Let’s Pretend the War Is Over

Годовщина смерти его матери в этом году выпала на четверг, и это раздражало Драко до невозможности. Четверг был таким заурядным днём, что его единственная претензия на ценность заключалась лишь в том, что он предшествовал пятнице. Эта дата всегда должна была приходиться на последний день недели — в этом был свой смысл. Величественность, подходившая его матери. А не этот пропащий, второсортный день вроде четверга. Драко чествовал бы её каждое воскресенье в любой год, если бы это не казалось ему слегка безумным. А безумия он пытался избежать любой ценой. Что, как выяснилось, было куда труднее, чем он предполагал. Послевоенные годы оказались немилосердны. Мягко говоря. Поскольку он был воспитан под непрерывный гул традиций, истории и разговоров о том, какое место он занимает во всём этом, — которые постоянно звучали в его ушах, — заглушение, нет, разрушение этого гула оставило невыносимую пустоту, которую Драко был бессилен заполнить. Поместье уничтожено войной. Его друзья убиты. Родители мертвы. На самом деле у него ничего не осталось. Он не осознавал этого, когда всё происходило, но именно во время его почти полного заточения в Спиннерс-Энд на протяжении всей войны этот привычный гул и исчез. Хотя откуда Драко было знать — Драко, когда-то искренне верившему, что ему всё-всё известно; его мир разрушался вполне себе самостоятельно и верно без его участия. Каждый погибающий друг, каждый покрытый шрамами и осколками дюйм Малфой-Мэнора канули в лету без его ведома. Драко даже не видел этого. Драко не был там. Просто невозможно уложить в голове. Весь твой мир уничтожается, стирается в пыль, а ты даже не подозреваешь. Ты завтракаешь, запивая слабым чаем зачерствевшие булочки, в то время как Волан-де-Морт убивает твою мать. И ты ничего не знаешь. Суд, к счастью, оказался недолгим. Направить на кого-то палочку и пожелать ему смерти — к тому же счастью — преступлением не считалось. История с исчезательным шкафом действительно вызвала некоторые вопросы, но меркла на фоне куда более тяжких преступлений, совершённых другими. На руку сыграл и его возраст. Некоторые отчаянно пытались повесить на Драко смерть Дамблдора, но со свидетельскими показаниями Поттера — что они могли сделать? Твердолобые министерские служаки удовольствовались тем, что конфисковали всё его наследство. До капитала во Франции они дотянуться не смогли, так что Драко не обнищал; боже, как же это задело некоторых людей, — но какое, к чёрту, значение? Люди были идиотами. Неужели они не понимали, что деньги бесполезны? У него ничего не осталось. Готовясь сойти с ума — а Драко подозревал, что от этого он не так уж и далёк, — он снял небольшую квартиру в Косом переулке. Обставить её оказалось несколько проблематично: нет смысла что-либо покупать, если ты вот-вот погрязнешь в безумии по-настоящему. Ему пришлось пробираться в Малфой-Мэнор глубокой ночью, чтобы украсть те немногие предметы мебели, которые Министерство в своём рвении поймать его отца не уничтожило. Насколько далёким могло быть безумие, если однажды он обнаружил себя крадущим собственную кровать? Тихий стук в дверь он проигнорировал. Стук ему слышался и раньше, и Драко давно решил, что потакать собственному больному разуму не собирается. Затем стук закричал. — Малфой, открывай! Стук начал разговаривать совсем недавно. — Открой ёбанную дверь! Когда стук начинал говорить, Драко всегда его игнорировал. Дверь открылась. Если бы Драко не был до смерти напуган, он, возможно, даже мимоходом отметил бы, насколько изобретательным становится его безумие, потому что на пороге стоял Гарри Поттер, сжимая в руках букет белых роз на длинных стеблях. Обычно именно Поттер и был голосом за дверью. Вот так Драко и понял, что сходит с ума. С каких это пор Гарри Поттер (прославленный победитель Тёмных лордов) заглядывает — Драко посмотрел на часы — на чай к Драко Малфою (опальному бывшему последователю поверженных Тёмных лордов)? Да ни в этой грёбанной жизни. Его безумие, если уж на то пошло, отличалось поразительной точностью, если не считать того, что Поттер опоздал. — Прости. Сегодня ведь тот самый день, да? Драко кивнул. С галлюцинациями, как выяснилось, лучше быть вежливым. — Когда мы штурмовали поместье, я помню сад и все те прекрасные белые розы, почерневшие от сажи. Драко снова кивнул. Не то чтобы он сам там был, но видел задушенные останки того, что когда-то было розарием. Розарием его матери. Галлюцинация поставила цветы на стол, а затем направилась к дивану, где сидел Драко. Он чувствовал тяжёлый, почти удушающий аромат роз. Глубоко вдохнул и подавил рванувшееся из детства воспоминание: мать склоняется над вазой, вспышка бриллиантовых колец ловит отблеск свечей, пока она выстраивает розы в гармоничную, плавную дугу. Галлюцинация села рядом и обняла его. Драко больше всего нравилась эта часть. Такое случалось нечасто и только с галлюцинацией Поттера. Драко всегда поражался тому, насколько точным было безумие, потому что он чувствовал хрупкую фигуру человека, который держал его в объятиях. Тёплое давление тихого выдоха у своего уха.

***

Розы стояли. И стояли. Драко рассудил, что если он не видит их и не чувствует их запаха, значит, их не существует. А следовательно, и эта нелепо подробная галлюцинация Поттера — Поттера-в-роли-доставщика-цветов-и-объятий, который заваривал ему чай и настаивал съесть принесённый им суп, — тоже не происходила. К несчастью, Драко оказался не способен помешать этим воображаемым розам наполнять квартиру своим чувственным ароматом, пока те распускались, или приторно-сладким запахом увядания, когда они начали умирать, засыхая без воды. Запах роз был настолько сильным, что всю следующую неделю Драко провёл запертым в спальне с закрытой дверью, зажимая нос рукой и призывая крекеры с кухни Акцио, когда желудок начинал протестующе урчать. Похоже, в этом безумии существовала целая уйма правил — правил, которых Драко не знал, — но он был абсолютно уверен: несуществующие цветы в воду не ставят. Драко стоял в дверях спальни, когда стук повторился. Запах исчез, но эти чёртовы розы все ещё были там. Издеваясь над ним. Чёрт возьми, могло ли безумие быть ещё более коварным? Когда-то нежные, нетронутые лепестки, такие белые, такие невинные, теперь были сморщенными и побурели по краям. Именно так и должны выглядеть срезанные розы после недельного стояния без воды. Но если Драко подойдёт и возьмёт их, чтобы выбросить; выбросить, лишь бы больше их не видеть — скорее, не думать, что он их видит, — это станет чудовищным признанием того, что он верит в их реальность. И если он протянет к ним руку, а там ничего не окажется... Тогда. Что ж, тогда. Он мог притворяться, что они не пахнут, и что он действительно хотел оставаться в своей спальне день за днём, потому что, в общем-то, так оно и было. И что его желудок был слишком расстроен, чтобы переваривать что-то большее, чем крекеры. Что тоже было правдой, потому что эти проклятые розы всё ещё стояли у него в гостиной. Стук стал очень настойчивым, но он прекратится, если Драко не будет обращать на него внимания. Большинство его галлюцинаций были вполне послушными. Ещё одно из тех правил, к которым Драко постепенно привыкал. Как назло, галлюцинация Поттера никогда не играла по правилам. В каком-то смысле это было немного утешительно, потому что соответствовало реальному Поттеру. Фраза ”у всякого безумия есть своя логика” внезапно обрела смысл. Драко почувствовал, как магия дрогнула, когда защитные чары пали, и дверь открылась; внутрь вошёл Поттер. Малфой не мог сдвинуться с места из-за этих злосчастных цветов, так что просто стоял, пока Поттер рассматривал всё сразу: розы, всё ещё лежащие на столе, и самого Драко, вцепившегося в дверной косяк так крепко, что рука потом наверняка будет болеть ещё несколько дней. Разговаривать со своими галлюцинациями Драко категорически отказывался — это было последней чертой, переходом за черту, — но использовать их против собственной свихнувшейся стороны не гнушался. Он указал на розы и коротко махнул рукой, как бы говоря: ”Убери”. В отличие от настоящего Поттера, галлюцинация, похоже, обладала некоторым интеллектом. Одним взмахом палочки розы исчезли. Безумие и правда выворачивало мозг наизнанку. У галлюцинационного Поттера были и мозги, и проницательность, чего так не хватало хогвартскому Поттеру. Драко всерьёз сомневался, что тот Поттер был способен хотя бы произнести слово ”проницательность”. Малфой никогда не понимал, что, чёрт возьми, заставляло школьного Поттера действовать; он казался совершенно непостижимой смесью колоссальной магической силы и абсолютного идиотизма. Не то что этот Поттер, который понимал… Поттер смотрел на него. Он почти поддался искушению огрызнуться. Прежний Драко Малфой именно так бы и поступил. Полубезумный Драко Малфой мог позволить себе только мысленные колкости. Правило не разговаривать с галлюцинациями было той чертой, которую он твёрдо решил не переступать — какой бы соблазнительной эта мысль ни казалась. — Ты выглядишь так, будто неделю ничего не ел. Наверное, простой взгляд на стол, где ещё недавно лежали розы, свидетельствовал о его окончательном психическом крахе. — Розы. Из-за роз ты не мог есть. Драко пожал плечами. Этот жест казался относительно безобидным, если судить по галлюцинациям. — Блядский ад, Малфой. По какой-то непонятной причине Поттер едва сдерживал слёзы. Какой же вывихнутый уголок собственного сознания мог породить настолько нелепый сценарий? — Хорошо, а теперь ты что-нибудь скушаешь ради меня? Они исчезли. Драко кивнул. — Посидишь за столом? Подождёшь меня? Я принесу тебе поесть. С этими словами Поттер вышел за дверь, аккуратно прикрыв её за собой. Драко снова наложил защитные чары, но изменил их так, чтобы Поттер мог входить и выходить, когда ему заблагорассудится. В конце концов, именно он избавился от роз. Драко нахмурился. Но он же их и принёс. Драко сел за стол и всё ещё ломал голову над этой загадкой, когда Поттер вернулся. — Ты вписал меня в защитные чары, чтобы я мог войти? — в голосе Гарри звучала неуверенность, и он снова был близок к слезам. У Драко решительно не было на это времени, потому что он почувствовал запах еды, и внезапно не осталось ничего важнее, чем поесть. Он закатил глаза. — Вот это выражение лица уже почти нормально, — пробормотал Поттер и принялся раскладывать ужин по тарелкам. Он был слишком голоден, чтобы тратить остатки умственных сил на размышления о том, настоящая ли еда, которую подавала его галлюцинация, или нет. Чай на прошлой неделе был настоящим — потому что это был его собственный чай. Хотя, с другой стороны, его ведь заварил Поттер, так что сомнения всё равно оставались. Но суп тогда действительно принёс сытость — как и рагу, которое Драко сейчас изо всех сил старался не заглатывать с животной жадностью. Он, может, и сходил с ума, но был твёрдо намерен не позволить своим манерам скатиться в бездну вместе с рассудком. Заявления о том, что он стремительно приближается к полнейшему безумию, ни на йоту не смягчили бы его мать; она никогда не простила бы ему, что он дал слабину. То, что сама она гнила в могиле на осквернённом кладбище Поместья и больше не имела возможности прокомментировать точный угол наклона его локтя, было несущественно. Воображаемый Поттер, ко всему прочему, притащил гору булочек и целый куб сливочного масла. А масло Драко очень даже любил. И прямо в этот момент он решил, что, пожалуй, вполне способен смириться с галлюцинацией Поттера. В целом она казалась безобидной. Если не считать истории с розами. Ах да, и того факта, что это вообще был Поттер. Но, если рассуждать здраво, всё остальное, что его безумие почему-то создавало в Гарри, было скорее положительным. Драко потянулся за другой булочкой. — Я взял это в ”Дырявом котле”. Жена Тома ведь отлично готовит рагу, правда? Прости за розы. Ты очень, очень худой. Уж мне ли говорить, но, блять, Малфой… На твоём фоне я выгляжу почти упитанным. Хочешь ещё? Я это не доем. Вот и хорошо. Тебе точно не помешает. Ты ведь вообще не выходишь из квартиры, да? Ты был снаружи? Снаружи? Драко выронил нож. О, чёрт, он не мог дышать. Снаружи? Снаружи? Он зажмурился, захлёбываясь абсолютным, сокрушительным отчаянием, которое несли в себе эти три крошечных слога. Что, если он выйдет наружу, и Малфой-Мэнора там не окажется — хотя он и так знал, что его нет, — и его мать не будет у мадам Малкин, снимая мерки для новых мантий, потому что её тоже нет, и его отец не будет в Гринготтсе вести дела с тем отвратительным гоблином с серыми зубами и нелепой страстью к безвкусным лаймово-зелёным жилетам, потому что и его больше нет, или... или... По комнате заметались какие-то чудовищные звуки, начали отражаться от стен. Будто кто-то мучительно убивал кошку, и, будь Драко в состоянии говорить, он бы непременно закричал: ”Да вашу ж мать, кто-нибудь уже, прекратите страдания этого животного!”. Неужели эти ужасающие звуки издавал Поттер? Какая-то часть его сознания испытывала болезненное любопытство, но он не осмеливался открыть глаза. Ведь что, если он распахнёт веки — и там ничего не будет? Как Снаружи. Только белизна; белая, как те розы, и больше ничего. Самым ужасающим аспектом всего безумия была совершенно извращённая версия этого старого парадокса ”если в лесу падает дерево...”. В случае Драко это звучало так: ”Если все, кто ему был дорог, мертвы — а так и есть, — существует ли вообще хоть что-то снаружи?” Он ведь не проснулся однажды утром с мыслью, что настал прекрасный день для того, чтобы окончательно сойти с ума. Это был медленный, подкрадывающийся процесс. Извилистый переход от одной простой идеи к другой, пока осознание, насколько безумным Драко становится, не врезало ему по голове с силой бладжера промеж глаз. А дальше всё смахивало на полёт на одержимой метле, в котором он цеплялся за свой грёбанный рассудок из последних сил. Сначала он перестал выходить из дома без крайней необходимости. И на то были как эмоциональные, так и вполне практические причины. Ни в малейшей степени не безумие. Прогулка по Косому переулку вызывала тысячу воспоминаний, и каждое из них причиняло ему невыносимую боль. В этом послевоенном мире для него не осталось ничего. Ни Панси, чтобы вместе хихикать над жалким видом парадной мантии Уизела, уплетая мороженое у Фортескью. Ни матери, которая украдкой сунула бы ему в рот его любимую сладость, пока с него снимали мерки для новой мантии, просто потому, что не хотела, чтобы он испачкал руки. Ни хвастовства перед Винсом и Грегом новой метлой, подаренной отцом на день рождения. Отец уж точно, блять, больше не собирался покупать ему метлу. А ещё был восхитительный бонус в виде статуса сына-этого-мерзкого-пожирателя-смерти-Люциуса-Малфоя, который приходилось терпеть каждый раз, стоило только высунуться из своей чёртовой квартиры. И ради чего, спрашивается, ему было выходить в мир, который его презирал? Лавочники, которые до войны едва ли не в шлюх превращались ради благосклонности его отца и его денег, теперь испытывали извращённое удовольствие, демонстративно его игнорируя. В итоге почти все покупки Драко пришлось делать в Лютном переулке — единственном месте, где его галлеоны всё ещё чего-то стоили. Но Лютный был отвратителен. Настолько пропитан отчаянием и нищетой, что, возвращаясь домой, Драко буквально чувствовал этот смрад на собственной одежде. Он ходил туда лишь потому, что другого выбора у него не было. Наверное, он так и продолжал бы жить в этом режиме вечно, если бы всего через каких-то полгода после суда кто-то не попытался убить его голыми руками в переулке рядом с лавкой Фортескью. Грёбанные ”грехи отцов”. После этого Драко договорился с банком об автоматической оплате аренды его квартиры и доставке еды. Очевидно, в этом новом миропорядке для него не было места. И, что ещё хуже, у него больше не осталось никаких ожиданий, кроме самого примитивного — постараться остаться в живых. Какой, к чёрту, вообще смысл, если ты даже не можешь выйти за мороженым, потому что обе руки должны оставаться свободными на случай, если какой-нибудь псих решит тебя задушить? Он, видимо, был недостоин даже проклятия. Драко точно знал, когда абстрактное ощущение того, что миру нечего ему предложить, превратилось в осязаемое чувство абсолютного ничто. Когда ”снаружи” окончательно стало Снаружи. Драко долго боролся с этой идеей, потому что он действительно не хотел быть заключённым в квартире над рыбной лавкой до конца своих дней. К тому же, на каком-то уровне он понимал, что в нём говорит безумие. Но перед гулом собственного сумасшествия он был так же беспомощен, как когда-то — перед навязчивым, неумолчным гулом аристократического долга своей юности. Он сражался как проклятый с этим ощущением, что мир, в котором для него ничего не осталось, может однажды превратиться в настоящее Ничто. По-настоящему всё покатилось к чертям, когда он больше полугода ни с кем не виделся и не разговаривал, и поскольку он перестал существовать для реального мира, реальный мир постепенно перестал существовать для него. Он знал, что должен выйти наружу, должен просто поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, что происходит что-то ужасное и, возможно, необратимое, но он не мог пошевелиться. Он стоял у своего окна, наблюдая за суетой в Переулке внизу, но чувствовал себя странно оторванным от этого всего. Как будто люди были ненастоящими, а магазины — всего лишь фасадом. Что напугало его до смерти. Ему лучше вынести свою задницу за дверь и убедиться, что они настоящие. Он стоял у двери, заставляя себя повернуть ручку и просто выйти в коридор, но не мог. Тот день, когда Драко задёрнул шторы, стал днём, когда ”снаружи” превратилась в Снаружи. Теперь он был убежден, что его прежний мир просто исчез. Без тех людей, которых он любил, которые служили ему якорем, там не было ничего. Логическим продолжением является то, что если ты погружаешься в ничто, ты становишься ничем. Потому он не мог выйти в это Ничто. Наружу. И вот он здесь. Заперт навсегда в квартире, которая — когда не воняла мёртвыми розами — провоняла пикшей. И его утешает галлюцинация. Звучало, по его собственному мнению, просто охуенно безумно. Тонкие волосы щекотнули ему нос, и Драко чихнул. Острые очертания тела, прижимавшего его к себе, казались до ужаса… поттеровскими. — Будь здоров, — низкий баритон Поттера прозвучал у самого уха. Драко открыл глаза. Каким-то образом они оказались в его спальне. Они лежали на его кровати. Поттер держал его в объятиях, баюкал и укачивал. Закрывал собой. Защищал его от Наружи.

***

После этого галлюцинация Поттера начала аппарировать в его квартиру как по маслу. На самом деле, это стало уже привычным делом. Каждый вечер он неизменно появлялся около шести и приносил что-нибудь перекусить. Что Драко очень ценил, потому что дело дошло до того, что при мысли о настоящих крекерах его начинало мутить, а вот воображаемая нормальная еда навынос казалась куда аппетитнее. За ужином было много разговоров. Точнее, говорил только Поттер — потому что Драко всё ещё не поколебался в своём решении не разговаривать со своими галлюцинациями; в этом и заключалось истинное безумие. И поскольку все эти истории порождало его собственное подсознание, Драко невольно проникался к психозу весьма здоровым уважением. Каждый вечер его воображаемый Поттер без умолку болтал о друзьях. Или о квиддиче. Или о тяготах и невзгодах работы младшего аврора. О том, как Поттер был уверен, что к этому времени уже должен был бы обручиться с Джинни Уизли, но ничего не вышло. Всё это звучало легко и непринуждённо. Следует заметить, не особенно интересно, но, очевидно, Драко за свою грёбанную жизнь и без того получил достаточно потрясений, чтобы хватило на всю оставшуюся. Теперь он находил обыденное утешительным. О Снаружи больше не говорили, за что Драко возблагодарил богов безумия. Сегодня вечером Поттер был до смешного воодушевлён предстоящей свадьбой Рона и Гермионы. Драко потерял толику уважения к своему подсознанию, потому что это было до омерзения предсказуемо, но он мог подыграть. Драко поднёс два пальца ко рту, симулируя рвотный позыв. — Да, я знаю, что они тебе не нравятся, но они мои друзья, понимаешь? Драко пожал плечами. — Малфой… О боже, Драко ненавидел, когда галлюцинации становились такими. Весь такой грустный и плаксивый. Он слышал это по голосу Поттера. Драко в принципе ненавидел плаксивость и уныние. Потому что он сам был таким уже несколько месяцев, и из этого ничего не вышло. Его родители всё ещё были мертвы, а все его друзья всё ещё были убиты. Был ли он обязан Поттеру, чтобы делать вид, будто ему не всё равно? Да, к сожалению. Еда навынос сегодня была довольно вкусной. Он приподнял брови. Поднимать бровь теперь считалось таким же безобидным жестом, как кивок. — Тебя это теперь устраивает? Ну… то, что я прихожу сюда. Мы друзья? Драко откинулся на спинку стула. Как бы на это ответил здравомыслящий человек? Притворяться нормальным, конечно, было уже несколько амбициозной задачей, но раз всё происходящее и так строилось на притворстве — почему, блять, и нет? Может ли сумасшедший, притворяющийся нормальным, иметь здравое мнение о собственной галлюцинации? В конце концов, от него требовался всего лишь кивок, но даже это ощущалось как переход через какой-то Рубикон в отношениях. Будто если он скажет ”да”, то за этим потянется целая цепочка последствий. На самом деле он был не в том состоянии, чтобы разбираться с какими бы то ни было последствиями. ”Я” в ”последствиях” стояла очень близко к ”с” в ”Снаружи”. Их разделяло всего три буквы. К тому же это был Поттер. Но не Поттер. Да чтоб всё к чертям. Боги безумия снова над ним издевались. Стоило Драко наконец решить, что принимать воображаемую еду от воображаемого заклятого врага — это вполне допустимо, как ему тут же подбросили новый грёбанный сюрприз. Он должен был смотреть фактам в лицо. На самом деле это был не Поттер, потому что настоящий Поттер не стал бы кормить его цыплёнком тандури с чем-то под названием ”нан”, который, кстати, оказался чертовски вкусным, если макать его в эту странную огуречную штуку. Настоящий Поттер уже шестьдесят миллионов раз проклял бы его насмерть, вместо того чтобы пытаться откормить его вечерней едой навынос. Драко вздохнул с облегчением. Притворяться нормальным работало. В последнее время факты стали ускользающе неуловимы, и было приятно осознавать, что способность мыслить хотя бы относительно логично ещё окончательно его не покинула. Да пошли вы, боги безумия. Значит, это был не настоящий Поттер. Теперь он это знал, но впервые ему по-настоящему понравилась эта идея. Даже если это означало, что он действительно был в некотором роде сумасшедшим. Иногда, однако, свет падал на Поттера определённым образом, он смеялся или запускал пальцы в волосы, и это действительно было похоже на него настоящего. Но если бы это был настоящий Поттер... Драко, может, и сумасшедший, но на самом деле он не хотел умирать, хотя бывали дни, когда желание подойти к этой черте становилось опасно сильным и он был близок к тому. Настоящий Поттер уже убил бы его; а воображаемый Поттер был к нему добр и приносил рыбу с жареной картошкой, щедро залитую уксусом и засыпанную солью. Именно так, как Драко любил. И что ему теперь, чёрт возьми, со всем этим делать? С воображаемым другом, который выглядел как Поттер, но был намного милее настоящего Поттера; который, казалось, действительно заботился о нём; который не оскорблял его и не пытался проклясть; и в распоряжении которого была настоящая библиотека меню из заведений с едой навынос. Самое главное, с другом, который обнимал его в те странные моменты, когда Снаружи начинало шептать его имя. Да, у этого Поттера, похоже, были те же раздражающие друзья, что и у настоящего, но Драко постепенно учился мириться с маленькими причудами собственного безумия. Блестящая осведомлённость Поттера обо всех закусочных в радиусе двух миль с лихвой компенсировала то, что Уизли и Грейнджер были его друзьями. Так были ли они сами друзьями? Драко кивнул. Потому что это было правдой.

***

Единственное, что Драко научился ценить во всём этом безумном дерьме, — так это то, что оно освобождало его от большей части нормального дерьма, которое было на самом деле обременительным. Например, ему не нравился настоящий Поттер, но Драко совершенно спокойно любил воображаемого. И если уж совсем честно, с галлюцинацией ему ещё чертовски повезло. Грейнджер или Уизли были бы абсолютно невыносимы. Даже в виде галлюцинации Уизел был бы слишком глуп, чтобы снять защитные чары, но Драко подозревал, что для воображаемой Грейнджер это было бы детской забавой. А что, если бы вместо Поттера к нему заявился Макнейр? Любой человек с фетишем на топоры автоматически становился персоной нон грата в глазах Драко — вне зависимости от того, был он реальным или плодом больного сознания. Или, что ещё хуже, однажды в квартиру, пританцовывая, вплыла бы его по-настоящему чокнутая тётушка Белла. Они вдвоём могли бы сидеть и огрызаться друг на друга весь день. ”— Я безумнее. — Нет, я безумнее.” И это было бы единственное соревнование, которое Драко с радостью бы проиграл, потому что если от кого и разило духами ”абсолютная психопатка”, так это от неё. Настоящий переломный момент в его отношениях с Поттером наступил в тот день, когда Драко обнаружил, что у него почти закончился пергамент.

***

Поттер неделями приставал к нему с расспросами, чем он занимается целыми днями. Драко в ответ обычно ограничивался пожатием плеч, но ситуация с бумагой становилась критической. Он, конечно, добился впечатляющего прогресса, это правда, но добрался лишь до половины коробки Панси, а впереди ещё оставались родители. Драко и представить не мог, насколько катастрофически просчитался с количеством бумаги, которое ему понадобится, хотя, с другой стороны, он ведь был сумасшедшим. Так что в следующий раз, когда Поттер снова спросил, чем он занимался весь день, — а Драко прекрасно знал, что ненасытное любопытство Поттера никуда не денется; настоящий Поттер и воображаемый Поттер всё же имели некоторые общие черты, — Драко молча отвёл его в спальню и распахнул дверцу шкафа. Вдоль стены стояли десять больших коробок. На каждой спереди было выведено имя. Грег. Винс. Панси. Блейз. Миллисента. Дафна, Теодор, Снейп, Мама. Папа. Когда Драко заканчивал коробку, он приписывал под именем: ”Прощай”. — Драко?.. Драко вытащил три коробки, а затем собрал остатки бумаги. Всё это он положил на кровать. Он открыл коробку Грега. Она была доверху заполнена бумажными журавликами-оригами. Потребовалось немало усилий, чтобы найти коробки, в которые идеально поместилась бы тысяча бумажных журавликов. К счастью, тогда он ещё мог выходить наружу. Продавцы во Флориш и Блоттс были ужасно грубы, но в итоге всё же помогли, потому что постоянное присутствие Драко Малфоя в их магазине крайне плохо влияло на бизнес. Он открыл коробку Панси. Она была лишь наполовину полна. Затем он открыл коробку своего отца. Пусто. Драко указал на бумагу. — Тебе нужно больше бумаги? Слава богу, воображаемый Поттер был чу́ток куда более настоящего. Драко кивнул. Поттер провёл пальцем по ”Прощай”, написанному Драко на коробке Грега. — Я достану тебе ещё, — сказал он сквозь слёзы. Драко одними губами прошептал ”спасибо”. Воображаемый Поттер плакал очень часто.

***

Драко получил свою бумагу. Днём он складывал журавликов, а вечерами ужинал с Поттером. Это была удивительно приятная жизнь. Если не считать той части, где он был убеждён, что окончательно сошёл с ума. Эти маленькие званые ужины продолжались уже несколько недель, когда одним тёплым летним вечером Поттер, как обычно, аппарировал в квартиру, обеими руками вцепившись в пакеты с продуктами, набитые едой до отказа. Драко не в первый раз отметил иронию судьбы в том, что Поттер победил Волан-де-Морта, но, казалось, был совершенно неспособен пойти в магазин и не забыть использовать простое уменьшающее заклинание. До войны это раздражало бы Драко до белого каления. Теперь же он находил это весьма трогательным и очень надеялся, что в одном из пакетов лежит то печенье, которое ему нравилось. — Драко, — пожаловался Поттер. — Здесь, чёрт возьми, около пяти тысяч градусов. Я понимаю, что шторы мы открыть не можем, — эксперимент с открытыми шторами на прошлой неделе закончился тем, что Драко несколько часов дрожал и тихо скулил, — но, как ты думаешь, может, хотя бы наложишь охлаждающее заклинание? Мороженое наверняка уже растаяло… Он осёкся. — У тебя ведь нет палочки, да? Скримджер лично переломил палочку Драко пополам. Министерство, очевидно, посчитало это не более чем символическим жестом, поскольку никто не запрещал ему приобрести другую. У Драко были галлеоны, и раньше он ещё мог выходить наружу. В самом начале. Это, конечно, не было прогулкой по парку, но в те дни мало что вообще было лёгким. Если рассуждать здраво, новая палочка должна была стать его первым приоритетом. Вот только… Для этого пришлось бы идти к Олливандеру. А что, если Олливандер заговорил бы о его отце? Что, если вспомнил бы тот день, когда Драко впервые получил свою палочку, и то, как папа им гордился? Обычно высокомерная манера Люциуса Малфоя тогда смягчилась — в ней было столько гордости и любви к своему единственному сыну, что даже одиннадцатилетний Драко почувствовал всю глубину этого чувства. Это было его любимое воспоминание об отце. Драко покачал головой. Поттер первым делом освежил комнату взмахом волшебной палочки. — Для защитных чар тебе палочка не нужна? Драко посмотрел на него с недоверчивым видом. Его отец уже пять лет как лежал в могиле и всё ещё, вероятно, сумел бы наложить защиту без палочки. — Ну да. Малфои, бла-бла-бла, — пробормотал Поттер. — Позволишь мне достать тебе палочку? Это уже было примерно из той же категории, что и воображаемая еда, после которой чувствуешь сытость, но какого чёрта. Иметь воображаемую палочку было куда лучше, чем не иметь никакой. Он даже мог бы притворяться, что колдует. Драко кивнул и был совершенно не готов к тому, что в следующую секунду Поттер вцепится в него обеими руками, которого по какой-то причине самого теперь следовало бы начать укачивать. — Как? Как ты вообще мог всё это время жить без палочки? Ты? — тихо пробормотал Поттер, уткнувшись ему в плечо. Это ”ты” почти его сломало. Впервые Драко сам обнял Поттера. Они обхватили друг друга руками и начали медленно покачиваться взад-вперёд. Он не был жалким юнцом, который неделю просидел взаперти в своей спальне, потому что испугался дюжины роз. Он был прекрасным волшебником; волшебником, достойным палочки. Поттер провёл рукой по его волосам — от корней до самых кончиков. Их не стригли уже очень давно. Драко потёрся щекой о его ладонь. Поттер мягко отстранился и поцеловал его в лоб. — Не голоден? Сосиски с пюре подойдут? Драко кивнул. Иногда всё это безумие было не таким уж плохим.

***

— Меня не будет здесь пару дней. Помнишь, я говорил тебе, что Рон и Гермиона женятся. Я шафер, и на меня свалили целую гору всякой херни. Ты будешь в порядке? В голосе Поттера не было особой уверенности, но Драко решил испытать свои новообретённые навыки притворства. Он пожал плечами с беспечностью, которой гордился бы прежний Драко Малфой. Должно быть, он был чертовски убедителен, потому что Поттер улыбнулся и сказал: — Отлично. Ты даже не представляешь, сколько всего дерьма Гермиона заставляет меня делать. Списки, списки. Бесконечные грёбанные списки. Очевидно, она не может доверить Рону даже самые элементарные вещи. А Фреду с Джорджем вообще никто не хочет поручать никаких заданий… Да-да, можешь закатить глаза. Мы всерьёз обсуждали вариант оглушить их на неделю до свадьбы, но Молли и слышать об этом не захотела. В итоге мне пришлось прибегнуть к шантажу... Я вижу по твоей улыбке, что ты это одобряешь. Коварный придурок. Я им пригрозил рассказать Молли, что именно мои деньги помогли им открыть магазин. Почему-то это напугало их до усрачки. Кажется, что они ведут себя наилучшим образом, но это никого не обманывает. В последний момент близнецы обязательно вытворят что-нибудь ужасное… Поттер болтал обо всём подряд ещё около часа, пока его не прервал особенно яростный зевок. — Не против, если я останусь на ночь, раз уж меня не будет дома? Драко и не осознавал, что всё это время держал плечи напряжёнными, будто завязанными в тугой узел. Когда Поттер спросил у него это, узел развязался. Он улыбнулся и протянул руку. Такое случалось нечасто. Максимум раза три. И в этом не было ничего сексуального. Они ложились спать полностью одетыми. Неудивительно, что Поттер во сне занимал полкровати — раскидывался как морская звезда, разметав руки в стороны. Драко ждал, пока Поттер заснёт первым, и тогда осторожно сворачивался клубком в изгибе его плеча, подложив ладони под щеку, словно молился. Впервые это произошло после того, как штора внезапно распахнулась от сквозняка, и ослепительный свет позднего солнца полоснул по комнате — всего на долю секунды, лишь короткая вспышка белого, прежде чем ткань снова ударилась об окно и захлопнулась обратно. Поттер без умолку болтал, пока готовил ужин, перекрикивая шум льющейся воды и лязг крышек кастрюль, — что-то о заклинании, которое у него пошло наперекосяк. Вместо того чтобы оглушить человека, он устроил тому неудержимый приступ смеха. — Представляешь? Предполагаемый победитель Тёмных лордов во плоти, не могу сотворить даже простое оглушающее заклинание. Повезло ещё, что меня не вышвырнули с работы. Что-то там пошло не так с углом заклинания, и этот тип просто валялся на полу, катаясь от смеха… Драко? Драко смотрел на Поттера с абсолютным, животным ужасом. Одними губами он выдохнул: ”Снаружи”, — и указал на штору. Ни звука не сорвалось с его губ, но Поттер, казалось, знал, что он говорит. Он тут же запечатал окна заклинанием и утащил Драко в спальню. Поттер держал его в объятиях несколько часов, пока дрожь и слёзы наконец не прекратились. — Нам нужно поесть. Пойдём. Они вернулись на кухню, держась за руки. Поттеру, конечно, было неудобно готовить одной рукой, но пока Драко касался его плеча, он хотя бы мог не развалиться на части. За ужином Драко придвинул стул вплотную к Гарри и всё время крепко держался за его колено. Когда они закончили есть, Драко дрожащим пальцем вывел на поверхности стола: ”Останься. Пожалуйста.” Поттер кивнул.

***

Первые несколько часов всё шло отлично. Теперь у него была воображаемая палочка, и его притворные охлаждающие чары работали вполне неплохо. Будучи начинающим психом, Драко ещё толком не понимал, какие именно подношения нужно приносить богам безумия, чтобы галлюцинации играли на твоей стороне, а не против тебя, но, похоже, пока ему везло. Ближе к ужину он съел половину сэндвича, а потом, вспомнив своё обещание Поттеру нормально питаться, заставил улики исчезнуть. Чёрт возьми, это было весело. Быть ненастоящим волшебником оказалось почти так же увлекательно, как быть настоящим. Даже наступление ночи прошло на удивление спокойно. Темнота его не пугала. Наверное, годы жизни в подземельях всё-таки давали о себе знать. Он лёг спать рано и отлично выспался. Потом долго стоял под душем и с удовольствием подрочил. Какое-то время у него вообще не стоял. При других обстоятельствах Драко бы ужасно из-за этого переживал и решил бы, что с ним происходит что-то катастрофически неправильное. Хотя, если уж на то пошло, с ним и так происходило нечто катастрофически неправильное, так что отсутствие эрекции выглядело сущей мелочью на общем фоне. Теперь же его член снова вёл себя более-менее как обычно. Вся эта пляска с безумием сводилась к бесконечным сомнениям в любой так называемой реальности, но Драко в какой-то момент решил: да пошло оно всё. Даже если эрекция была ненастоящей, отличить воображаемую дрочку от реальной было попросту невозможно. По крайней мере, его, возможно-воображаемый, член был именно такого мнения. Этот день прошёл точно так же, как и первый, а к вечеру второго Драко уже недоумевал, почему вообще решил, будто отсутствие Поттера может стать проблемой. Он был в порядке. Даже лучше, чем в порядке. Безумный псих-Пожиратель-смерти-недоучка работал на полную мощность. Оркестр — играй. Флаг — поднять. А вы катитесь к чёрту, боги безумия. Драко Малфой был всего лишь слегка сумасшедшим. Может, это вообще был авитаминоз. Может, если начать жрать тоннами шпинат, он сможет выйти Наружу. Ладно, хорошо, может, не выйти Наружу, но хотя бы произнести это слово. Вслух. Не срываясь на жалкий всхлип. Наверняка это ему под силу. Хотя… возможно, не сегодня. Пока что всё было хорошо. Вот, пожалуйста: он даже понарошку позавтракал. По-настоящему понарошку. — О, я сейчас завтракаю, — сообщил он пустой комнате. Поставил на стол тарелку, разрезал несуществующий тост на несуществующие половинки и медленно, обстоятельно сделал вид, что съел их обе. Его подачка здравомыслию? Чай был настоящим. И, окрылённый этим знанием — пониманием разницы между настоящим притворством и фальшивым притворством, — Драко решил рискнуть и открыть шторы. Если оглянуться назад, это было чистое безумие. Несколько недель назад у него уже случился полноценный срыв после точно такой же попытки — и тогда Поттер был рядом. Но сейчас всё ведь шло так хорошо. И, чёрт возьми, он был Малфоем. А это были просто занавески. Только занавески. Он подходил прямо к ним, отдёрнул и... Ох, блять. Блять! Этот свет, эта возможность оказаться в небытии, и даже несмотря на то, что он видел здания и, кажется, пару деревьев, — всё это было миражом, приманкой, чтобы выманить его наружу. Он знал это. Чтобы Снаружи могло поглотить его. Снаружи — это Небытие, пытающееся проглотить его и превратить в ничто самого. Оно хотело им питаться. Снаружи было дементором, но распространялось повсюду. Как ты вообще можешь сбежать от Снаружи? А что, если Снаружи решит проникнуть внутрь? Как же ты сбежишь? НИКАК, НИКАК, НИКАК, НИКАК, никак, никакникакникакникакникакникак.

***

— Драко? Драко? Где ты, блять? Чёрт! Шторы. Ты где? Теперь Драко знал: все его сделки с богами безумия были полной хернёй. Они просто усыпили его бдительность. Внушили ему ложное чувство безопасности. Позволили думать, что он действительно ест воображаемый тост. Он почти видел, как они хихикают, прикрываясь своими костлявыми, искривлёнными руками. Всё это было одной большой игрой. Как и эта чушь с тем, будто Поттер вернулся. Поттер никогда не вернётся. Они просто пытались выманить его из ванной. Но он не поведётся. Он купился на тосты. Ничто не заставит его выбраться из ванны. Когда он распахнул занавески, его бравады хватило ровно на то мгновение, пока Снаружи не хлынуло в комнату через образовавшееся отверстие. Драко шарахнулся в сторону и вжимался спиной в стену, лишь бы спрятаться от потока света. Отпихивая мебель к центру комнаты, он медленно продвигался по периметру, не отрывая спины от стены. Добравшись до коридора, ведущего к спальне и ванной, он рухнул на четвереньки, рыдая от облегчения лишь потому, что сумел дойти так далеко. Он не собирался добровольно отдавать себя на съедение. Пусть Снаружи само приходит за ним. Он дополз до ванной, залез в ванну, сорвал шторку с колец, завернулся в неё и стал ждать. Эти грёбанные боги были такими чертовски хитрыми. Манящий его голос действительно звучал обеспокоенно, даже истерично. Грохали двери, распахивались и захлопывались шкафы, а Снаружи, притворявшееся Поттером, всё звало его по имени. Неистовое. Будто Снаружи вообще могло быть до него дело. Прямо как и Поттеру, если бы Драко вдруг исчез. Чтобы Драко вышел. Ну да, конечно. Чтобы его сожрали и растворили в Ничто? Ни за что на свете. Он останется прямо здесь... — Драко. О Боже. Что ты делаешь в ванной? Снаружи проникло внутрь. В ванную. Его палочка осталась в гостиной. Наверняка её уже сожрало Ничто. Его новая палочка. Которой больше нет. — Ты можешь пошевелиться? Драко не ответил. Никаких больше сделок. Никаких. Обмани меня однажды — позор тебе. Обманешь дважды — мне пиздец. — Я принесу пару подушек и одеяло. Мы поспим в ванне, хорошо? Это звучало… разумно. Не похоже было, что его пытаются куда-то утащить. Или сожрать. По пластиковым складкам шторки зашуршала магия, и Драко почувствовал, как ванна увеличивается в размерах. Затем на него аккуратно положили одеяло. Ему осторожно приподняли голову и подсунули под неё подушку. Что-то начало пробираться под пластик к нему внутрь. Когда Драко заскулил и снова разрыдался, это ”что-то” тихо зашикало на него и принялось повторять снова и снова: — Всё хорошо. Я тут. Всё в порядке. Я снова здесь. Чья-то рука, наконец, нашла его ладонь. Почему-то Драко никогда не не задумывался о том, что у Снаружи может быть рука, — и разве это не было чудовищно? Драко ждал. Чтобы превратиться в ничто. Окончательно. Но Снаружи не стало его пожирать; оно переплело свои пальцы с его и сжало его ладонь. И на ощупь его рука была точь-в-точь как рука Поттера. А когда оно произнесло: — Спокойной ночи, Драко. Голос звучал настолько похожим на Гарри, что Драко сжал ладонь в ответ.

***

Посреди ночи Драко проснулся и обнаружил, что лежит, устроившись в изгибе руки Поттера, пока тот нежно гладит его по голове. Пластиковая шторка исчезла — Поттер, видимо, убрал её магией, а саму ванну превратил в кровать. Люмос наполнял комнату тусклым, дрожащим светом. Гарри осторожно высвободил Драко из-под своей руки, приподнялся на локте и внимательно вгляделся в его лицо. — Ты сам попытался открыть шторы? Драко кивнул. — Это было смело. Учитывая, чем всё закончилось, Драко считал это исключительно идиотским поступком и закатил глаза. — Да ладно тебе. Сам, без посторонней помощи? Это было чертовски круто. Драко с отвращением поджал губы. — Ага, знаю. Но это всё равно был первый шаг. Драко выразительно посмотрел на него. — Я знаю, о чём ты думаешь. ”Грёбанный тупой гриффиндорец”. Я прав? Драко кивнул. — Почему тебе было так страшно? Драко изо всех сил старался не поддаться панике. Старался не вспоминать свет. Этот ослепительный блеск. ”О хорошем, Драко”, — приказал он себе. — ”Думай о хорошем”. Например, о том, что это всё-таки была не рука Снаружи, а рука Поттера. О том, каким защищённым и заякорённым он себя почувствовал, когда Поттер сжал его ладонь. О том, что он больше не одинок. Даже если рядом с ним всего лишь до ужаса убедительная галлюцинация. Теперь отказ разговаривать с Поттером казался чем-то совершенно несущественным. Разве он уже не доказал самому себе окончательно и бесповоротно, что официально свихнулся? На фоне того, что он завернулся в шторку для душа и прятался в ванной, разговоры с галлюцинацией выглядели как пустяк. Драко приподнялся и, склонившись к уху Поттера, прошептал: — Снаружи. Это был один из тех моментов, когда уже самого Поттера нужно было держать в объятиях.

***

— Ладно, ты готов? Драко кивнул. С его грандиозного срыва прошло уже три недели. После этого Поттер фактически переехал к нему. Каждый день они занимались одним и тем же — шаг за шагом, в надежде, что Драко в конце концов сможет сам раздвинуть шторы и при этом окончательно не слететь с катушек. Сейчас он стоял в самом конце коридора, возле ванной. Отсюда ему была видна лишь тонкая линия, где сходились занавески. Поттер резко распахнул их и тут же закрыл обратно. Драко подождал. Ничего ужасного не произошло. Он сделал шаг вперёд. Поттер повторил то же самое: быстро распахнул шторы и снова задёрнул. И снова ничего. Драко кивнул. Так, по одному шагу за раз, они добрались до входа в гостиную. Каждый день Драко удавалось продвинуться чуть дальше, прежде чем его накрывала паника, но до самой двери гостиной он ещё ни разу не доходил. — А теперь контрольный тест. Готов? — Да, — прошептал Драко. Последние пару недель он уже мог выговаривать короткие фразы шёпотом. — Та-дам! — торжествующе пропел Поттер и с чрезмерно театральным жестом дёрнул штору в сторону. Вероятно, это должно было успокоить Драко, но вместо этого Поттер только потерял равновесие. Он рухнул на пол, утащив штору за собой. Драко застыл, когда Снаружи залило тело Гарри светом из распахнутого окна. — НЕТ! — выкрикнул он, выхватывая палочку. Он направил её на окно и заорал: — Ступефай! — в сторону Снаружи. Потом сорвался с места, пересёк гостиную, схватил Поттера за оба запястья и потащил в безопасную ванную, где с грохотом захлопнул дверь. Не дав Гарри даже толком выпрямиться, Драко втянул его в ванну и дёрнул за собой шторку душа. Прижав Поттера к задней стенке ванны, Драко начал лихорадочно водить обеими руками по его лицу. Чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. — Хорошо? Всё хорошо? — шептал он в панике. Поттер взял ладони Драко в свои и начал снова и снова целовать их. — Драко, — пробормотал он, и в голосе опять зазвенело это предслёзное дрожание. Серьёзно, Поттеру уже пора было научиться брать себя в руки. — Ты ненавидишь, когда я плачу, да? Повернув голову в сторону, Гарри на мгновение замолчал, пытаясь успокоиться. Потом снова поцеловал его пальцы и уже твёрже произнёс: — Спасибо, что спас меня. Это было невероятно храбро. Хотя теперь над Косым переулком, наверное, сыплется дождь из оглушённых птиц. Но это не настоящее, Драко. Пожалуйста, поверь мне. Это всего лишь солнечный свет. — Не свет. Настоящее, — шёпотом возразил Драко. Поттер поцеловал его в лоб. — Я знаю, что для тебя это реально. Реально. А что вообще было реальным? Он должен был узнать. Сейчас. Раз и навсегда. Драко медленно высвободил руки из ладоней Поттера. Потом запустил пальцы в его волосы. Такие мягкие. Из-за того, что они напоминали спутанное гнездо обугленных веточек, создавалась иллюзия, будто они должны быть жёсткими, колючими, но это было совсем не так. Кончиками пальцев он провёл по линии поттеровского лба, по щекам, по впадинке на подбородке, по дужкам очков. По губам. Подушечками больших пальцев осторожно погладил мочки ушей. Обеими руками проследил линию шеи Поттера — тот резкий угол, переходящий в плечи, — а затем медленно спустился по бицепсам к предплечьям и запястьям, чтобы снова поймать его руки в свои. — Ты настоящий? — прошептал он. Драко напрягся всем телом. Он не знал, чего ожидать. Сомневаться в собственной реальности казалось нарушением самого главного правила. Хотя, если подумать, ставить под вопрос реальность безумца — занятие по своей сути замкнутое и бессмысленное, разве нет? Но всё равно казалось, что за подобное боги безумия обязаны обрушить на него настоящий ад. Наказать. Без пощады. Шторы больше никогда не закроются. Поттер больше никогда не вернётся. Единственное подходящее наказание за такое неповиновение. — Да, Драко. Я настоящий. Но Драко всё ещё не был уверен. Голос звучал как у настоящего Поттера. Неужели всё это время рядом действительно был настоящий Поттер? Он склонил голову набок. — Помнишь нашу первую поездку в Хогсмид, когда нам было по тринадцать? Ты стоял возле Визжащей хижины вместе с Крэббом и Гойлом. Я тоже был там, только под мантией-невидимкой, потому что тот придурок, приходящийся мне дядей, не подписал мне разрешение, и официально мне нельзя было ехать в Хогсмид. Ты, как обычно, вёл себя как заносчивый мудак, так что я зашвырнул в тебя грязью. А потом, когда нам было шестнадцать, я чуть тебя не выпотрошил. И в тот же год услышал, как ты на башне отчаянно пытаешься убедить себя убить Дамблдора — прямо перед тем, как Снейп всё-таки сделал это за тебя. Достаточно реально? Драко кивнул. История с грязью расставила всё по местам. Поттер поцеловал его очень нежно. На самом деле это был не поцелуй, а просто лёгкое касание губ. А потом этот, как выяснилось, вполне реальный Поттер крепко обнял его. Какого чёрта? Комфорт — тот самый комфорт, который они неделями дарили друг другу, — сменился сильным желанием. Драко прижался к Поттеру, чтобы унять внезапный жар в паху. Ебать! Вот это ощущалось очень даже реально. Особенно потому, что встретило ответное тепло. Да уж, вся эта история с настоящим Поттером была не такой плохой сделкой, как казалось. Он вполне готов был мириться со слезливой частью, если в комплект входили еда навынос, объятия и эрекции. — Нет. Не раньше, чем тебе станет лучше, — прошептал Гарри. Драко протестующе фыркнул и приподнял колено, чтобы потереться о возбуждённый член Поттера. О да. По-настоящему, чёрт возьми, так по-настоящему. — Лучше, — шепнул он в ответ. Поттер отстранился, хотя жест противоречил отказу — ладонь всё ещё нежно лежала на щеке Драко. — Голодный ты ублюдок. Я тоже тебя хочу. Уже несколько месяцев. Но не сейчас. То, что ты бросаешь вызов занавескам, не значит, что тебе стало лучше. Тебе должно стать намного лучше, прежде чем мы начнём… всякое, — неловко закончил Гарри. — Я не целитель, Драко. Ты позволишь врачу из Святого Мунго прийти и осмотреть тебя? Или мадам Помфри? Тебе не придётся идти туда самому. Они придут сюда. Драко кивнул. Если кто и был способен надрать задницу богам безумия, так это мадам Помфри. — Хорошо. Спасать людей было очень тяжелой работой. Драко не понимал, как Поттеру это удавалось. Он в изнеможении прислонился к Гарри. Тот тут же подхватил его и осторожно уложил в кровать. Они приняли свои традиционные позы; как только Драко устроился в изгибе его руки, Поттер снова начал медленно перебирать его волосы — жестом, который невозможно было истолковать иначе как проявление глубокой привязанности и нежности. Драко с удовлетворённым вздохом подался навстречу этой руке. И уже проваливаясь в сон, он повернул голову и легонько поцеловал Поттера в центр ладони. Потому что всё это было настолько настоящим, насколько вообще возможно.