Методом исключения

Это случилось во вторник. Кот проснулся поздно, почти в одиннадцать. Дана уже не было — ушёл на стройку, не разбудив. На кухне его ждала кружка с остывшим кофе и записка, нацарапанная корявым почерком Дана на обрывке чека: «Буду в шесть. Не скучай». Кот хмыкнул, смял записку и бросил на стол. «Не скучай». Как будто он мог не скучать. Последние дни всё шло наперекосяк: после того разговора с Глебом, после того, как Дан заперся в ванной и молчал, а потом выдавил из себя только «я пока не могу», — после всего этого Кот чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное и липкое. Ревность. Подозрительность. Страх. Он не знал, кто такой этот Малина. Но уже ненавидел его. День тянулся медленно, как слюна по стеклу. Кот слонялся по квартире, включал музыку, выключал, открывал окно, закрывал, пытался читать, но строчки плыли перед глазами. Он думал о Дане. О том, что Дан что-то скрывает. О том, что эта тайна стоит между ними, как невидимая стена. О том, что он, Кот, имеет право знать, — но Дан ему не доверяет. Или не хочет пугать. Или... или действительно есть что скрывать. В дверь позвонили в четвёртом часу. Кот подумал — Глеб. Или Яна зашла без предупреждения. Он пошёл открывать, даже не глянув в глазок. На пороге стоял человек, которого Кот никогда раньше не видел. Белобрысый. Худой до болезненности — ключицы торчали из-под ворота дешёвой спортивной кофты, запястья тонкие, как у подростка. Лицо вытянутое, с мелкими, острыми чертами и бегающими глазами — светло-голубыми, почти прозрачными, как вода в луже. Волосы сальные, прилизанные назад, открывали высокий лоб с залысинами. Одет он был в тёмно-синие спортивные штаны с лампасами и стоптанные кроссовки, которые знавали лучшие времена где-то в девяностых. От него пахло дешёвым табаком, потом и чем-то сладковатым, приторным — то ли жвачкой, то ли одеколоном, то ли гнилью. Он улыбался. И улыбка эта была — хуже не придумаешь. Ласковая. Заискивающая. Мерзкая. — Кирилл? — спросил он, и голос у него оказался тонкий, почти женский, с какими-то вкрадчивыми, обволакивающими интонациями. — Кирилл Барсов? Кот? — Кто вы? — Кот сжал дверной косяк, не пуская незнакомца внутрь. — Вадим, — человек прижал руку к груди. — Вадим Македонский. Можно просто Малина. Мы с вами не знакомы, но у нас есть кое-кто общий. Данюша. Даниил. Вы же его знаете, верно? Вы же с ним живёте? У Кота внутри всё оборвалось. Малина. Тот самый. Пришёл. — Чё надо? — грубо спросил он, не открывая дверь шире. — Поговорить. — Малина улыбнулся ещё шире, показав жёлтые зубы. — Просто поговорить. Вы же умный парень, Кирилл. Филфак, Бродский, всё такое. Даня рассказывал. Я хочу вам кое-что объяснить. Про нас с ним. Вы ведь ничего не знаете, да? Он не рассказывал? — О чём не рассказывал? — О нас. Об отношениях. Кот похолодел. Отношениях. Он смотрел на этого скользкого, дёрганого типа и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Малина заметил его замешательство и тут же этим воспользовался — шагнул вперёд, почти вжался в дверной проём. — Я вас не задержу, — сказал он доверительно. — Десять минут. Просто выслушайте. Вы же хотите знать правду? И Кот — дурак, дурак, дурак — отступил в сторону и пропустил его в квартиру. Малина прошёл на кухню так, будто бывал здесь сотни раз. Уселся на табуретку, закинул ногу на ногу, огляделся. — Хорошо у вас тут. Уютно. Мы с Даней когда-то тоже хотели вместе жить. Давно. Ещё до вас. Кот остался стоять в дверях, скрестив руки на груди. — Говорите, что хотели сказать, и уходите. — Конечно-конечно, — Малина поднял ладони в примирительном жесте. — Я просто хочу, чтобы вы знали правду. Даня... он вам не расскажет. Он стыдится. Понимаете? Ему стыдно за то, что между нами было. Потому что это было... ну... очень глубоко. Очень по-настоящему. Мы были вместе почти полгода. Жили вместе. Спали вместе. Он вас так же обнимает по ночам, как меня обнимал? Кот молчал. Внутри у него закипало. Каждое слово Малины било точно в цель — в самую уязвимую точку, в страх, который Кот носил в себе с самого начала: а вдруг он не первый? Вдруг Дан кого-то любил до него сильнее? — Я не верю вам, — сказал он, но голос дрогнул. — Не верите — спросите у Дани, — Малина пожал плечами. — Только он вам не ответит. Он всегда был такой. Скрытный. Не говорит о чувствах. Но я-то знаю. Я его знаю. Знал. Он у меня на плече плакал, когда ему было плохо. Я его утешал. Я его кормил. Я ему деньги давал, когда он без работы сидел. А потом появились вы, и он меня бросил. Просто взял и бросил. Вы знали об этом? Кот смотрел на Малину и не знал, верить или нет. Внутри всё кричало: «Врёт! Врёт!» Но какая-то часть, самая слабая и испуганная, уже сомневалась. Потому что Дан действительно ничего не рассказывал. Потому что Дан молчал и запирался в ванной. Потому что если нечего скрывать — почему не сказать? — Он меня бросил ради вас, — продолжал Малина, и голос его стал печальным, почти трагическим. — А я до сих пор... до сих пор люблю его, Кирилл. Вы не представляете, как это больно. Знать, что твой Данюша спит с кем-то другим. Что он готовит ему кофе. Что он покупает ему сахар. Кот вздрогнул. Откуда этот урод знает про сахар? — Уходите, — сказал он тихо. — Уйду. — Малина встал и одёрнул кофту. — Но подумайте, Кирилл. Подумайте, почему Даня вам не доверяет. Почему скрывает. Может, потому что ему есть что скрывать? Может, потому что он до сих пор ко мне не равнодушен? Он направился к выходу, но на пороге обернулся и добавил — ласково, почти нежно: — Спросите у него. Спросите, как он меня трахал. И как я его. Может, тогда он перестанет молчать. Дверь захлопнулась. Кот остался стоять в коридоре, прижав ладони к лицу. Его трясло. В висках стучало. Слова Малины крутились в голове, как заезженная пластинка: «как он меня трахал», «как я его», «мы жили вместе», «он меня бросил». Кот не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Он очнулся только когда услышал, как в замке поворачивается ключ. Дан вернулся. Раньше шести. Уставший, грязный, в цементной пыли. — Привет, — сказал он с порога, но тут же осёкся, увидев лицо Кота. — Что случилось? — У нас был гость, — сказал Кот, и голос у него был чужой, металлический. — Вадим Македонский. Малина. Твой бывший. Дан замер. Лицо его изменилось мгновенно — как будто кто-то выключил свет. Скулы заострились, глаза стали тёмными и пустыми. — Что он тебе сказал? — Всё. — Кот шагнул вперёд. — Он мне всё рассказал, Даня. Как вы жили вместе. Как вы спали вместе. Как ты его бросил ради меня. Как ты плакал у него на плече. — Он выкрикивал слова, и голос срывался на истерику. — Ты ничего не хочешь мне сказать?! Может, объяснишь?! — Это неправда. — Голос Дана был глухим, как из-под земли. — Что неправда?! Что вы жили вместе? Или что спали? Или что ты его бросил?! Что неправда, Даня?! — Всё неправда! — Дан тоже сорвался на крик. — Я никогда с ним не жил! Я никогда с ним не спал! Он врёт, Кир! Он всегда врёт! — Тогда почему ты молчал?! — Кот почти визжал, его трясло, он ходил кругами по коридору, не в силах остановиться. — Почему ты запираешься в ванной и молчишь?! Почему ты не можешь просто сказать: «Кот, это мой бывший, мы расстались»?! Что в этом такого?! У меня тоже были до тебя, я же не скрываю! — Потому что он не бывший! — заорал Дан так, что задребезжало стекло. — Он никто! Он просто... — Он осёкся и замолчал. — Просто кто? — Кот остановился и уставился на него. — Просто кто, Дань? Дан молчал. Его лицо исказилось, как от боли. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Вместо этого он резко развернулся и пошёл в ванную. Дверь захлопнулась. Щёлкнула щеколда. — Даня! — Кот бросился следом. — Даня, не смей запираться! Слышишь?! Открой! Тишина. Потом — глухой удар. Что-то упало. Кажется, сам Дан — на пол. Кот не стал ждать. Он навалился на дверь плечом — щеколда вылетела с треском. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Дан сидел на полу ванной, привалившись спиной к стене. Руки — в крови. Не порезанные. Расцарапанные. Он драл кожу на предплечьях ногтями — глубоко, яростно, оставляя длинные красные полосы, из которых выступала кровь. Лицо было белым как мел, глаза зажмурены, дыхание — рваное, частое, как у загнанного зверя. Паническая атака. Не такая, как в прошлый раз, — хуже. Гораздо хуже. — Даня... — Кот опустился перед ним на колени. — Даня, смотри на меня. Смотри. Дан не открывал глаз. Его трясло. Он продолжал расчёсывать руки, и Кот схватил его за запястья — крепко, сильно, почти грубо. — Хватит! — рявкнул он. — Хватит, слышишь?! Прекрати! Дан вздрогнул и открыл глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, а застрявшие где-то между век, как вода в переполненном колодце. Кот никогда не видел, чтобы Дан плакал. Ни разу за два года. И от этого зрелища у него самого внутри всё оборвалось. — Я не трахал его, — сказал Дан тихо, почти шёпотом. Голос дрожал. — Я не жил с ним. Я не плакал у него на плече. Он всё врёт, Кир. Он сука. Он шантажирует меня. Кот замер. — Что? — Шантажирует, — повторил Дан и выдохнул — долго, прерывисто, как будто этот выдох стоил ему жизни. — Три года назад... я избил человека. Сильно. Почти до смерти. Малина всё видел. Он там был. Он не участвовал, но видел. А потом пришёл и сказал: «Данюша, я всё знаю. Если не хочешь, чтобы я пошёл в полицию, — плати». И я платил. Каждый месяц. Год. Почти год платил. А потом пропал. Я думал — всё, отстал. А теперь он нашёлся. И узнал про тебя. Кот молчал. Слова не шли. Всё, что он напридумывал, — ревность, бывшие, измены, — всё это рухнуло, как карточный домик, оставив после себя только холод и стыд. — Почему ты мне не рассказал? — спросил он тихо. — Потому что боялся. — Дан поднял на него глаза. — Боялся, что ты узнаешь, какой я на самом деле. Что я избил человека. Что я могу снова. Что я... что я зверь. А теперь он пришёл к тебе. — Голос Дана прервался. — Если бы он что-то сделал... если бы он тронул тебя... — Он меня не тронул, — перебил Кот. — Он просто говорил. Мерзко говорил, но не тронул. — Он помолчал. — Дань... я же не из-за ревности. Ну, из-за ревности тоже. Но главное — я думал, ты мне не доверяешь. Я думал, ты скрываешь что-то, что нас... что нас сломает. А это... это просто какой-то урод, который тебя мучает. И ты молчал. — Я не хотел, чтобы ты знал. — А я хочу знать! — Кот сжал его запястья сильнее. — Я хочу знать всё. Даже плохое. Даже самое плохое. Потому что иначе я придумываю ещё худшее. Ты понимаешь? У меня мозг так устроен. Я накручиваю себя до истерики. А правда... правда — она проще. Она страшная, но проще. Дан смотрел на него. Молчал. Потом медленно, неуверенно кивнул. — Я попробую, — сказал он. — Рассказывать. Но не всё сразу. Хорошо? — Хорошо. — Кот отпустил его запястья и взял его руки в свои, перевернул ладонями вверх. — А теперь давай обработаем это. У тебя кровь. — Ерунда. — Не ерунда. — Кот уже открывал аптечку, которую они держали под раковиной. — Сиди. Я сам. Он промыл ссадины перекисью — Дан шипел, но терпел. Замотал бинтом, неумело, криво, но старательно. Дан наблюдал за ним молча, и в его глазах постепенно гасла паника, сменяясь чем-то другим. Усталостью. Облегчением. Теплом. — Ты мог меня послать, — сказал он тихо. — После всего этого. — Мог, — согласился Кот, завязывая бинт. — Но не послал. — Почему? Кот задумался. Он не знал, как ответить. Хотел сказать что-то язвительное, по привычке, но не смог. Вместо этого он просто пожал плечами и сказал правду: — Потому что ты мой. А он — нет. Дан закрыл глаза и прислонился затылком к холодной стене. Губы дрогнули в чём-то похожем на улыбку. — Ты дурак, Кот. — Я художник, я так вижу. — При чём тут художник? — При том. — Кот закрутил крышку перекиси и сел рядом с Даном на пол. — Теперь у нас одна война на двоих. Я и ты против этого мудака. Идёт? — Идёт. Они сидели на полу ванной, плечом к плечу, в тусклом свете лампочки, и молчали. За окном темнело. Где-то далеко, в съёмной комнате с ободранными обоями, Малина пересчитывал мятые купюры и улыбался своей мерзкой улыбкой, уверенный, что сегодня посеял между ними сомнение. Он не знал, что просчитался. Что его ложь не разъединила их, а наоборот — заставила Дана впервые сказать правду. И эта правда, какой бы страшной она ни была, связала их крепче, чем все слова о любви.