Душа помнит дольше.

Заказ пришёл. Тётушка приняла его по телефону и крикнула наверх: «Дону! Снова в „Лотте“! Тот же номер, что в прошлый раз! Доккбоги и пельмени!» Дону, спускаясь с велосипедным замком в руке, на секунду застыл на лестнице. Тот же номер. Четырнадцать ноль семь. Совпадение, конечно. В отеле много гостей, кто-то заказывает домашнее, ничего особенного. Он приехал, поднялся, постучал — на этот раз стоя на нормальном расстоянии от двери, наученный опытом. Дверь открылась. На пороге Чжэук, смотрел на Дону так, будто ждал именно его. — Здравствуй. — Ваш заказ. Доккбоги и пельмени. — Спасибо. Заходи. — Я… я просто оставлю и пойду. — Заходи на минуту. У меня к тебе дело. Дону зашёл — осторожно, держа контейнер обеими руками, не выпуская из поля зрения ни одного предмета мебели, об который можно споткнуться. Чжэук закрыл за ним дверь, прошёл к столу, на котором Дону заметил — лежал лист бумаги, исписанный от руки. — Я хочу купить твой текст. — Что? — Тот. Из блокнота. «Я знаю дорогу — она ведёт к горе.» Я его прочитал, когда искал, кому возвращать. Я знаю, что не должен был запоминать. Но он у меня в голове третий день. Я хочу его купить. Для своего следующего альбома. Я заплачу хорошо — больше, чем платят профессиональным авторам. Назови цену. Дону стоял с контейнером в руках. — Не продаётся. — Я заплачу очень хорошо. — Дело не в деньгах. — Тогда в чём? Дону поставил контейнер на стол. Подумал, как объяснить. — Если я продам — это будет ваша песня. Её будут петь как вашу. А я… — он запнулся. — Я хочу, чтобы она осталась моя. Я понимаю, что это глупо. У меня ни демо, ни денег, ни связей. Может, я её никогда не запишу. Но если я её продам сейчас — я продам не текст. Я продам надежду, что когда-нибудь сам. Понимаете? Чжэук смотрел на него. Он, видимо, ждал торга — цену, сомнение, «дайте подумать». А получил вот это — простое, неловкое, гордое объяснение парня, у которого нет ничего, кроме надежды, и который не отдаёт её за деньги. — Понимаю, — сказал Чжэук тихо. — Извините. Спасибо, что предложили. Это честь. Но нет. — Хорошо. Дону кивнул, развернулся к двери. Уже взялся за ручку. — Слушай. — М? Чжэук открыл рот. И спросил — само вырвалось, он сам, кажется, не планировал: — У тебя есть девушка? Дону обернулся. Моргнул. — Что? — Девушка. У тебя. Есть? — При чём тут… — Просто. — Чжэук явно сам пожалел, что спросил, и теперь выкручивался. — Профессиональный интерес. Тексты про любовь. Кто хорошо пишет про любовь — обычно влюблён. Я подумал. Профессионально. — Профессионально? — Да. — Нет. Нет девушки. Некогда. Работа. — А. — А что? — Ничего. Дону вышел, слегка озадаченный. Чжэук остался стоять у стола с доккбоги, которое он так и не начал есть, и с лицом человека, который только что сделал глупость и не жалеет. Ещё через три дня. Во второй раз Дону уже не делал вид, что это совпадение. Когда тётушка крикнула «Дону, снова „Лотте“, тот же номер!», он постоял на лестнице чуть дольше обычного. Два заказа подряд в один и тот же номер с просьбой именно из их закусочной — это уже не совпадение. Это что-то. Он не знал, что именно. Но поехал. На этот раз Чжэук открыл дверь сразу, как будто стоял за ней. — Здравствуй. — Текст не продаётся, — сказал Дону с порога. Чжэук засмеялся — коротко, неожиданно для себя. — Я ещё ничего не сказал. — Вы заказали через нашу закусочную второй раз в один и тот же номер. Я не дурак. — Я и не думал, что дурак. Заходи. Дону зашёл. В этот раз — чуть смелее. Они разговорились. Чжэук спросил — не про текст, на этот раз про другое. Про гитару. Давно ли играет. Кто научил (двоюродный брат, который потом уехал в армию и не вернулся к музыке). Какую музыку слушает (всякую — западное, старое, что попадётся). Есть ли демо (нет, дорого). Сколько стоит записать демо (Дону назвал сумму, от которой у обычного человека не дрогнуло бы лицо, а у Дону это была полугодовая мечта). Чжэук слушал. Внимательно — не как звезда слушает фаната, а как человек слушает человека, которого хочет понять. Они проговорили двадцать минут. Доккбоги остыло окончательно. Дону спохватился — у него ещё три заказа, тётушка будет волноваться. — Мне пора. — Текст всё ещё не продаётся? — Нет. Дону ушёл. Чжэук опять не притронулся к еде. Он сидел и думал — про парня с гитарой, без демо, с полугодовой мечтой в сумме, которую сам Чжэук тратил на один ужин, и про то, что давно — может, никогда — ему не было так легко разговаривать с человеком, как с этим разносчиком. Ещё через четыре дня. Чжэук сам приехал к нему. В кепке, надвинутой низко, в неприметной куртке, на неприметной машине, которую оставил за углом. Зашёл в закусочную в неурочный час — между обедом и ужином, когда клиентов почти нет, — и сел за тот же угловой столик. Дону вышел из кухни с подносом, увидел его, остановился. В этот раз он даже не дал Чжэуку открыть рот. Поставил поднос на соседний стол, подошёл, скрестил руки и сказал — заранее, твёрдо, как отрезал: — Текст не продаётся. Чжэук посмотрел на него снизу вверх — он сидел, Дону стоял. — Я не за текстом. Дону осёкся. — А зачем тогда? Чжэук помолчал секунду. Потом сказал — просто, без игры, глядя Дону прямо в глаза: — Соскучился. Слово упало в тишину закусочной. Дону стоял со скрещёнными руками, и руки у него медленно расцепились сами. У него в груди — в четвёртый раз за эти недели — ёкнуло, только теперь не слабо, а сильно, и не отпустило. — Я… Он не успел договорить, что именно «я». Из кухни вышел Сынмин. Он был там уже полчаса — заходил к Дону, как заходил теперь почти каждый день в последнее время, помогал тётушке таскать ящики, ждал, пока Дону освободится. — Дону. Дону вздрогнул, обернулся. — Сынмин. Я… тут… господин Ли зашёл. — Я вижу. — Сынмин говорил ровно, спокойно. — Слушай, там тётя просила развезти заказы, они стынут. Три адреса. Дону посмотрел на Сынмина, потом на Чжэука, потом снова на Сынмина. Он был рад поводу сбежать — внутри у него всё ещё стояло это тёплое и страшное, и ему надо было выйти на воздух, на велосипед, в движение, чтобы прийти в себя. — Да. Конечно. Сейчас. — Он повернулся к Чжэуку, неловко. — Извините. Работа. Я… мне надо. — Я подожду. — Не надо ждать. — Я подожду. Дону схватил с кухни сумку с заказами и вышел — почти выбежал. Колокольчик звякнул. Через окно было видно, как он отвязывает велосипед, садится, уезжает, и как у него на ходу горят уши — красные, видные даже с улицы. В закусочной остались двое. Сынмин остался стоять — у края столика, глядя на Чжэука сверху вниз. — Я скажу прямо. Я не люблю ходить вокруг. — Говорите. Сынмин сделал маленькую паузу. — Дону и я вместе. Давно. Я думаю, вам стоит это знать, прежде чем вы будете ездить сюда. Чжэук смотрел на Сынмина и не поверил. Но виду не подал. — Понял, — сказал он спокойно. — Спасибо, что сказали. Я не знал. — Теперь знаете. — Теперь знаю. Чжэук встал. — Всего хорошего. — И вам. Чжэук пошёл к двери. Сынмин остался один в пустой закусочной. Он сел за тот столик, где только что сидел Чжэук. Он соврал, теперь что скажет Дону? Следующие дни. Чжэук не звонил. Дону, конечно, не признавался себе, что ждёт. Он говорил себе, что просто работает, как всегда, развозит заказы, режет лук, помогает тётушке. Но всякий раз, когда в закусочной звонил телефон — старый, на стене у кассы, с длинным закрученным проводом, — Дону вздрагивал и поворачивал голову. И всякий раз, когда тётушка снимала трубку, он невольно прислушивался: не «Лотте» ли, не тот ли номер, не доккбоги ли. — Тётушка, кто это? — Соседка. Спрашивает, осталась ли у нас вчерашняя кимчи. — А. Через час снова. — Тётушка, кто звонил? — Заказ. Семья с третьего квартала. Чжапчэ. — А отель не звонил? — Какой отель? — Никакой. Неважно. Тётушка, не будь она занята тремя кастрюлями одновременно, может, и заметила бы, как часто за эти дни её племянник стал спрашивать про звонки. Но она была занята, и не заметила. На третий день Дону возвращался с доставки через торговую улочку у станции и прошёл мимо газетного киоска. Он бы прошёл мимо — он всегда проходил мимо, газеты и журналы были не для него, лишняя трата, — но в этот раз на стойке, среди прочих обложек, он увидел лицо. Чжэук. На обложке журнала «CINE21» — крупно, в три четверти, с тем самым подведённым взглядом. Сверху буква-в-букву: «Ли Чжэук: от сцены к экрану. Эксклюзивное интервью с восходящей звездой». Дону остановился. Постоял перед киоском, делая вид, что просто разглядывает витрину. Потом — будто между прочим, будто случайно — спросил у киоскёра цену. Журнал стоил две тысячи восемьсот вон. Покрутил в голове, на что эти деньги нужнее. Купил журнал. Он сам себе сказал: это чтобы узнать побольше. Чисто из любопытства. Человек привозил еду, оказался не такой, как все думают, интересно почитать, что он за личность. Чисто познавательно. Он спрятал журнал под куртку, как будто стащил, и поехал домой быстрее обычного. Вечером Дону при свете настольной лампы прочитал интервью от корки до корки. Дважды. Он узнал, что Чжэук из Кёнсана, из маленького городка, что в Сеул приехал в девятнадцать с двумя сумками и без связей (это Дону перечитал три раза — без связей, как и он сам). Что начинал с подтанцовки, потом сольный контракт. Что сейчас, помимо музыки, снимается в своём первом фильме — драме под названием «Долгая зима», где играет немногословного парня, который возвращается в родную деревню после смерти отца. Что фильм выходит в прокат через два месяца. Что у Чжэука, как писал журнал, «репутация закрытого, неразговорчивого артиста, который редко улыбается на публике и почти не даёт личных интервью». Дону на этой строчке усмехнулся в темноте. Закрытый, неразговорчивый, редко улыбается. А Дону видел, как он улыбнулся из-за одного носка. И как сказал «соскучился» с таким простым, открытым лицом, что у Дону до сих пор от воспоминания теплело в груди. Журнал писал про одного человека. Дону знал немножко другого. Про фильм там было больше всего. «Долгая зима», драма, режиссёр такой-то, в прокате через два месяца, но — Дону зацепился — у Чжэука была до этого ещё одна, маленькая роль, два года назад, в фильме «Переулок», который уже вышел на видео. Эпизод. Но был. Дону запомнил название. Прокат видеокассет был маленький, на углу, с полками от пола до потолка, забитыми кассетами в потёртых пластиковых коробках. Хозяин — пожилой дядька в очках — знал Дону, потому что Дону иногда брал тут кассеты, по одной, на выходные, и всегда возвращал вовремя. — «Переулок» есть? Старый, позапрошлого года. — «Переулок»? Это который про гангстеров мелких? Есть, кажется. В драме посмотри, нижняя полка, на «П». Дону нашёл. Коробка была потёртая, обложка выцветшая — какой-то тёмный переулок,名 актёров мелким шрифтом. Чжэука в списке не было на обложке — он играл слишком маленькую роль, чтобы попасть на обложку. Но Дону по интервью знал — он там есть. Эпизод. Парень в переулке. — Беру. — На сколько? — На два дня. Дону заплатил, спрятал кассету в сумку и поехал домой — и всю дорогу у него было то лёгкое, глуповатое, счастливое чувство, какое бывает у влюблённых, когда они везут домой что-то, связанное с предметом своей влюблённости, и сами себе не признаются, что это и есть влюблённость. Дону влетел в закусочную с сумкой и с тем самым счастливым лицом, которое он сам не контролировал и осёкся на пороге. В зале, за столиком, сидели Сынмин и Ёнбок. И, судя по их лицам, они только что о чём-то спорили. Когда Дону вошёл, оба замолчали. — Что у вас? — Ничего, — быстро сказал Ёнбок. — Вы спорили. — Не спорили. — Ёнбок. — Хён, мы правда ничего. Я пойду уроки делать. Ёнбок встал — слишком резко, со скрипом стула, — глянул на Сынмина странным, недетским взглядом, и пошёл наверх. На лестнице обернулся, посмотрел на брата, открыл рот, будто хотел что-то сказать, передумал, и убежал к себе. Дону остался стоять с сумкой. — Сынмин. Что происходит? — Сядь, — сказал Сынмин. Дону поставил сумку осторожно, там была кассета и сел напротив. Счастливое лицо у него медленно гасло, замещаясь тревогой. — Дону. Я должен тебе кое в чём признаться. И ты, наверное, будешь злиться. Имеешь право. — Говори. Сынмин сделал вдох. — Помнишь, в тот день, когда Ли Чжэук приходил. И я тебя отослал развозить заказы. — Помню. — Я остался с ним. И я ему сказал… — Сынмин запнулся. Впервые за весь разговор поднял глаза на Дону. — Я ему сказал. Что мы вместе. Давно. Я соврал. Чтобы он отстал. Чтобы он перестал сюда ездить. Дону смотрел на него. — Ты… что? — Я соврал ему, что мы пара. Он поверил — или сделал вид, что поверил, и ушёл. Сказал, что больше не будет тебя беспокоить. В закусочной стало очень тихо. Дону сидел, держась обеими руками за край стола. У него на лице сменялось много всего сразу — сначала непонимание, потом осознание, потом что-то вроде боли, потом злость, потом снова непонимание. — Зачем? — Дону. — Зачем ты это сделал. Зачем ты сказал, что мы… Сынмин, мы же не… с чего ты вообще… И тут Дону сказал — не подумав, просто вырвалось, от растерянности, самое естественное, что было у него в голове: — Я бы с тобой никогда не стал встречаться. Ты же мне как брат. С чего ты вообще взял, что можно так сказать? Слова упали в тишину. Дону сказал их не со зла. Он сказал их как самую очевидную вещь на свете — Сынмин для него был семья, был брат, был самый близкий человек, и сама мысль «встречаться с Сынмином» была для Дону настолько за пределами возможного, что он даже не заметил, как это прозвучало. — Да, — сказал Сынмин тихо. — Ты прав. Глупо было. Извини. — Сынмин, я не хотел… — Всё нормально. Ты прав. Я тебе как брат, а я взял и распорядился. Это было неправильно. Я больше так не буду. Извини. Дону смотрел на него, чувствуя, что что-то не так, что он сказал что-то лишнее, что попал куда-то, куда не целился, — но не понимал куда. Он видел, что Сынмину больно, но списывал эту боль на стыд за ложь. — Сынмин. Слушай. Я не злюсь. Правда. Я понимаю — ты хотел как лучше, ты думал, что бережёшь меня. Я должен объяснить ему, что это была ошибка. Что мы не пара. Что… — Дону. — Что? — Он женат. — Что? — Ли Чжэук. Он женат. У него жена. Уже почти год. Это есть во всех журналах — ты их не читаешь, поэтому не знаешь. Брак с дочерью какого-то чиновника. Лицо у Дону медленно менялось. — Женат. — Да. Что-то у него внутри тихо осело. — Я не знал. Дону наклонился, поднял сумку с пола. Достал из неё кассету «Переулок». Посмотрел на потёртую коробку, на выцветший тёмный переулок на обложке. Потом встал, подошёл к полке у стены, где у них стоял старый видеомагнитофон, и положил кассету туда — не стал смотреть, просто положил, лицевой стороной вниз, чтобы не видеть обложку. — Спасибо, что сказал, — проговорил он, не оборачиваясь. — Лучше знать. — Дону. — Я пойду наверх. Устал сегодня. — Дону, я… — Пока, Сынмин. Он пошёл к лестнице.