Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Бессонница стала для Гермионы новой формой пытки — липкой, серой и бесконечной. Ночи превратились в череду часов, когда тишина начинала давить на барабанные перепонки, а темнота заставляла видеть очертания эвкалиптовых ветвей в углах комнаты. На четвертые сутки она перестала пытаться уснуть. Она выходила на ночное дежурство, кутаясь в мантию, надеясь, что пронизывающий холод замковых переходов сможет выстудить ту лихорадку, что сжигала её изнутри. Она бродила по темным галереям, почти неосознанно касаясь пальцами камней. Стены Хогвартса были восстановлены после битвы: новые блоки аккуратно подогнаны к старым, швы затерты магией. Но Гермиона чувствовала эту фальшь. Замок казался ей чужим, наскоро собранным декорациями к жизни, которой больше не существовало. Её собственная жизнь виделась ей такой же — выжженной пустыней, где среди пепла торчали лишь остовы её прежних идеалов. Драко тоже не знал покоя. Он чувствовал её присутствие в замке, как натянутую леску, которая дергалась каждый раз, когда она делала вдох. Он нашел её на самой вершине Астрономической башни — месте, которое для них обоих было пропитано призраками прошлого. Ледяной ветер здесь завывал между зубцами, он трепал её спутанные волосы, безжалостно обнажая белый шрам на брови. Гермиона стояла у самого края, глядя на Запретный лес, который внизу казался морем застывшей черной смолы. — Ты так и не рассказала Поттеру про Австралию, — произнес Драко из тени. Его голос не был ни язвительным, ни холодным. В нем звучала пугающая констатация факта, лишенная привычного светского лоска. Он сделал шаг вперед, в бледный свет луны. Его лицо было осунувшимся, тени под глазами казались почти черными. Гермиона резко развернулась. Тишина, которую она так долго лелеяла, мгновенно разлетелась вдребезги. Внутри неё, в самом центре ледяной пустоты, вдруг вспыхнуло нечто живое — яростное, обжигающее пламя. Это была не обида, это была чистая, концентрированная ненависть к его проницательности, к тому, что он осмелился произнести это вслух. Ярость стала для неё спасением, единственным, что могло на мгновение заглушить горе. — Не лезь в это, Малфой! — вскрикнула она. Гермиона бросилась к нему, сокращая расстояние в один прыжок. Она со всей силы толкнула его в грудь, вкладывая в этот удар всё своё отчаяние, всю горечь тех восьми месяцев тишины, которые она пропустила. — Не смей произносить это слово! Не смей делать вид, что ты что-то понимаешь! Она ударила его снова, кулаками, пытаясь выплеснуть через эту физическую агрессию ту боль, которую невозможно было выплакать. Она хотела причинить ему боль, хотела, чтобы он закричал вместе с ней, чтобы мир перестал быть таким равнодушным. Драко не ударил в ответ. Он даже не пошатнулся. Он позволил ей нанести еще несколько рваных, беспорядочных ударов, прежде чем его пальцы стальными обручами сомкнулись на её запястьях. Одним резким, контролируемым движением он развернул её и прижал к холодной каменной стене башни. — Хватит, Грейнджер! — прошипел он ей прямо в лицо. Гермиона тяжело дышала, её грудь вздымалась, сталкиваясь с его грудной клеткой. Она пыталась вырваться, но он держал её мертво, зафиксировав руки над её головой. — Пусти меня! — она почти задыхалась от ярости и внезапной близости. — Чтобы ты что? — Драко смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде она увидела отражение собственной бездны. — Чтобы ты продолжала гнить заживо в этой своей башне? Посмотри на себя! Ты вся дрожишь, ты пахнешь пеплом и Забини, и ты врешь единственным людям, которые готовы за тебя умереть! Его лицо было так близко, что она чувствовала жар его кожи, контрастирующий с ледяным ветром. — Я видел твои руки. — его голос стал тише, упав до опасного шепота. — Я видел, как ты смотрела на Поттера. Гермиона замерла. Ярость начала медленно вытекать из неё, оставляя после себя только звенящую, невыносимую пустоту. Драко видел, как в её глазах гаснет последняя искра ярости, уступая место той самой бездне, которая засасывала её последние несколько дней. Она больше не боролась — она просто стояла, опустошенная, с лицом, бледным, как у утопленницы. Он чувствовал под своими ладонями её рваный пульс и понимал: сейчас она находится на грани того, чтобы просто исчезнуть, раствориться в этом ночном тумане. Ей нужно было что-то сильнее, чем сочувствие Поттера или молчание Забини. Ей нужно было что-то, что вырвало бы её из этого оцепенения, пусть даже через боль. Драко резко сократил последние миллиметры между ними и впился в её губы поцелуем — грубым, яростным, не оставляющим места для воздуха или раздумий. Это было требование полной капитуляции перед реальностью. И Гермиона, вместо того чтобы оттолкнуть его, ответила с такой же пугающей самоотдачей. Она вцепилась в его плечи, кусая его губы до крови, смешивая металлический привкус с солью своих невыплаканных слез. Она не искала любви — она искала столкновения, чего-то живого и материального, что могло бы заглушить вопль, застрявший у неё в горле. Они буквально ввалились в первый попавшийся заброшенный кабинет этажом ниже, едва не выломав дверь плечом. Внутри пахло вековой пылью, старыми чернилами и забвением, но Гермионе было плевать. Ей было всё равно, если их найдет Филч или если Поттер сейчас увидит её здесь. Пустота внутри требовала заполнения, и страсть, больше похожая на ненависть, была единственным подходящим материалом. Их близость стала новой дуэлью — безжалостной, лишенной малейшего намека на нежность. Это была битва тел на обломках душ. Гермиона сбрасывала его мантию с лихорадочной поспешностью, её пальцы в бинтах дрожали, но движения оставались решительными. Драко доминировал, прижимая её к пыльному учительскому столу, его руки оставляли багровые следы на её коже, но она лишь сильнее притягивала его к себе, впиваясь ногтями в его лопатки. В воздухе заброшенного класса висела пыль, потревоженная их яростным вхождением, но они не замечали ничего. Гермиона действовала как в лихорадке, её пальцы, всё ещё стянутые бинтами, с лихорадочной поспешностью вцепились в его ремень. Металлическая пряжка поддалась с резким, сухим щелчком, который эхом отозвался от пустых каменных стен. Она не просто раздевала его — она срывала с него слои цивилизованности, вырывая право на это мгновение забвения. Драко ответил ударом на удар, страстью на страсть. Его руки, всё еще хранившие холод ночного ветра, скользнули под её кофту. Он сорвал ткань через голову, не заботясь о том, что она зацепилась за волосы, и отшвырнул её в сторону — темное пятно исчезло в тени разбитых шкафов. На её бледной коже, в полумраке кабинета, тонкие кружева нижнего белья казались последним оплотом её прежней жизни, но и он пал под напором его пальцев. Когда он рывком опустил белье вниз, освобождая её тело от последних преград, она почувствовала, как по коже пробежал ледяной сквозняк, тут же сменившийся жаром его дыхания. Он не был нежен. Он впился губами в её грудь, словно пытался выпить саму её душу, чтобы заменить её своей собственной тьмой. Гермиона выгнулась на холодном дереве стола, её голова запрокинулась, открывая беззащитную линию горла. Её пальцы впились в его лопатки, ногти царапали кожу сквозь тонкую рубашку, требуя большего, требуя окончательного разрушения. В этом жесте не было стыда — только дикая, первобытная потребность чувствовать вес другого человека, слышать его хриплое дыхание и ощущать пульс, который бился так же быстро, как её собственный. Она притягивала его ближе, бедрами ища опору, желая, чтобы эта физическая реальность вытеснила из её памяти серые тени Австралии. Драко замер на секунду, глядя на неё сверху вниз: растрепанная, с горящими глазами и закусанной губой, она была воплощением самой жизни, восставшей из пепла. Он снова припал к её телу, его губы оставляли пылающие следы, а руки жестко фиксировали её бедра на столе. Драко резко дернул её на себя, перетягивая к самому краю парты. Дерево скрипнуло под её весом, а холод столешницы контрастировал с обжигающим жаром его тела. Гермиона непроизвольно охнула, когда её бедра оказались прижаты к нему, и она отчетливо ощутила его пульсирующую твердость. Он был совсем рядом, дразняще близко, но не спешил переходить черту, словно испытывая её выдержку. Она ощущала его жар каждой клеточкой кожи, и это ожидание становилось невыносимым, более болезненным, чем сама пустота. — Чертов Малфой... — выдохнула она, и её голос сорвался на хрип. — Возьми меня уже. Малфой замер. В полумраке его глаза блеснули опасным, торжествующим огнем. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, и на его губах заиграла та самая, знакомая по прошлым годам кривая усмешка, только теперь в ней не было яда — лишь чистый азарт. — Вот как? Будешь командовать, Грейнджер? — его голос вибрировал от низкого, хриплого смеха. — Даже здесь ты не можешь без своих инструкций. Гермиона подалась вперед, впиваясь пальцами в его плечи и притягивая обратно для очередного рваного поцелуя. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, заглушая все мысли, все воспоминания о далекой Австралии. — Если не нравится... я могу уйти, — прошептала она прямо в его губы, дразняще отстраняясь на долю секунды. Драко не дал ей этого сделать. Его руки, до этого жестко фиксировавшие её бедра, сжались еще сильнее. Он медленно, с издевательской неспешностью провел по входу в неё, едва касаясь, но заставляя всё её тело инстинктивно выгнуться навстречу. Гермиона рвано вздохнула, её зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. Она сама подалась бедрами вперед, стремясь сократить это ничтожное расстояние, превращая свою потребность в немую мольбу, замаскированную под вызов. — Никуда ты не уйдешь, — отрезал он, и в этом собственническом тоне было именно то, что ей сейчас требовалось — кто-то, кто удержит её в реальности, не давая рассыпаться в пыль. Драко не торопился. Он видел, как она плавится в его руках, как её хваленая гриффиндорская выдержка осыпается мелкой крошкой под его пальцами. Он намеренно медлил, превращая это ожидание в изощренную пытку. Его ладонь скользнула вверх, обхватывая её шею, не сжимая, но напоминая о том, кто здесь ведет эту игру. Большим пальцем он очертил её нижнюю губу, покусанную и припухшую от его поцелуев. Он продолжал дразнить её, едва касаясь входа, совершая ленивые, мучительные движения, которые заставляли её бедра непроизвольно дрожать. Гермиона чувствовала, как внутри всё натягивается, словно раскаленная струна. Она больше не была «самой умной ведьмой поколения», она была сгустком чистого, оголенного нерва. — Малфой... пожалуйста, — сорвалось с её губ. Это не было просьбой о пощаде, это была мольба о спасении от этой невыносимой, сладкой агонии. — Чего ты хочешь, Грейнджер? Скажи это, — прошептал он ей в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. Она вцепилась в его рубашку, сминая ткань, и её ногти едва не прорвали тонкий шелк. Мир вокруг перестал существовать — исчезли стены замка, исчезла боль Австралии, остался только этот невыносимый ритм его движений. — Войди в меня...— выдохнула она, почти приказывая, срываясь на стон, который утонул в его шее. Драко усмехнулся — победно и мрачно. Он приподнял её за бедра, заставляя обхватить себя ногами, и на мгновение замер, наслаждаясь её полной беззащитностью и отчаянным желанием. Она чувствовала его каждой клеточкой, ощущала, как он давит, но всё еще не дает того, что ей нужно. И когда она уже была готова вскрикнуть от этой пытки, когда напряжение достигло своего апогея, Драко резко, одним мощным и сокрушительным толчком вошел в неё до самого упора. Гермиона резко вскинула голову, её глаза широко распахнулись, а из груди вырвался надломленный, хриплый вскрик, который он тут же заглушил своим поцелуем. Ощущение было настолько полным, настолько заполняющим всё её естество, что на мгновение ей показалось, будто её сердце остановилось. Пустота, которая зияла внутри неё все эти дни, наконец-то была вытеснена — грубо, властно и бесповоротно. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он заполняет не только её плоть, но и то черное пространство в душе, где раньше жили только призраки под эвкалиптами. Тишина, воцарившаяся в заброшенном классе после бури, была не просто отсутствием звука — она была осязаемой, тяжелой и липкой, как оседающая пыль. Шторм, который только что бушевал здесь, стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя двух людей, распластанных на старых дубовых партах в нелепых, изломанных позах. В воздухе, застывшем и спертом, всё еще вибрировало эхо их прерывистого дыхания и яростных вскриков, которые теперь казались галлюцинацией. Драко не спешил отстраняться. Он стоял, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, чувствуя, как её пульс — всё еще быстрый, неровный — бьется о его кожу. Он ощущал тепло её тела, контрастирующее с мертвенным холодом столешницы под ними. Его собственные мысли, обычно острые и ядовитые, сейчас были спутанными, словно затянутыми сизым сигаретным дымом. Он победил в этой дуэли, он взял то, что требовал, но вкус этой победы отдавал железом и горечью. Гермиона смотрела в стену, где в неверном лунном свете плясали тени от паутины. Она не чувствовала ни стыда, ни облегчения. Только тупую, гудящую вибрацию в мышцах и странную, почти блаженную пустоту в голове. На несколько мгновений австралийское солнце перестало её выжигать. На несколько мгновений гранитные плиты с именами Уилкинсов перестали давить ей на грудь. Драко первым нарушил оцепенение. Он медленно отстранился от неё, глядя на неё сверху вниз. Его серебристые волосы были спутаны, а взгляд, обычно холодный и расчетливый, стал пугающе беззащитным. — Ты так и не рассказала, что произошло на самом деле, — произнес он. Его голос, обычно высокомерный и звонкий, сейчас упал до самого низкого регистра, почти до шепота, в котором слышалось нечто, подозрительно похожее на нежность. — Ты вернулась другой, Грейнджер. Он коснулся кончиками пальцев её щеки, почти невесомо, словно боялся, что она рассыплется от этого прикосновения. — Скажи мне. Что ты узнала там, в Австралии? Гермиона вздрогнула, словно от удара током. Упоминание Австралии мгновенно разрушило то хрупкое убежище, которое они создали в этом классе. Она резко встала на ноги, отстраняясь от его руки, и начала одеваться. Её движения были лихорадочными, рваными, почти злыми. Она не смотрела на него, фокусируя всё внимание на пуговицах, на узлах, на складках ткани. Каждое движение причиняло боль — бинты на руках неприятно стягивали обожженную кожу, напоминая о её безумии на кладбище. — Это касается только меня, Малфой, — отрезала она. Голос вернулся — тот самый «стеклянный» голос, который она практиковала всё утро. — То, что произошло здесь... это не исповедь. Это была сделка. Ты получил, что хотел. Я получила... тишину. Она быстро поправила волосы, стягивая их в тугой, привычный узел. Маска безупречной ученицы возвращалась на место с пугающей скоростью, слой за слоем перекрывая живого, израненного человека, который только что метался под ним на этом столе. — Грейнджер, не смей закрываться, — Драко быстро оделся в след за ней, его голос зазвенел от нарастающего раздражения. — Ты думаешь, ты самая сильная? Думаешь, сможешь нести это одна? Посмотри на свои руки! Ты сгораешь заживо, и Поттер со своей святостью тебе не поможет. Гермиона уже стояла у двери. Она замерла на мгновение, её рука вцепилась в дверную ручку так сильно, что костяшки побелели сквозь повязки. Она не обернулась. Она знала, что если посмотрит на него сейчас, если увидит в его глазах это понимание, её броня окончательно рухнет, и она превратится в лужу слез на этом пыльном полу. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас. — Может я хочу сгореть заживо? — тихо, почти неслышно произнесла она. — Спасибо за... тишину, Драко. Она толкнула тяжелую дубовую дверь. Скрип петель прозвучал в тишине класса как выстрел. Гермиона вышла в коридор, чеканя шаг, выпрямив спину так сильно, что это причиняло физическую боль. Она уходила прочь от единственного человека, который видел её бездну, возвращаясь в мир, где ей нужно было быть сильной, правильной и — самое главное — живой. Хотя внутри неё давно уже не осталось ничего, кроме серого пепла и шума далекого, чужого океана.