Как минимум, пока не скажешь мне "да"

Шесть лет — это срок, за который успевают затянуться раны на теле, но не в душе. Для Гермионы Грейнджер это время разделилось на «до» и «после», превратившись в бесконечный марафон между долгом главы Аврората и призраками прошлого. Но иногда, в редкие минуты тишины, она возвращалась в тот самый день. День последнего экзамена пах точно так же, как и сегодня: свежескошенной травой и предчувствием свободы. Тогда, шесть лет назад, на платформе Хогвартс-экспресса царил хаос. Гермиона искала глазами платиновую макушку, перебирая в голове тысячи планов на их первое лето вместе. Когда она вошла в их купе в конце поезда, там было пусто. Лишь на бархатном сиденье, аккуратно свернутый, лежал его серебристо-зеленый галстук. Он был еще теплым. Гермиона прижала его к лицу, ожидая, что Драко вот-вот выскочит из-за двери с той самой самодовольной ухмылкой, но поезд тронулся, а купе осталось пустым. Тот галстук стал её первым якорем. И первой уликой. — Где ты, Драко? — шептала она тогда, глядя на проплывающие мимо пейзажи. Через три дня она уже стояла у кованых ворот Малфой-мэнора. Но замок встретил её глухим молчанием. Магия рода, которая еще месяц назад приветствовала её как будущую хозяйку, теперь выставила ледяной щит. Воздух перед воротами вибрировал от защитных чар, которые больше не узнавали её. Гермиона кричала, била ладонями по невидимой преграде, но ответом ей была лишь тишина, от которой звенело в ушах. Она писала Нарциссе каждые два часа. Ответ пришел лишь через неделю — короткий, пропитанный слезами пергамент: «Он исчез, Гермиона. Люциус поднял все связи, но его нет. Дом закрылся. Мы не знаем, где наш сын». Потом была лавка Северуса Снейпа. Гермиона ворвалась туда, сметая склянки с полок. Она требовала, умоляла, кричала, что он — крестный, он должен знать! Но Северус лишь смотрел на неё своим непроницаемым взглядом, в глубине которого впервые за годы плескалось нечто похожее на полное бессилие. — Он стер свои следы, мисс Грейнджер. Первый год был самым тяжелым. Гермиона превратилась в одержимую. Она использовала всё: от сложнейших поисковых заклинаний по крови до магловских спутниковых карт и частных детективов. Драко словно никогда не существовало. На её рабочем столе в маленькой квартире росла стопка конвертов. Она продолжала писать ему каждый божий день. Рассказывала, как прошел её день, как она получила место в Аврорате, как Джинни вышла замуж. Она писала о том, что её тошнит по утрам и что внутри неё растет маленькое «созвездие». Совы возвращались ни с чем. Птицы садились на подоконник, устало хлопая крыльями, и роняли запечатанные письма обратно ей в руки. Гермиона не распечатывала их. Она складывала их в коробку, которая вскоре стала слишком тяжелой, чтобы её поднимать. Жизнь Гермионы Грейнджер за эти шесть лет превратилась в безупречно отлаженный механизм, где каждая деталь служила одной цели — защите того, что осталось от её мира. Она больше не была той порывистой девушкой, которая верила, что справедливость торжествует сама по себе. Теперь она была той, кто эту справедливость диктует. Рабочий день Главного Аврора начинался задолго до рассвета. Гермиона входила в Министерство через каминную сеть ровно в семь утра, и само здание, казалось, выпрямлялось под её взглядом. Её кабинет на втором уровне напоминал военный штаб: карты магической Британии, испещренные красными метками, архивные дела, висящие в воздухе на заклинаниях левитации, и ни одной лишней вещи. Она возглавляла Аврорат железной рукой. Под её началом была армия из полутысячи магов, и каждый из них знал: Грейнджер не прощает халатности, но первой бросится под проклятие, чтобы прикрыть своего человека. Её дисциплина вошла в легенды — поговаривали, что даже Кингсли Бруствер стучится в её дверь с легким трепетом. — Если отчет не будет готов к восьми, не утруждайте себя приходом на дежурство, — бросала она, проходя мимо рядов столов. Её уважали за блестящий ум и боялись за ледяное спокойствие, с которым она выносила вердикты. Блейз Забини был её единственным доверенным лицом в этих стенах. Он стал её тенью, её помощником и тем, кто умел вовремя подать стакан воды, когда лицо Гермионы становилось слишком бледным от усталости. Но стоило ей переступить порог своей квартиры, как броня аврора осыпалась пеплом. В комнату выбегало маленькое существо, которое было смыслом каждого вздоха Гермионы. Лира Малфой. Она родилась спустя семь месяцев после того, как Драко исчез, и стала самым честным ответом судьбы на все молитвы Гермионы. В свои пять лет девочка была поразительно похожа на отца: те же тонкие аристократические черты лица, та же манера чуть приподнимать бровь, когда она была чем-то недовольна, и волосы — густые, как у матери, но ослепительно-светлые, отливающие чистым серебром. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается невыносимая смесь нежности и боли. Лира была живым памятником любви, которая была разорвана в клочья. — Мама, а почему у меня такие холодные руки? — спрашивала Лира, прижимаясь к ней. — Это магия Малфоев, милая, — шептала Гермиона, целуя её в лоб. — Она как лед, но под ним всегда бьется очень горячее сердце. Их визиты в поместье были тихими и горькими. Некогда величественный Мэнор теперь казался заброшенным музеем утраченных надежд. Люциус Малфой изменился до неузнаваемости. Гордость всё еще читалась в его осанке, но лицо превратилось в пергамент, исчерченный морщинами скорби. Он сильно постарел: его взгляд стал тусклым, словно он постоянно смотрел куда-то вдаль, за пределы стен своего дома. Он души не чаял в Лире — она была единственным, что заставляло его подниматься с кресла по утрам. Люциус мог часами сидеть с ней в саду, показывая ей редкие растения, и в эти минуты его руки, обычно дрожащие, замирали. Нарцисса же выбрала иную тактику — тактику тишины. Она практически не произносила имени сына вслух. Это было слишком опасное слово, способное разрушить ту хрупкую стену, которую она возвела вокруг своего сердца. Когда Гермиона приходила, Нарцисса встречала её безупречным чаем и светскими разговорами, но глаза её оставались сухими и мертвыми. Она вычеркнула Драко из разговоров, но Гермиона знала: каждую ночь Нарцисса проводит в его комнате, где всё осталось нетронутым, вдыхая остатки его запаха. Родители Драко перевернули каждый камень в Европе, потратили целые состояния на информаторов и наемников, но результат всегда был один: пустота. Драко Малфой просто перестал существовать в ту секунду, когда закрылись двери поместья шесть лет назад. И пока Люциус угасал, а Нарцисса окаменела в своей боли, Гермиона продолжала работать. Она знала, что затишье в магическом мире не будет вечным. И когда тени прошлого — те самые бывшие Пожиратели во главе с Долоховым — снова начали мелькать на горизонте, она поняла: её время пришло. Теперь она не просто искала любимого человека. Она вела охоту на тех, кто мог знать правду о его исчезновении. — Шесть лет, Блейз, — Гермиона вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она стояла в своем кабинете в Министерстве Магии. Блейз Забини, её неизменный помощник, молча положил руку ей на плечо. — Мы найдем его, Гермиона. Гермиона лишь крепче сжала пальцы на краю стола, чувствуя, как тепло ладони Блейза помогает ей не рассыпаться прямо здесь, под весом собственных воспоминаний. За эти шесть лет Забини стал для неё больше, чем просто заместителем. Он был тем, кто вытаскивал её из архивов в три часа ночи, кто молча подписывал бумаги, когда она уходила в глубокий депиляционный транс от усталости, и кто знал, что за её ледяным спокойствием скрывается израненная женщина, всё еще ждущая сову, которая никогда не прилетит. Они вернулись к картам и свиткам. Последние месяцы Аврорат лихорадило: в тени магической Британии началось шевеление, которого не было со времен битвы за Хогвартс. Бывшие Пожиратели Смерти, те, кому удалось избежать Азкабана или скрыться за границей, внезапно начали координироваться. Это не были стихийные бунты — это была стратегия. Кто-то опытный, холодный и бесконечно жестокий собирал разрозненные ячейки в единый кулак. — Посмотри сюда, — Блейз палочкой вывел в воздухе проекцию нападения на склад магических артефактов в Портсмуте. — Вспышка заклинания. Фиолетовый отблеск, характерная дуга. Это не стандартный «Редукто». Гермиона замерла. Она знала этот цвет. Она чувствовала его фантомную боль на своих ребрах каждую дождливую осень. — Долохов, — выдохнула она, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Это Антонин Долохов. Он всегда любил оставлять этот «авторский» росчерк. — Мы считали его мертвым или глубоко законспирированным в Европе, — Блейз нахмурился, его слизеринский ум уже начал просчитывать варианты. — Но если он координирует фанатиков, значит, у них есть база. И база эта должна быть где-то, где Министерство не появлялось десятилетиями. Гермиона резко развернулась к стеллажу со старыми делами времен Первой магической войны. Её пальцы уверенно скользили по корешкам, пока не вытащили пыльный том с гербом Министерства двадцатилетней давности. — Долохов никогда не был простым исполнителем, Блейз. Он стратег. И он всегда возвращается туда, где чувствует себя хозяином. Мы просмотрели все поместья Лондона, но мы забыли про их старые конспиративные точки на севере. Она разложила на столе старую карту Шотландии. — Если он координирует армию, ему нужно место, скрытое не только магловскими чарами, но и древней магией крови. Есть три заброшенных поместья в Хайленде, которые когда-то принадлежали родам, чьи ветви пресеклись. — И ты думаешь, он там? — спросил Забини, внимательно глядя на нее. — Я не просто думаю. Я чувствую это. Этот кто-то в тени слишком долго играл с нами в прятки. И если Долохов — это мозг этого восстания, то я лично выжгу это гнездо.