Душа помнит дольше.

Когда первая сторона кассеты закончилась — мягко, с привычным щелчком, который у старых JVC звучал почти как вздох, — в кабинете повисла такая тишина, в которой не хотелось говорить. Чонин выключил магнитофон. Он сделал это сам, потому что Чан и Чанбин сидели не шевелясь, и Джисон тоже сидел не шевелясь, и кому-то надо было нажать на кнопку. — Ребят, — сказал Чонин негромко, — я понимаю, что это много. Я не жду решения сегодня. Подумайте. — Директор, — сказал Чан, — это очень… это очень сильно. Это надо переслушать. Несколько раз. Не торопясь. — Конечно. Я сделаю вам цифровые копии всех треков, что есть. — Я хочу сказать сразу: я не уверен, что нам надо это перепевать. По крайней мере — не как «3RACHA исполняют». Если уж выпускать — то его. Его голосом. Может быть, с нашей продюсерской работой, реставрацией, аранжировками. Но это его песни. Его голос. Это не должно стать нашим альбомом. — Я подумаю над этим вариантом, — сказал Чонин. — Это благороднее. Но мне нужно посчитать. — Я понимаю. Но скажу сразу — для меня это принципиально. Чонин кивнул. Они начали собираться. Чанбин потянулся, хрустнул плечом, встал. Чан собрал в коробку все фотографии, виниловую пластинку положил сверху, кассету — отдельно, в боковой кармашек. Закрыл коробку и взял её под мышку. Джисон встал последним. В этот момент картонная коробка, не очень плотно закрытая, чуть просела с одного угла. Из щели между крышкой и стенкой выскользнула, никем не замеченная, одна квадратная фотография. Она упала на ковёр без звука — мягкое-на-мягкое — и легла лицевой стороной вниз, изнанкой к свету. Никто не обернулся. — Так, — сказал Чан. — Мы пошли. — Я провожу. — Не надо, мы сами. — Я провожу. Чонин, как воспитанный директор, провожал их до лифта. Чан и Чанбин пошли первыми. Джисон — последним. Он уже почти прошёл мимо стеклянного столика, когда боковым зрением заметил что-то светлое на ковре. Он остановился. Нагнулся. Поднял. Это была фотография — квадратная, формата шесть на шесть, чуть пожелтевшая, с тонкой белой рамкой по периметру. Обратная сторона — пустая, кроме одной строчки чернилами, очень аккуратным женским почерком: «Дону и Ёнбок, чхусок 96». Джисон не успел перевернуть. Чонин из коридора крикнул: — Джисон, ты идёшь? — Иду. Джисон засунул фотографию в карман пиджака — быстро, не глядя, как будто это была чужая визитка, которую он подобрал из вежливости. И пошёл к лифту. Чан и Чанбин его уже ждали. — Что-то нашёл? — Нет. Просто завязки на ботинке. — Ты в ботинках без шнурков. — Бинни, отвали. — Я просто заметил. Двери лифта закрылись. В комнате у Джисона горела одна настольная лампа. Свет был жёлтый и узкий, как будто кто-то накрыл лампочку чашкой. На полу валялись носки. На стуле — пиджак, в кармане которого с самой машины лежала фотография. Джисон сидел на кровати и смотрел на эту фотографию уже сорок минут. На фотографии — двое. Слева — парень, лет двадцати трёх, в свитере крупной вязки, с круглыми щёками, узкими глазами, чёрными волосами, торчащими в стороны от ветра или просто от лохматости. Он сидит на крыльце какого-то деревянного дома (видимо, частный дом в провинции, такие сейчас уже редко увидишь — а в девяностые в пригородах Сеула стояли везде). У него на коленях — миска с чем-то, видимо, с цжундю или каким-то ттоком, праздничный чхусоковый стол виден краем. Он смеётся. У него рот забит едой, и от этого щёки раздулись ещё больше. Он смотрит не в камеру, а на того, кто рядом. Справа — парень помоложе, лет восемнадцати или девятнадцати, ещё подросток, длинный и тонкий, в полосатой футболке, с густыми веснушками по всему лицу, такими, что в первую секунду их можно было принять за крошки от хлеба. Он тоже смеётся. Джисон смотрел на этого младшего. Веснушки. Точно такие же. Та же густота, та же россыпь по щекам и носу. И светлые глаза, и тот же чуть-чуть курносый профиль. И, главное, — те же платиновые волосы, выкрашенные так же небрежно, как красят только люди, которые точно знают, что им идёт. Это был парень, который стоял рядом с шефом. Только этого не могло быть. Джисон опустил фотографию на колени. Подумал. Поднял. Конечно. Это был его отец. Или дядя. Или другой близкий родственник. У некоторых семей фамильные черты передаются настолько точно, что внук в двадцать лет неотличим от деда в его двадцать. Джисон перевёл взгляд на левую фигуру. Парень в свитере смеялся, набитым ртом, чуть откинув голову, и в этом ракурсе было видно: у него глаза с прямым разрезом, не очень большие; нос — широковатый, чуть приплюснутый; щёки — круглые, по-детски, такие щёки, на которые в школе всегда говорят, мол, какой ты пухлый; губы — полные, верхняя чуть выдаётся над нижней. Джисон знал эти глаза. И этот нос. И эти щёки. Это было его собственное лицо. Не один в один. Чуть-чуть другой разрез глаз, чуть-чуть другой подбородок. Но — настолько похоже, что если бы кто-то посторонний посмотрел на фотографию, не зная, кто там, и потом увидел Джисона — он бы сказал «это твой брат? Или ты сам?». Только сам он, Хан Джисон, никогда в жизни не носил такого свитера, не сидел на этом крыльце, не ел этого ттока. И в девяносто шестом году его ещё не было на свете — ему сейчас двадцать пять, родился в две тысячи первом. Подпись на обороте — «Дону и Ёнбок, чхусок 96». Дону. Имя, которое в коридоре участка три дня назад кричал на красной дорожке пожилой мужчина. Имя, от которого у Джисона на двое суток потом ныло в груди, как от слишком горячего чая, выпитого залпом. Джисон встал. Подошёл к зеркалу, висевшему на стене над комодом. Зеркало было маленькое, в раме из светлого дерева. Он включил верхний свет — теперь в комнате стало два источника, лампа и потолок. Поднёс фотографию к щеке. Посмотрел в зеркало. На него смотрели два лица: одно — из фотографии шестилетней давности от его рождения, другое — его собственное, двадцати пяти лет от роду. Они были похожи. Они были настолько похожи, что у Джисона ослабли колени и ему пришлось схватиться рукой за комод. — Это не я, — сказал он своему отражению вслух. Отражение посмотрело на него очень внимательно. — Это не может быть я. Отражение молчало. Джисон сел обратно на кровать. Дрожащими руками положил фотографию в самую толстую книгу, которая у него была — толковый словарь корейского языка, подаренный мамой на восемнадцатилетие, — и засунул эту книгу под стопку других, на верхнюю полку, за коробку с проводами, где никто никогда не полез бы. Спать он не лёг. Он сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в окно. Прошло шесть дней. В студии было прохладно, тёмно и пахло ароматизатором «свежий хлопок», который Чонин закупал ящиками, потому что считал, что от него лучше думается. Студия была хорошая — звукоизолированные стены, два микрофона «Нойман», большая консоль, шесть мониторов, в углу — старый кожаный диван, на котором за последние пять лет 3RACHA спали столько, сколько не спят нормальные люди дома. Шесть дней подряд они работали. Чан выбрал для первой пробы тот самый трек — «Я знаю дорогу». Они расшифровали запись, очистили от шумов, разделили дорожки — гитара отдельно, голос отдельно, тихий рояль на втором куплете отдельно. Чан сам сел за консоль, Чанбин делал аранжировку, Джисон писал бэк-вокальные партии. Работали они хорошо. Джисон, со стороны, выглядел как обычно — может быть, чуть тише, чуть рассеяннее, но эта рассеянность не сильно отличалась от его обычной творческой задумчивости, и Чан не приставал. У Чана были свои причины задумываться — он за эти шесть дней пять раз вечером открывал рабочий чат и закрывал его, потому что не знал, что писать; и в его телефоне лежала чёрная визитка с одним словом серебром и номером, который Чан очень хотел набрать просто чтобы услышать спокойный голос на той стороне и сказать что-нибудь дежурное. Чанбин один раз поймал его за этим занятием. — Звони уже. — Что ты несёшь? — Хён, я тебя пять дней наблюдаю. Звони уже шефу. — Не лезь. — Я не лезу. Я говорю — звони. — Бинни. Иди работай. Чанбин ушёл работать с такой ухмылкой, которая у Чана осталась в памяти ещё на сутки. Общежитие. В этот ночь Джисон тоже не спал. Он давно решил, что ему надо что-то сделать с фотографией. Сидеть с ней в книге было невыносимо — она там лежала, и он каждый вечер про неё вспоминал, и каждое утро тоже, и в студии тоже, и на репетициях. И он чувствовал, что начинает сходить с ума по чуть-чуть, как чайник кипит на медленном огне. Надо было с кем-то поговорить. Но с кем — он не знал. Чан и Чанбин слышали запись Чжэука, замечали сходство, переглядывались — но не более. Если он покажет им фотографию, они скажут «совпадение, у тебя двойник нашёлся в архиве», и в лучшем случае пойдут пить с ним пиво, в худшем — отправят его к психологу, что ему сейчас совсем не было нужно. Чонину он не пойдёт — Чонин директор, директорам такое не показывают. Оставался тот повар. Но идти прямо к нему — значило прийти в ресторан, попасться на глаза персоналу, привлечь внимание, нарваться на сплетни. И вообще — что он у него спросит? «Привет, у вас в семье был кто-то по имени Ёнбок? У меня его фотография, я её украл»? Оставался — шеф. Минхо знал Феликса. Был его работодателем. Знал его семью, скорее всего. И, главное, был человеком взрослым, спокойным, не из их с Чаном круга — то есть с ним можно было поговорить без последствий для группы. Только у Джисона не было его номера. А у Чана — был. В прошлую субботу Джисон видел чёрную визитку с серебряной надписью у Чана на письменном столе. Чан тогда писал что-то в тетради, а визитка лежала рядом, у клавиатуры. Джисон тогда поленился запомнить номер — было не до того. Сейчас было до того. Он встал. Накинул худи. Вышел в общий коридор. Под подошвой холодно — он был босиком. В комнате Чана была тишина. Чан спал — Джисон точно знал, потому что слышал, как Чан полтора часа назад зашёл, бухнулся, и через десять минут уже храпел. Чан умел отключаться быстро, и в этом ему завидовали. Джисон осторожно толкнул дверь. Дверь у них в общежитии не запирались. Они так договорились на первом году — чтобы можно было прибежать друг к другу в любой момент. Теперь это сыграло. В комнате было темно, только от окна шёл блёклый городской свет. Чан спал на животе, лицом в подушку, в одной футболке. На стуле висела рубашка. На столе — компьютер, два листка, ручка, кружка с засохшим кофе. И — большая чёрная папка с надписью «New Album», которую Чан в последнее время с собой везде таскал. Визитки не было. Джисон постоял в дверях, прислушался — Чан дышал ровно — и шагнул внутрь. На цыпочках. Подошёл к столу. Посмотрел сверху — ничего. Посмотрел в верхний ящик — там были его ручки, какие-то квитанции, наушники. Во втором ящике — стопка бумаги и зарядники. В третьем — маленькая коробочка с разменом, ноль ничего. Визитки не было ни на столе, ни в ящиках. Джисон попытался не паниковать. Папка. Он осторожно протянул руку и потянул чёрную папку к себе. Папка скользнула с лёгким шелестом. Чан в кровати буркнул что-то — Джисон замер, — но не проснулся, только перевернулся на бок и снова стал ровно дышать. Внутри папки — распечатки лирики, какие-то ноты, факсимильная копия старого договора. И сверху, на боковой кармашке, придерживаемая металлической клипсой, — чёрная визитка с серебряной надписью «노을». Джисон вытащил телефон. Сфотографировал визитку — крупно, чтоб виден был номер. Положил обратно. Папку закрыл. Подвинул её туда же, где она лежала. Выскользнул из комнаты. Тихо закрыл дверь. В своей комнате он сел на кровать, открыл фотографию визитки, посмотрел на номер. Подумал — звонить сейчас или утром. Сейчас была полночь — не время для звонка. Утром — Чан вспомнит, может, спросит. Лучше сейчас. Он нажал «вызвать». Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Джисон уже хотел отключиться — мало ли, шеф спит, — когда трубку взяли. — «Ноыль», шеф Ли слушает. Голос у Минхо был — обычный. Не сонный. Не раздражённый. Спокойный, ровный, как днём. — Здравствуйте. Это Хан Джисон. Пауза. Очень короткая — секунда, может быть, две. На той стороне Минхо что-то отложил — Джисон услышал, как звякнул металл о металл, видимо, нож о разделочный стол. Минхо был на кухне. В полночь. — Здравствуйте, господин Хан. — Простите, что так поздно. У меня к вам личный вопрос. И я не хочу его обсуждать по телефону. Вы могли бы со мной встретиться? Пауза была чуть длиннее. Может быть, секунды три. Минхо явно что-то решал. На кухне было тихо. — Завтра у меня выходной, — сказал он наконец. — С двух часов я свободен. Где вам удобно? — Где вам удобно. Только не публично. — У меня есть мастерская. За рестораном, отдельный вход со двора. Я там иногда работаю с новыми блюдами по выходным. Там никого не бывает. — Можно туда? — Можно. — Спасибо. — Я вышлю адрес? — Да. Спасибо, шеф. — Господин Хан, — сказал Минхо после ещё одной маленькой паузы. — Как Чанбин? — Хорошо. Полностью оправился. Уже репетирует. — Это очень хорошо. — Да. — До завтра. — До завтра. Они оба одновременно сбросили вызов — это иногда бывает, когда два человека одинаково неловки в финале телефонных разговоров. Через сорок секунд на телефон Джисона пришло короткое сообщение с адресом — здание ресторана «Ноыль», задний двор, дверь без таблички, четвёртый этаж. И ещё одно сообщение, через минуту: «Вход с боковой улицы. Чтобы не привлекать внимание.» Джисон положил телефон на тумбочку и наконец-то лёг. Уснул он мгновенно. Впервые за шесть дней. Мастерская была устроена просто. Это был один большой зал на четвёртом этаже здания, в котором на первых трёх располагался «Ноыль». Бывшая фотостудия, выкупленная Минхо два года назад. Высокие потолки, окна во всю северную стену — хорошее ровное освещение для работы с цветом блюд. Один длинный стальной стол посередине. Холодильник. Плита. Печь. Большая раковина. И на стене — деревянный стеллаж с маленькими стеклянными баночками, в которых лежали травы, соли, сухие специи, разные виды сахара. Сверху от каждой банки висела бумажная бирка с название по-корейски и по-английски. Джисон поднялся на четвёртый этаж по узкой служебной лестнице — Минхо специально его попросил не пользоваться лифтом, чтобы не встретить никого из сотрудников ресторана. На звонок в дверь Минхо открыл сам. Он был не в форме. Просто чёрная футболка и серые штаны. Волосы были не уложены, мокрые после душа. Он был босиком — в простых домашних тапочках с задниками. Лицо без сценического выражения шефа — обычное, расслабленное, чуть уставшее. — Заходите. — Спасибо. Джисон зашёл. В мастерской пахло чем-то тёплым — сливочным, ванильным, и чем-то ещё, цитрусовым. На стальном столе стояла маленькая кастрюлька, и в ней что-то медленно булькало, и Минхо за час до звонка ставил это на огонь, и сейчас оно почти доходило. — Извините, я готовил. Чай или кофе? — Воду, если можно. — Газированную? — Простую. Минхо налил из кувшина в стакан, поставил перед Джисоном. Сам сел напротив, на табурет. Положил локти на стол. — Я слушаю. — Шеф. — Просто Минхо. Мы не на работе. — Хорошо. Минхо... — М. — У меня странный вопрос. Очень странный. Я заранее прошу вас не делать никаких выводов о моём психическом состоянии. Минхо коротко, краем губ, улыбнулся. — Я работаю на кухне. Я каждый день вижу странных людей. Меня сложно удивить. — Хорошо. Джисон вытащил фотографию. Положил её на стол лицевой стороной вниз. Толкнул к Минхо. — Посмотрите. Пожалуйста. Минхо посмотрел на квадратик на столе. Потом на Джисона. Потом снова на квадратик. Медленно протянул руку — она была чистая, с короткими ногтями, с маленькой старой царапиной у основания большого пальца — и перевернул фотографию. Минхо смотрел молча. Джисон следил за его лицом. Сначала Минхо никак не реагировал — просто разглядывал. Потом — Джисон уловил это очень отчётливо — у него на пол-секунды дрогнул мускул на левой скуле. Микро-движение, которое в нормальное время никто бы не заметил. Дальше Минхо нахмурился совсем чуть-чуть, между бровями. Потом — поднял фотографию в две руки, держа её аккуратно за края, как держат старинные документы. — Это, — сказал он наконец, и голос у него был чуть осипшим, как будто его за эти несколько секунд что-то царапнуло по горлу, — это отец Феликса. Минхо медленно поднял глаза от фотографии и посмотрел Джисону в лицо. Долгим, внимательным, чуть растерянным взглядом. Так смотрят на человека, который только что задал вопрос, ответа на который не знаешь ни ты сам, ни справочник, ни Гугл. — Господин Хан, — сказал он тихо, — а кто рядом с ним?