Душа помнит дольше.

Утро в палате было простое. Доктор Кан пришла в восемь, проверила Джисону зрачки, послушала сердце, посмотрела результаты ночного анализа, кивнула без особого энтузиазма и сказала: «Можете идти домой, господин Хан. Только спите. И ешьте. И пейте воду. И, если можно, перестаньте быть Хан Джисоном на пару дней.» Джисон обещал. Доктор Кан не поверила, но подписала выписной лист и ушла. К десяти он уже был в собственной одежде, которую Чан вчера привёз. Сумка с одеждой, в которой он сюда поступил, лежала рядом, упакованная. Капельницы у него больше не было, ничего из него не торчало, и на сгибе локтя был один маленький круглый пластырь, под которым ощущался ноющий синяк. Дверь палаты открылась. Вошёл Чанбин — в кепке-противосолнечной, какие фанаты узнают сразу, потому что он её каждый раз надевал, выходя в город. За ним — Чан, в куртке. — Доброе утро, Ваше величество, — сказал Чанбин. — Доброе. — Готов? — Угу. — У тебя ничего не болит? Голова не кружится? Тебе подушку взять с собой? — Бинни, я не инвалид. — Ты вчера упал в обморок. Я не знаю, в кого ты не инвалид. — Хён, оторви его от меня, пожалуйста. — Бинни, дай ему встать. Чанбин с видом обиженного котёнка отошёл к окну. Чан подхватил сумку Джисона, перекинул через плечо. Глянул в окно сам — невольно, машинально, как лидер, проверяющий обстановку перед выходом со своими. — Внизу есть фанаты. Не много. Человек десять. — Понятно. — Менеджер Лим внизу с машиной у служебного выхода, с другой стороны здания. Мы спустимся по чёрной лестнице. — Понял. — И, Хан, — Чан помолчал. — Я тебя прошу — пока репортёры не успокоятся, никаких отдельных выходов. Если куда-то надо ехать — со мной или с Бинни. Хорошо? — Хён. — Так надо. — Эх, ладно. Минхо припарковался не на парковке. Он встал на узкой улочке через дорогу от больницы, у обочины, где можно было простоять полчаса без эвакуации, но не больше. Заглушил мотор. Сел, не выходя из машины. Утром он встал в шесть. Уже в полседьмого открыл новости. Заголовок про «Хан Джисон госпитализирован, источники сообщают о переутомлении» поднялся в топ к ночи и за утро прирос комментариями. Минхо понял, что не может работать. Он не мог никаким способом ни сосредоточиться на меню, ни ответить на письма поставщикам, ни даже разобраться с тем, что нужно к открытию. У него внутри сидело то самое беспричинное беспокойство со вчерашнего дня, которое теперь имело причину, и от этого стало только хуже. В девять он позвонил Феликсу, сказал, что не придёт. Феликс не удивился. В девять сорок Минхо сел в машину, поехал. Что он делал в этой машине у больницы — он сам себе не мог объяснить. Внутрь идти было незачем. Имеющиеся у него отношения с Хан Джисоном — это были отношения «постоянный клиент / повар», «парень с фотографией / шеф, проверяющий гипотезу о родственниках», «голос в телефоне в субботнюю полночь / голос в телефоне в субботнюю полночь». Ни одна из этих формул не давала ему права заходить в палату. Никто бы не понял. Хан Джисон бы первый не понял. Сам Минхо не понимал, зачем он сюда приехал, и это было самое неприятное. Он сидел и смотрел через лобовое стекло на главный вход в больницу. Через двадцать минут к больнице подъехал чёрный «Карнивал». Он остановился у бокового, не парадного входа, метрах в шестидесяти от Минхо, и сначала из него вышел крепкий низенький менеджер с лысиной. Тот открыл заднюю дверь. Из машины вышел Бан Чан. В куртке, в простой кепке, в обычной утренней неприметной одежде. Он поднял голову, осмотрел вход, перекинулся коротким словом с менеджером и пошёл в больницу. Минхо смотрел на него. Бан Чан, — повторил Минхо про себя. Лидер. Тот, кто вчера ответил по телефону. Тот, чьё имя Минхо знает по работе — продюсер, рэпер, лицо, которое он сам, как любитель хип-хопа, уважал давно, ещё до того, как пересёкся с его группой в ресторане. Тот, кто пришёл сюда сейчас за Джисоном. Тот, кто имеет на это право. Это произошло у Минхо в голове за полторы секунды. Не как мысль — как горячая волна, идущая откуда-то снизу, через грудь, к лицу. Что-то такое, чего у него по природе не было. Минхо был человек, контролирующий эмоции — это была его профессиональная черта, выработанная за двадцать лет работы на кухнях, где у тебя нет права на чувство в режиме сервиса. Минхо сглотнул. — Что это сейчас было, — сказал он вслух самому себе, Минхо завёл мотор. Развернулся в три приёма по узкой улочке и поехал в сторону «Ноыли». По дороге пришло сообщение. Он взял телефон на светофоре, открыл. От «Хан Джисона». «Минхо, простите за вчера. У меня была неотложная ситуация. Хотел бы перенести встречу. Я напишу, когда смогу.» Минхо прочитал. Несколько секунд молчал. Светофор переключился. Он напечатал ответ — короткий, без воды, в той же скупой деловой манере, на которой он строил все свои переписки: «Понял. Когда сможете — пишите. Желаю поправиться.» Отправил. Положил телефон в карман. Поехал. По дороге у него в груди эта странная, чужая, нелепая горячая штука постепенно остыла. Кабинет находился на третьем этаже современного здания с пастельным фасадом и кафе на первом этаже. Никаких вывесок «Гипноз», «Регрессия», «Контакты с прошлым» — на двери была одна маленькая медная табличка: «Им Чонок, PhD. Психотерапевт. Приём по записи». Внутри — белые стены, светлый дубовый пол, минималистичные мебельные линии. У дальней стены — кушетка, обтянутая бежевой замшей, с одной подушкой и тонким пледом. Никаких свечей, кристаллов и приглушённых лампочек. Просто комната, в которой можно было бы давать частные уроки английского, если бы не маленькая полка с книгами по нейропсихологии и квантовой физике сознания. Им Чонок оказалась женщиной лет сорока, среднего роста, с короткой стрижкой и седой прядью у виска, которую она не закрашивала. Она была в шёлковой блузке цвета слоновой кости и тёмных широких брюках, на одной руке — единственное украшение, тонкое серебряное кольцо. Лицо умное, спокойное, без всякого мистического выражения. — Господин Хан. Спасибо, что пришли. Хёнджин мне про вас не рассказывал, только дал ваш контакт. Я предпочитаю составлять собственное впечатление. — Я понимаю. — Я обучалась в Эдинбургском университете, потом в США. Защитила диссертацию по транскраниальной регрессии. Тридцать лет назад это считали псевдонаукой, сейчас это в нейропсихиатрических кругах вполне принятое направление. Я говорю это не для того, чтобы вас впечатлить, — а для того, чтобы вы знали, на что идёте. Это не сеанс с шаром в духе бабушки-гадалки. Это работа с гиппокампом и височной долей через специфические дыхательные техники. Если что-то всплывёт — это будет ваша память. Не моя интерпретация. — Хорошо. — Что вас привело? Джисон помолчал. — Я не уверен. — Это нормальный ответ. — Я… недавно мне говорят, что я кое на кого похож. Один раз меня окликнул его именем посторонний пожилой человек. Потом мне показали фотографию, и я узнал на ней… не его, а себя. И ещё. Я в последний месяц вижу странные сны. Меня перестаёт мучить вопрос, не схожу ли я с ума. Меня мучает другой вопрос — есть ли там что-то реальное. — Что вы имеете в виду под «реальным». — Я имею в виду — память. Чужая. — Господин Хан, — Им Чонок сложила руки на коленях, — я вам сразу скажу одну вещь. Если в течение нашего сеанса что-то всплывёт — я не буду интерпретировать это для вас как «прошлая жизнь». Я не верю в реинкарнацию как таковую. Но я верю в то, что у нашей памяти есть слои, которые мы сами для себя не можем достать без помощи. Иногда эти слои похожи на чужие. Иногда они приходят к нам через сны, эмпатию, генетическую информацию. Я работаю с тем, что есть. Если что-то выйдет — мы это потом обсудим. Договорились? — Договорились. — Тогда — снимите кепку. Ложитесь на кушетку. Я сяду рядом. Закройте глаза. Дышите так, как я скажу. Джисон лёг. Кушетка была мягкая, чуть пружинящая. Плед накрыли ему до груди. В кабинете было тихо — звукоизоляция, видимо, ставилась специально. Им Чонок сидела рядом на стуле, в её руках был блокнот и ручка. — Глубокий вдох на четыре счёта. Задержка на четыре. Выдох на восемь. Один раз. Джисон вдохнул. Задержал. Выдохнул. — Ещё раз. Не торопитесь. Он повторил. Постепенно дыхание выровнялось. Что-то в груди начало отпускать. — Хорошо. Сейчас я буду считать с десяти до одного. На каждой цифре вы будете опускаться чуть глубже. Не думайте о цифрах — просто слушайте мой голос. Если что-то будет всплывать — образы, звуки, ощущения — не пытайтесь их удержать. Просто наблюдайте. Десять. Голос у Им Чонок был ровный, тёплый, без театральности. — Девять. Восемь. Семь. Джисон считал вместе с ней, не вслух. Дыхание становилось медленным. Где-то на «пять» он перестал ощущать ладони — они стали мягкими, как будто их вообще не было. — Четыре. Три. Два. Один. Тишина. — Хан Джисон. Сейчас я хочу, чтобы вы оказались в комнате. В любой комнате, где вам было когда-то очень спокойно. Где это? Джисон не сразу ответил. В голове у него — пусто. — Дом бабушки. В Инчхоне. Когда мне было пять. — Опишите комнату. — Кухня. Жёлтые занавески. Стол, на нём миска с супом. Пар. — Хорошо. Побудьте там. Не торопитесь. Прошло пятнадцать минут. Им Чонок постепенно увела его глубже. Спрашивала про другие места — где было тепло, где было страшно, где был свет. Джисон отвечал на одни вопросы и не отвечал на другие. В какой-то момент она спросила: «Господин Хан, есть ли в вашей памяти место, где вы никогда не были, но которое вы знаете?» — и Джисон не ответил. Долгое молчание. Им Чонок ждала. Не давила. Где-то на сорок седьмой минуте она сказала: «Хорошо, господин Хан. Сейчас я буду считать обратно — с одного до десяти. На десять вы откроете глаза. Один.» Джисон вернулся. Открыл глаза. Им Чонок улыбнулась. — Ничего страшного. У вас сильная защита. Это нормально для первого раза. У многих ничего не происходит. Я бы предложила вам не делать выводов сегодня вечером. Ложитесь спать. Если что-то будет — оно придёт ночью. Это работает медленно. — Спасибо. — Я вышлю счёт. Если захотите ещё — позвоните. Джисон вышел из кабинета в коридор, спустился на лифте, надел кепку, тёмные очки. Дома Джисон поел — Чанбин заставил, принёс ему миску курицы с рисом, стоял рядом, пока тот не доел. Джисон лёг в одиннадцать. Он не ждал ничего особенного. Им Чонок сказала: ничего страшного. Многим ничего не помогает. У некоторых защита слишком сильная. Он не хотел верить и не хотел не верить. Он просто закрыл глаза. Утро. Чан сидел за кухонной стойкой в пижамных штанах и футболке, с стаканом воды. Чанбин полулежал на диване в общей зоне, в халате, и тыкал в телефон, ожидая, пока ему сделают тост. Тостер тикнул. Тост выпрыгнул. Чан поймал его рукой, обжёгся и выругался. — Тебе передать масло? — Передай. Чанбин потянулся, передал. Чан намазал тост. В этот момент дверь Джисоновой комнаты открылась. Джисон вышел в кухню. На нём была не пижама. Чёрные джинсы. Серая водолазка. Тёмная куртка-бомбер, накинутая на одно плечо. Кепка в руке. Лицо — собранное, спокойное, но какое-то такое, какого у него Чан и Чанбин не видели — как будто он за ночь стал старше на год или решил что-то очень важное. Он прошёл через кухню к выходной двери, не остановившись. — Джисон? — Доброе утро, хён. — Ты куда? — К Чжэуку. Джисон сказал это спокойно, обычным голосом, как сказал бы «к маме» или «в магазин». Сказал и пошёл дальше — к двери, у которой остановился, чтобы обуть кеды. Чан поднял голову от тоста. Чанбин поднял голову от телефона. — К кому? — К Чжэуку, — повторил Джисон, завязывая шнурки на правой кеде. — Я не вернусь к обеду. Если что — звоните. Он завязал левую кеду. Встал. Открыл дверь. Натянул кепку. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. На кухне стало очень тихо. Чан и Чанбин не сразу обернулись друг к другу. Сначала каждый из них перевёл взгляд на дверь — обычную белую дверь общежития, у которой не было ничего необычного. Потом — медленно, одновременно — они посмотрели друг на друга через стойку. — Он сказал — к Чжэуку? — Он сказал — к Чжэуку. — Я не ослышался? — Ты не ослышался. — Это же то имя? С пластинки? — Не знаю... а мы чего тут стоим? — Пусть идёт. Наверно перепутал.