Душа помнит дольше.

Джисон проснулся в полседьмого утра, чего за ним давно не водилось, и пролежал ещё час, глядя в потолок. До встречи в мастерской — семь часов. До неё надо было заехать в «Стеллар» — Чан назначил короткое утреннее обсуждение по контракту, потом отдельно подписать какие-то бумаги по корпоративной страховке, потом ещё что-то с менеджером Лимом по поводу мероприятий. В офисе он провёл всю первую половину дня и в час пятнадцать посмотрел на часы, выдохнул и пошёл к лифту, ощущая, как у него внутри весело и тревожно одновременно дрожит та странная штука, которую он не знал, как назвать. До «Ноыли» от «Стеллара» — двадцать пять минут на машине. У него был запас. Он шёл по длинному коридору на тридцать втором этаже — этаже, где сидел Чонин и были административные кабинеты, — направляясь к лифту, когда сзади его догнал Чанбин. — Джисон. Стой. Джисон обернулся. Чанбин подходил к нему быстро. — Ты сейчас куда? — У меня встреча. — Я знаю, что не моё дело. Но мне нужно пятнадцать минут. С тобой. В студии. Срочно. — Что-то пошло не так? — Сегодня утром инженер свёл первый трек — ну, тот, «Я знаю дорогу». Нам надо принять решение по бэк-вокалу до пяти, потому что в шесть мастеринг. Если я сейчас тебя не поймаю — мастеринг сорвётся, и пересведение будет ещё неделя задержки. А директор уже на следующей презентации показать. — Чан где? — Чан-хён сейчас на интервью на телевидении. Я тебе клянусь, я не вру. Чанбин действительно не врал. У него на лице была та виноватая решимость, которая бывает у людей, поймавших коллегу на лестнице с собранным рюкзаком и просящих «ещё пять минут». — Сколько надо? — Я обещаю — пятнадцать минут. Я уже всё подготовил. Просто послушать, подтвердить, что мне делать с третьим куплетом — оставить твой бэк или убрать. Джисон посмотрел на телефон. Час шестнадцать. — Хорошо. — Я тебя умоляю быстро. — Идём. Они развернулись и пошли обратно — по тому же коридору, мимо переговорных, мимо стойки секретаря, к лифту, ведущему вниз, в студийный отсек на минус первом этаже. Чанбин шёл впереди, нервно тыкая кнопку лифта раньше, чем надо. В этом момент по коридору слева, со стороны кабинета Чонина, открылась дверь, и из неё вышла женщина. Она была невысокая. На каблуках, не очень высоких, скромных — может быть, пять сантиметров, не больше. На ней было серое шёлковое платье до колена, без украшений, и поверх — длинный лёгкий жакет цвета слоновой кости. Волосы — седые, постриженные коротко, по плечи, с лёгкой укладкой. Лицо — тонкое, с очень аккуратными морщинами, какие бывают у женщин, которые всю жизнь следили за собой и за лицом, и за этим следили хорошо. Кожа — светлая. Возраст — около шестидесяти. Может, чуть старше. Она вышла из кабинета Чонина и закрыла за собой дверь без звука. Шла к лифту. Они с Джисоном встретились в трёх метрах от кнопки. Чанбин уже стоял у дверей, нажимал, тыкал, дёргал. Джисон сделал шаг в сторону, чтобы пропустить женщину — он не знал, кто она; он подумал, что это какая-то важная инвесторша или партнёрша, к каким Чонин принимал, — и поднял на неё глаза, чтобы коротко кивнуть. Она остановилась. Не у лифта. В шаге от него. Прямо напротив Джисона. — Хан Джисон. Голос у неё был негромкий, ровный, чуть-чуть с акцентом — английским, едва слышным, как у людей, которые много лет говорят по-английски и забывают какие-то корейские интонации. — Здравствуйте. — Рада наконец вас увидеть. Лично. — Здравствуйте, простите, я... — Меня зовут Ян Сонхва. Я мама Чонина. Джисон автоматически склонил голову — корейский поклон женщине старшего возраста, по правилу, по умолчанию. Сделал это правильно, как делал тысячу раз на мероприятиях. Она смотрела на него. Не как смотрят на знаменитость — с тем поверхностным узнаванием, в котором сразу видно «я видела ваше лицо в телефоне». Не как смотрит мать на коллегу сына — с приветливой формальностью. Она смотрела так, как смотрят на портрет, который висел в комнате очень много лет и который сегодня впервые увидели в полном размере, в музее, при правильном свете. — Я давно за вами слежу, господин Хан. — Это очень приятно слышать. — Чонин мне про вас рассказывает. С самого вашего дебюта. Я ваши все клипы видела. Даже те, что вы стесняетесь. Дебютный — где у вас была чёлка набок и красная футболка. Я видела. — А, — Джисон попробовал улыбнуться, — это давно было. — Это было в две тысячи двадцать первом году. Декабрь. Стейдж «MAMA», ваш дебют, на второй песне у вас выпал из ушей наушник, и вы его не подняли, чтобы не сбить хореографию. Я тогда сказала Чонину — этот мальчик пойдёт далеко. Джисон моргнул. Подобную точность по его дебюту он слышал, может быть, от десятка фанатов, и это всегда его трогало — что кто-то помнит наизусть детали, которых он сам уже не помнит. Сейчас это сказала женщина из Чикаго, которой он впервые видел в жизни. — Спасибо, что следили. — Не за что. — Она помолчала. Чанбин у лифта обернулся, увидел, что Джисон с кем-то разговаривает, и тактично отступил на шаг, не поднимаясь в кабину, дожидаясь его. Госпожа Ян смотрела Джисону прямо в лицо. Совершенно спокойно. Без тревоги, без волнения, без того восторженного блеска, который бывает у фанатов. Просто констатируя — как ботаник, опознающий редкий цветок. И в этот момент у Джисона в голове что-то — щёлкнуло. Это было как когда смотришь в воду, и вода стоит, и стоит, и в ней ничего не видно, и вдруг волна — и со дна поднимается всё. Не картинки. Не воспоминания. Не «было такое». Что-то другое. Сначала — запах. Холодный, лёгкий, цветочный, с горьковатой нотой — какой-то французский парфюм, которого Джисон в жизни не нюхал, но который он сейчас отчётливо обонял в коридоре, хотя женщина не была надушена. Потом — звук. Маленькие шаги по паркету. Где-то наверху. Лёгкие шаги, женские. Поверх — гул машины снаружи, ночной. Потом — кадр. Он не смотрит в этот кадр, а как будто оказывается в нём: тёмная крыша, серый бетон, по краю металлический парапет, и над парапетом, в фоне, светящаяся ночная панорама города девяностых. И у парапета стоит силуэт. Женский. В платье. Лица не видно — оно в тени. Видны только волосы, длинные, до плеч, и контур плеча, и одна рука, поднятая в неестественном жесте, как будто что-то отталкивает. Или что-то толкает. Не понять. Потом ещё один кадр — тот же силуэт, но снизу. Очень снизу. Голова запрокинута. Видно — крошечная фигурка наверху, на краю крыши, и ещё одна фигурка, рядом, мужская, в чёрном, и эта вторая фигурка падает. Падает спиной. Не вниз — назад. С парапета. И ещё голос. Свой, но не свой. Молодой, надорванный, выкрикивающий одно слово — то, которое уже две недели вертится у Джисона на языке и которое он ни разу не сказал вслух: — ЧЖЭУК! Джисон пошатнулся. Он схватился рукой за стену. Стена была гладкая, отделанная под мрамор, прохладная. Под ладонью оказалось ровно, цеплятся не за что; он чувствовал, как ладонь скользит вниз, не находя зацепки, и как у него подкашивается левое колено. Госпожа Ян мгновенно — не от удивления, а как человек, который ждал чего-то подобного, — отступила на полшага и протянула обе руки, чтобы его поймать. Но он был тяжелее, чем она могла удержать, и руки у неё дрожали. — Джисон! Это уже был Чанбин. Чанбин рванул от лифта к ним, в три шага преодолев четыре метра, и подхватил Джисона под мышки. — Джисон, Джисон, Джисон, что с тобой? Джисон попытался ответить. Рот его открылся, но звука не вышло. В ушах стоял какой-то шум, как от водопада, но без воды — пустой шум, без воды. Глаза у него стали туманиться по краям, и стены коридора начали становиться черно-белыми, как старая фотография. Дверь кабинета напротив открылась с громким щелчком. На пороге появился Чонин с шариковой ручкой, которую он не успел положить. — Мама? Что случилось? Я слышал... Он осёкся, потому что увидел картину. Картина была такая. Его мать, в шаге от лифта, неловко тянущейся в сторону. Чанбин, на одном колене, держащий Джисона. Джисон — обмякший, с закрывающимися глазами, с одной рукой, сползающей по стене, с очень бледным лицом. Чонин в три шага оказался рядом. — Дыши. — Директор, у него глаза закатываются. — Я вижу. Опускай его на пол. Аккуратно. Они вдвоём — Чанбин и Чонин — медленно опустили Джисона на ковровое покрытие. Чонин подложил ему под голову свою собственную свёрнутую куртку. Прижал два пальца к шее — пульс был, частый, но был. Приподнял ему веко — зрачок реагировал на свет. — Он обморок. Чанбин, скорую. — Звоню. — Мама. Чонин поднял глаза на свою мать. Госпожа Ян стояла на том же месте. С абсолютно белым лицом, на котором не было больше никакого ботанического спокойствия — только что-то такое, от чего у Чонина внутри сразу же похолодело, потому что он за свои двадцать восемь лет ни разу не видел у матери такого выражения. — Мама, что произошло? Она не ответила. Феликс поднялся по узкой служебной лестнице с трудом — он отстоял утреннюю смену в «Ноыли», подменив отсутствующего шефа, и за пять часов нон-стопа у него начали ныть икры. На четвёртом этаже он постучал в дверь мастерской костяшкой пальца — два коротких, один длинный, как у них было договорено, — и сам её открыл. Минхо терпеть не мог стук дольше десяти секунд. Мастерская выглядела не как обычно. На длинном стальном столе посередине было аккуратно — слишком аккуратно. Минхо постелил тонкую белую льняную салфетку (которой он обычно никогда не пользовался), поставил два набора тарелок-лопаток для подачи дегустационных порций, рядом — три бокала разной формы, в одном из которых уже стояла вода со льдом и веточкой розмарина. На отдельной маленькой подставке лежал ассамбляж — маленькие закуски, которые Минхо подавал гостям в начале, перед основным. Сам Минхо стоял у плиты, отвернувшись, и помешивал что-то в маленькой кастрюльке. Феликс не сразу обратил на это внимание. Он закрыл за собой дверь, прошёл к столу, поставил пустой поднос — тот, с которым он ходил вниз за каким-то ингредиентом, — и только потом, выпрямляясь, посмотрел на спину шефа. — Шеф. — М. — Шеф, посмотрите на меня. Минхо обернулся. В руке у него была деревянная ложка. На лице — спокойное, ровное выражение, какое у него бывало всегда. На теле — серый кашемировый свитер, тонкий, мягкий, того типа, какие Минхо обычно носил только в декабре, не в начале мая. Под свитером — белая футболка. Тёмные джинсы. На ногах — не домашние тапочки с задниками, в которых он обычно ходил по мастерской, а замшевые мокасины, тёмно-коричневые, с тонкой кожаной подошвой. Волосы — уложенные. Не мокрые после душа. Сухие, причёсанные, с лёгкой укладкой набок, как будто он перед зеркалом постоял минуту. — Что? — Вы оделись. — Я всегда одет. — Шеф, вы переоделись. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь. — Шеф, у вас уложенные волосы. Минхо посмотрел на ложку, как будто она знала ответ на этот вопрос. Ложка ответа не знала. — Ты от утренней смены не устал, случайно? — Устал, шеф. — Тогда сядь и помолчи. — Шеф. — Что? Перебор? Минхо посмотрел на свой свитер. Потом на стол с белой салфеткой. Потом на тарелки. Потом на бокал с веточкой розмарина, который, если хорошо подумать, был у него запрятан в дальний шкаф для каких-то особенных случаев и который он сегодня утром, не помня зачем, достал и сюда поставил. Утром он встал в восемь. Принял душ. Высушил волосы. Не сразу пошёл одеваться — постоял у шкафа. Открыл его. Закрыл. Открыл снова. Достал серый свитер, который раньше двух лет почти не носил, потому что в нём было «слишком уютно» и не для работы. Натянул. Подумал. Снял. Надел чёрную футболку. Опять подумал. Снова надел свитер сверху. Брюки выбрал не сразу — между чёрными штанами и тёмными джинсами думал минут пять, выбрал джинсы. Мокасины — пришлось доставать из коробки на верхней полке, потому что он в них не ходил полгода. И всё это — он сейчас ясно вспомнил — он делал в состоянии лёгкой, не осознаваемой эйфории, как человек, который собирается на свидание, которого у него нет. — Только волосы. — Я зря старался. — Шеф, я не... — Я переоденусь. Сейчас. — Шеф, не надо. — Надо. Он положил ложку на край кастрюли, очень аккуратно, чтобы она не свалилась в кипящий сироп. Прошёл в маленькую служебную комнатку при мастерской, где у него были запасной халат, чистая форма и несколько футболок «для аварийных переодеваний». Закрыл за собой дверь. Феликс остался один в зале. Постоял. Подошёл к столу. Посмотрел на белую льняную салфетку. Подвинул её на пять миллиметров вправо, чтобы было ровнее. Потом подвинул обратно. Через две минуты Минхо вышел. На нём была обычная чёрная футболка, серые штаны и босиком в тапочках с задниками. Волосы — он успел их намочить под краном и сейчас они были снова мокрые и уложены небрежно, как обычно. Замшевые мокасины он спрятал обратно в коробку. — Так лучше? — Для кого вы... — Помолчи. Феликс помолчал. Они ждали. Минхо сначала пытался занять руки — доделал сироп (это была малиновая редукция для эксперимента, никак не связанного с гостями), потом помыл два стакана, которые и так были чистые, потом протёр стол. Потом сел на табурет напротив Феликса и положил руки на колени, как человек, который очень устал что-то имитировать. Феликс пил воду со льдом. Молча. Минут шесть длилась эта тишина. На часах было четырнадцать ноль семь, когда Феликс наконец не выдержал. — А кого мы вообще ждём? — Гостя. — Это я слышал. Какого гостя? Минхо посмотрел на дверь. Потом — на свой телефон, лежавший экраном вниз на столе. Потом — на Феликса. — Хан Джисона. — Айдола? — Айдола. — Из той группы, которая чуть не подавилась кольцом? — Из неё. — И он сейчас придёт сюда? — Должен был. В два. Феликс поставил стакан с водой на стол. Посмотрел на шефа, потом — на дверь, потом — снова на шефа. — Зачем? Минхо помолчал. Видимо, обдумывая, в какой формулировке это лучше всего сказать. — Он принёс мне фотографию. Старую. На которой ты. — Я? — Точнее — не ты. Кто-то один-в-один как ты. Подпись на фотографии — «Ёнбок, чхусок девяносто шестого». Феликс на секунду перестал моргать. У него было одно из тех редких выражений лица, в которых сразу нельзя понять, что человек чувствует — удивление, испуг или непонимание, — и которое держится ровно столько, сколько мозг тратит на сортировку информации. У Феликса это заняло секунды три. — Ёнбок? — Ёнбок. — Шеф, это имя моего отца. — Я знаю. — Это что, отец в молодости? — Это что-то очень похожее на отца в молодости, но я не уверен. Господин Хан считает, что вы какие-то родственники. С тем человеком, который рядом с твоим отцом на этой фотографии. И который, по словам подписи, по имени Дону. — Дону? То же имя, которое отец... Феликс выпрямился. Потёр лицо ладонью. — Шеф, я не понимаю. — Я тоже не очень понимаю. Поэтому я и устроил эту встречу. Я подумал — пусть он покажет вам фотографию. Может быть, ваш отец действительно с кем-то когда-то был в родстве по линии этого мальчика, и тогда мы хотя бы что-то нащупаем. По крайней мере — будет конкретный человек, на которого можно показать пальцем. А не вот это. Феликс долго молчал. — Шеф, я бы хотел вам сразу сказать одно. — Скажи. — В нашем роду нет Ханов. — Ты уверен? — Шеф, я уверен. — Может быть, через мать господина Хана? — Нет. — Ясно. К двадцати шести минутам третьего Минхо уже два раза посмотрел на часы стрелочно (на свои запястные) и шесть раз на телефон. Феликс полулежал на подоконнике, и от него потягивало усталостью человека, который встал в пять утра. Джисона не было. Минхо никому из них так и не сказал, но он за эти полчаса понял про себя одну вещь. Не «всё было нормально и теперь стало неприятно, что человек опаздывает». А — он за эти полчаса увидел сам себе изнутри, как у него с каждой минутой ожидания внутри усиливается странное, ровное, неопознанное беспокойство. Не злость на опаздывающего. Не обида. А — какая-то тревога. На пустом месте. Без причины. Как будто у него есть основания тревожиться, и эти основания где-то знают, что они есть, а сам он не знает. — Может, он не придёт? — Может. — Я пойду, наверное. — Подожди ещё пять минут. Я ему наберу. Минхо взял телефон. Открыл контакты и находит. Он нажал «вызвать». Гудки шли долго. Минхо уже хотел отключиться, когда трубку взяли. На той стороне было шумно. Какие-то голоса. Какой-то очень узнаваемый стерильный гул — гул, который Минхо у себя в подсознании сразу определил как «коридор медицинского учреждения», хотя осознать это он не успел. Кто-то кашлянул. Потом мужской голос, не Джисона: — Алло. — Привет, ты не забыл о встрече? — Здравствуйте, это Бан Чан. Я лидер его группы. С его телефоном. — Господин Бан. Это шеф Ли. Из «Ноыли». Мы с вами знакомы. — Да? — Я звонил господину Хану. У нас была договорённость на встречу в два часа дня. Он не пришёл. Я хотел уточнить, всё ли в порядке? На той стороне Чан помолчал. Минхо услышал, как Чан прошёл несколько шагов, как будто отошёл в сторону от шума. — Он сейчас не может говорить. Я ему передам, когда он сможет. — У него всё в порядке? — Я ему передам. Спасибо за звонок. — Но... — Шеф, простите. Я ему передам. До свидания. — До свидания. Вызов прервался. Минхо положил телефон на стол. Экраном вниз. Беспокойство, которое до звонка было ровным, теперь стало тяжёлым. Тяжёлым и осевшим в груди, как будто туда положили мокрое полотенце. Что-то не в порядке. Это он понял сразу — по интонации Чана, по тому, как Чан отошёл в сторону прежде, чем говорить, по тому самому стерильному гулу, который Чан не успел заглушить ладонью на микрофоне. Что именно — Минхо не знал. И не мог спросить. И не имел права. — Феликс. — Да, шеф. — Он сегодня не придёт. Извини, что задержал тебя. — Что-то случилось? — Не знаю. Он не может говорить, мне трубку взял его лидер. — Шеф, это... — Феликс, иди домой. Спасибо, что пришёл. Я ему перезвоню, когда он сможет. Если будет нужно — мы встречу перенесём. Я тебе сообщу. — Хорошо, шеф. — И, Феликс. — Да. — Не говори отцу. Пока ничего. — Не буду. — Спасибо. Джисон открыл глаза в потолок. Где-то в углу мерно попискивал кардиомонитор — короткие отдельные «пип, пип, пип», ровные, как капли воды в раковине. Запах в комнате — слабый, чистый, с лёгкой ноткой лимона; «Северанс» закупал свои дезинфектанты в Швейцарии, и в ВИП-палатах это было заметно. Джисон медленно повернул голову. На запястье — пластиковый браслет. На внутреннем сгибе локтя — катетер с тонкой прозрачной трубкой, по которой подавался физраствор. На пальце — клипса для пульсоксиметра, отчего указательный палец светился изнутри красным. По всей кровати — крахмальное белое бельё, какое в обычных палатах не бывает. В кресле у окна сидел Чанбин. Сидел он с поджатыми под себя ногами, в худи поверх футболки и ел мандарин из стеклянной вазы, стоявшей на тумбочке рядом с креслом. Корки он аккуратно складывал в маленькую тарелочку, тоже стеклянную, тоже идеальную. Когда Джисон открыл глаза, Чанбин этого не заметил — он был занят тем, что отделял от мандариновой дольки белые волокна. — Бинни. Чанбин подпрыгнул в кресле. — Джисон! — Не кричи. — Я не кричу. Я… о боже мой, Джисон, ты в порядке? — Я… да. Кажется. У меня немножко кружится голова. — Лежи. Не вставай. Я позову врача. — Бинни. Не зови. Подожди пять минут. Чанбин, держа в руке надкусанный мандарин, замер в нерешительности — рваться к двери или остаться рядом. Остался рядом. Подвинул кресло ближе к кровати. — У тебя был обморок. В коридоре у Чонин. Помнишь? — Помню. — А почему — помнишь? Джисон помолчал. — Не очень, но Бинни, голова. Не сейчас. — Хорошо. Не сейчас. Чанбин сел обратно. Доел дольку мандарина. Подумал. Откусил вторую. — У тебя капельница. И эта штука на пальце. Тебе нельзя двигаться. — Я хочу домой. — Сони. — Ты в ВИП-палате на четвёртом этаже «Северанса». Тут на тумбочке — мандарины, на стене — телек шестьдесят пять дюймов, в холодильнике — минералка трёх видов и одна банка какой-то корейской слабоалкогольной штуки, я проверил. У тебя своя ванная. У тебя кнопка вызова медсестры. Тебе пятёрку поставят за лечение, потому что у нас страховка ИХ. Лежи и наслаждайся. — Я не хочу наслаждаться. — А я бы хотел. Я бы в жизни не отказался полежать сутки в такой палате. У меня на репетиции колени болят, шея болит, я бы тут вылежал, как король. Мне бы мандарины приносили. Я бы валялся. — Так давай поменяемся. — Не могу. — Почему? — Мне врачи капельницу не дадут просто так. Тут надо в обмороке упасть, чтобы тебе её воткнули. А я в обмороки не падаю. У меня плотный график. — Бинни. — Что? — Иди отсюда. — Не пойду. Я тебя не оставлю. — Ты ужасный. В этот момент дверь палаты открылась, и вошёл Чан. В руке у него была чёрная дорожная сумка — небольшая, та, в которой обычно лежала запасная одежда для съёмок. Под мышкой — телефон Джисона, экраном к ладони. Лицо у Чана было то самое, лидерское — собранное, серьёзное, без лишних эмоций, какое он делал на пресс-конференциях, когда журналисты задавали неприятные вопросы. Только глаза были чуть усталее, чем обычно. — Хан — Хён. — Как ты? — Нормально. Голова. — Я тебе привёз сменное. Чан положил сумку у изножья кровати. Затем подошёл с другой стороны, той, где не было капельницы, и сел на край кровати. — Врачи сказали — переутомление. Низкое давление. Может, обезвоживание. Скорее всего, ты последний месяц не спишь и не ешь. — Я ем. Я в порядке. Это просто слабость. Я хочу домой. — Слабость или нет — на сутки ты тут. Это уже решено. Без обсуждений. — Хён. — Без обсуждений. Джисон вздохнул и опустился глубже в подушку. Спорить с лидером в такой интонации было бесполезно — это знали все участники, даже Чанбин, который имел иммунитет к большинству Чановых тонов. Чан помолчал. Потом, как бы вспомнив, повернулся к телефону, который держал у себя в руке. Положил его экраном вверх на одеяло, между собой и Джисоном. — Тебе звонили. Я взял. Не подумай, я не хотел копаться, но звонил в третий раз подряд, и я подумал — вдруг что важное. — Кто звонил? — Шеф Ли. Из «Ноыли». Джисон не отвёл глаза. Он постарался — очень постарался — чтобы у него не дёрнулось ничего на лице. По крайней мере, чтобы это было незаметно. В пульсоксиметре, надетом на палец, в эту секунду число подскочило с шестидесяти двух до семидесяти восьми, и кардиомонитор пискнул чуть выше обычного, и Чан услышал этот писк, но не подал вида. — Что он хотел? — Сказал, что у вас с ним была встреча в два часа. И что ты не пришёл. — А... — Это про что? Джисон посмотрел в потолок. — Я ему звонил. Хотел заказать тот десерт. — Какой? — Ну этот. Золотой шар. С маття и кунжутом. — «Хэ-нори», — машинально подсказал Чан, который запомнил название с первого раза. — Да. Его. — Зачем? — Просто. Заказать. Чтоб попробовать ещё раз. — Десерт можно заказать по телефону. Зачем ехать на встречу? — Он не доставляет на дом. Это надо забрать. — У тебя есть менеджеры. Они забирают всё. — Я хотел сам. — Сам? — Сам. Чан смотрел на него долго. У Чана была одна способность, которой Джисон одновременно завидовал и боялся, — Чан умел молчать ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник сам начал заполнять тишину. Но Джисон за пять лет жизни рядом с Чаном этому тоже научился, и сейчас они оба молчали, и тишина росла, и Чанбин в кресле очень осторожно ел третью мандариновую дольку, делая вид, что его в палате нет. Потом Чан тихо, отводя глаза, сказал: — Я и сам хотел съездить к нему. — Что? — К шефу Ли. Хотел съездить. Извиниться. — За что? — За то, что в тот вечер. Я был резок. Я ему сказал — «я хотел бы поговорить», и тон у меня был… не очень. А он — спас Бинни. Меньше двух минут. Если бы не он, я бы Геймлих делал не идеально, и Бинни могло бы… я не знаю. И я после этого всё равно был резок. И мне с тех пор стыдно. Джисон смотрел на Чана. Чан смотрел в одеяло. — Когда ты собирался? — Не знаю. Мы с тобой оба к нему ехать собирались. — Похоже на то. — Я ему перезвоню. От тебя. Скажу, что ты не смог, что встречу перенести. Согласен? — Не надо. Я сам ему напишу. — Точно? — Ага. — Хорошо. Чан отдал ему телефон. Потом встал. Чанбин в кресле, прожевав, сказал: — Мы пойдём, а то у нас вечером ещё запись. Тебе тут оставаться. Ничего страшного, мы завтра утром приедем. — Идите. Я в порядке. — И, Джисон. — Что. — Спи. Не сиди в телефоне. Отдыхай. — Хорошо. — Я знаю, что не будешь, но я сказал. — Я буду. — Не будешь. — Бинни, иди отсюда. — Иду. Иду. Они с Чаном вышли. Джисон лежал на боку с телефоном в руке. За четыре часа после ухода Чана и Чанбина он проверил почту, прочитал три статьи в новостях про себя (две — нейтральные, одна — с заголовком «Хан Джисон госпитализирован, источники сообщают о переутомлении»), пролистал ленту в одной из закрытых внутренних соцсетей, ответил на сообщение мамы, что у него «всё в порядке, просто плановый осмотр», и в восемнадцать тридцать наконец-то открыл переписку с контактом «Ноыль». Курсор мигал в пустом поле для ответа. Он напечатал: «Минхо, извините за сегодня. У меня была неотложная ситуация. Хотел бы перенести.» Перечитал. Стёр. Напечатал: «Простите. Сегодня не вышло. Сможете в другой день?» Перечитал. Стёр. Напечатал: «Минхо. Я очень виноват.» Перечитал. Долго смотрел. Стёр и эти три слова. В итоге не написал ничего. Закрыл переписку. Положил телефон экраном вниз на тумбочку. Подумал — наверное, утром. Сейчас сил нет. Закрыл глаза. Шорох. Джисон услышал его сквозь сон — тонкий, скользящий звук, как если бы кто-то очень аккуратно открыл и закрыл дверь, и доводчик сделал свою работу почти беззвучно, но не до конца. Звук был на пороге слышимости, такой, какой нормальный человек проспал бы, не заметив. Но у Джисона уже три недели нервы были натянуты, и он проснулся мгновенно. Лежал минуту с закрытыми глазами. Сердце колотилось. Кардиомонитор пискнул чаще обычного, потом успокоился. Открыл глаза. В палате — пусто. Лампа над дверью — выключена. Только дежурный свет из коридора через щель под дверью. И ещё — какое-то слабое, едва уловимое тепло у правого виска. Как будто кто-то только что снял ладонь с его лба, и кожа ещё помнит её отпечаток. Джисон поднял руку и сам прикоснулся ко лбу. Лоб был тёплый. Это, разумеется, ничего не значило — лоб у человека всегда тёплый. Но Джисон ощущал, что эта теплота — не его. Что у него самого лоб обычно прохладнее. Что сейчас на коже у него — какая-то чужая температура, очень слабая, постепенно растворяющаяся. Кто-то здесь был. Только что. Он отодвинул одеяло. Сел. Сел медленно — потому что капельница на штативе у кровати качнулась, трубка натянулась. Он осторожно встал. Штатив поехал по полу следом за ним, на колёсиках, тихо. Ноги у него были голые, в больничных тапочках; пижама — двухсоставная, тоже больничная, тонкая, синяя. Дошёл до двери. Прислушался. В коридоре — приглушённые звуки больницы. Где-то далеко — голос медсестры по телефону. Где-то ближе — гул лифта, идущего вниз. Шагов рядом — нет. Он открыл дверь. Коридор ВИП-отделения был длинный и пустой. Слева — ряд закрытых дверей, справа — стойка дежурной сестры (за стойкой никого не было, видимо, медсестра ушла), и в дальнем конце — поворот к лифтам. Из-за поворота как раз исчез чей-то силуэт. Спина. Седеющие волосы, аккуратно подстриженные. Серый — то ли пиджак, то ли пальто. И, кажется, какой-то белый край из-под него — как халат. Силуэт исчез за углом, прежде чем Джисон успел рассмотреть. — Эй! Голос у него получился хриплый, не очень громкий. Силуэт не отозвался. Звук шагов где-то затих — то ли свернул в другой коридор, то ли вошёл в лифт. Джисон с капельницей дошёл до поворота. Заглянул. Коридор слева — пустой, ведёт к лифтам, лифты — все остановлены на разных этажах. На индикаторе одного из них загорелась цифра «1» — первый этаж. То есть кто-то только что спустился. Джисон постоял несколько секунд. Сердце колотилось. Никого. Он медленно вернулся в палату. Закрыл за собой дверь — теперь специально проверил, чтобы захлопнулась полностью. Сел на кровать. Огляделся. Всё было на месте. Сумка с одеждой, привезённая Чаном. Стеклянная ваза с мандаринами. Тарелочка с корками от Чанбина. Чашка с водой. Телефон на тумбочке, экраном вниз. Ничего нового. Ничего лишнего. Никаких записок, никаких подарков, никаких следов. Может, ему приснилось. Может, медсестра зашла, проверила, ушла. Джисон лёг. Натянул одеяло до подбородка. Капельница тихо капала. В этот момент телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение. От «Хёнджина». Джисон взял телефон. Открыл. Текст был короткий: «Нашёл визитку. Тётеньку зовут Им Чонок. Принимает в Сонбук-гу. Номер.» Положил телефон экраном вниз обратно на тумбочку. Закрыл глаза.