебя так, как тебя только я называю, говорит, что вы с ним были близки, а ты «нечего объяснять»?! — Я. Не знаю. Кто это. — Дан чеканил каждое слово, но было видно: ему тяжело. Он сжимал сигарету так, что она гнулась. — Отстань, Кир. — Не отстану! Ты что-то скрываешь! Я же вижу! У тебя руки трясутся! Дан резко встал, отодвинув стул с грохотом. — Я сказал — отстань! Он вышел из кухни и направился в ванную. Кот слышал, как щёлкнула щеколда. Глеб выглянул из комнаты — растерянный, не знающий, что сказать. — Кирюх... — Уходи, — тихо сказал Кот. — Пожалуйста. Уходи. — Ты как? — Нормально. Просто уходи. Глеб кивнул, накинул шарф и вышел за дверь. Кот остался один. --- В ванной Дан сидел на полу, привалившись спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись, и он прижал их к коленям, но это не помогало. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух не шёл. Грудная клетка сжалась, как будто на неё наступили. Перед глазами плыло. Малина. Вот же сука. Нашёлся. Дан знал его слишком хорошо. Вадим Македонский, по кличке Малина. Белобрысый, худой, дёрганый. Познакомились три года назад, когда Дан только вышел из колонии и болтался по впискам, не зная, куда себя деть. Малина тогда прикидывался другом. Слушал, кивал, подливал. Потом втянул в одну тёмную историю — Дан сам не понял, как оказался крайним. Дело было в драке, жестокой, почти смертельной. Дан избил человека, которого привёл Малина, — избил так, что тот едва выжил. А Малина всё видел. Стоял в стороне и смотрел. И запоминал. Потом, когда всё улеглось, Малина пришёл снова. Уже не как друг. «Данюша, — сказал он тогда, — ты же понимаешь, что я всё видел? Всё-всё. Если хочешь, чтобы это осталось между нами, — будь добр, плати». И Дан платил. Сначала понемногу. Потом больше. Малина требовал деньги каждый месяц, угрожал полицией, угрожал статьёй. Дан не знал, есть ли у него реальные доказательства, но проверять не хотел. А теперь Малина узнал про Кота. И это было страшнее всего. Дан сидел на полу ванной и пытался дышать. Паника накатывала волнами: то отпустит, то снова сожмёт. Он расчёсывал предплечья ногтями, даже не замечая этого, оставляя красные полосы на коже. Мысли путались. Если Малина доберётся до Кота... если он расскажет ему... нет. Нет-нет-нет. Кот не должен знать. Кот не должен быть втянут в это. Но Кот уже знал. Вернее, подозревал. И этот страх — страх, что Кот узнает всю правду и отвернётся, — был хуже страха перед полицией. Дан не боялся снова сесть. Он боялся, что Кот его бросит. --- Кот сидел на кухне и смотрел на пачку сахара. Внутри всё дрожало. Он не знал, что делать. Ревность, подозрения, страх — всё смешалось в один горячий ком. Почему Дан не может просто сказать? «Да, это мой бывший». Ну и что? У всех есть бывшие. У самого Кота были — до Дана. Что в этом такого? Почему Дан молчит и запирается в ванной, как будто его пытают? Почему он трясётся при одном упоминании этого Малины? Если бывший — скажи, что бывший. Если просто знакомый — скажи, что знакомый. Но это молчание... Кот встал, подошёл к двери ванной. Изнутри не доносилось ни звука. — Дань, — сказал он негромко. — Дань, открой. Тишина. — Даня, я не ору. Я просто... просто скажи мне. Кто он? Что ему нужно? Я же вижу, что тебе страшно. Расскажи мне. Щёлкнула щеколда. Дверь приоткрылась. Дан стоял в проёме — бледный, с красными полосами на предплечьях, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё темнее, чем обычно. — Я не могу, — сказал он тихо. — Пока не могу. Просто... дай мне время. Кот смотрел на него. Ему хотелось заорать, потребовать ответа, вытрясти правду. Но он видел, как Дану плохо. Видел панику в его глазах, видел расцарапанные руки. И что-то внутри сжалось. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Но ты расскажешь. Когда-нибудь. Обещай. — Обещаю. Кот кивнул и протянул руку. Дан посмотрел на неё, потом взял — осторожно, как будто боялся, что Кот отдёрнет ладонь. Но Кот не отдёрнул. Они стояли в коридоре, держась за руки, и тишина между ними была не враждебной, а усталой. Как после долгой битвы, в которой никто не победил. — Ты сахар купил, — сказал вдруг Кот. — Чё? — Сахар. Ты купил сахар, Дань. Ты нормальный. Я с тобой. Дан ничего не ответил. Просто сжал его руку чуть крепче. --- Ночью они лежали в кровати, глядя в потолок. Кот не спал. Дан тоже. — Кот. — Чё? — Ты только не ведись. Если этот... Малина... если он к тебе придёт. Не слушай его. Что бы он ни говорил. — А что он может сказать? — Что угодно. Он врёт. Он всегда врёт. Кот повернулся на бок и посмотрел на Дана. Тот лежал на спине, глядя в потолок, и в жёлтом свете фонаря с улицы его лицо казалось высеченным из камня. Уставшим, старым, но живым. — Я тебя не брошу, — сказал Кот тихо. — Что бы он ни сказал. Слышишь? Дан закрыл глаза. — Слышу. --- А где-то на другом конце города, в съёмной комнате с ободранными обоями, Вадим «Малина» Македонский сидел на продавленном диване и пересчитывал мятые купюры. Белобрысые волосы свисали сальными прядями. Худые пальцы с обкусанными ногтями перебирали деньги — мало, опять мало. — Ничего, Данюша, — пробормотал он себе под нос, и губы растянулись в мерзкую, ласковую улыбку. — Ничего. Мы ещё поговорим. И ты заплатишь. Ты всегда платишь. Он засмеялся — тихо, дребезжаще — и спрятал деньги под подушку.