Душа помнит дольше.

Дону стоял на нижней ступеньке лестницы и не знал, что делать с лицом, с руками, с собой целиком. За столиком у окна сидел Ли Чжэук. Звезда. Человек, на которого вчера вечером смотрели тысячи людей в Олимпийском дворце. И этот человек сейчас держал в руках чашку чая, а на столе лежал блокнот. — Доброе утро, — сказал Чжэук. — Я... доброе. Здравствуйте. Вы... — Я пришёл вернуть. Чжэук кивнул на блокнот. Дону сделал шаг вперёд — и наступил носком (тем единственным, который на нём был) на что-то мокрое: тётушка только что протёрла пол у входа, и плитка была ещё влажная. Нога поехала. Дону взмахнул руками, схватился за спинку ближайшего стула, стул качнулся, на стуле стояла солонка, солонка поехала к краю — Дону метнулся, поймал солонку в воздухе ладонью, прижал к груди и выпрямился. Чжэук смотрел на него поверх чашки. У него очень слабо на одну миллиметровую долю и дёрнулся угол рта. — Поймал, — сказал Дону, держа солонку обеими руками, как будто это был хрустальный шар. — Я вижу. — Это солонка. — Почему она стуле? Дону поставил солонку на стол, очень аккуратно и как будто она могла взорваться. Потом сообразил, что стоит посреди закусочной в трениках, в мятой футболке, непричёсанный, и — он опустил глаза вниз — в одном носке. В одном чёрном носке на левой ноге. Правая — голая. Чжэук проследил за его взглядом. Посмотрел на ногу в одном носке. И вот тут он уже не сдержался улыбнулся. — Потерял? — Что? — Носок. — А. — Дону посмотрел на свою голую ступню. — Мне так удобнее... Чжэук помолчал. Просто пододвинул блокнот по клеёнке к Дону. — Я не читал, — сказал он. И тут же, потому что врать прямо в глаза этому человеку почему-то не получалось: — Почти не читал. Открыл одну страницу. Чтобы найти, кому возвращать. Там твоё имя и телефон тётушки. — А. — Я не нарочно. — Ничего. Спасибо, что вернули. Вы... вы не должны были сами. Можно было позвонить, я бы приехал, забрал. Чжэук посмотрел на него. У него на лице мелькнуло что-то — то же, что было у двери номера, и за кулисами вчера, — то, чему он не давал названия. — Не знаю, — сказал он. — Захотелось. Дону не нашёл, что ответить. Он взял блокнот со стола, прижал к груди — проверил пальцем, на месте ли фотография; уголок торчал, на месте, — и от облегчения у него сразу отпустило плечи. — Спасибо. Правда. Тут... тут фотография была. Я думал, потерял. — Фотография на месте. Я видел уголок. Не трогал. — Спасибо. Они помолчали. Чжэук сидел с чаем. Дону стоял с блокнотом, в одном носке, не зная, куда теперь себя деть. По всем правилам гость должен был уже встать и уйти — блокнот возвращён, дело сделано. Но Чжэук не вставал. Он сидел и смотрел на Дону с тем лёгким любопытством, с каким смотрят на человека, который оказался интереснее, чем ожидалось. — Слушай, — сказал Чжэук. — М? — У меня полтора часа до репетиции. — А. — И я не завтракал. — А. — А тут, кажется, кормят. Дону моргнул. — Вы... вы хотите позавтракать? Здесь? — Если можно. Я заплачу. — Вам не надо платить. Вы гость. — Тогда — если можно, позавтракаем вместе. Ты же тоже, наверное, не ел. По тебе видно. Ли Чжэук только что предложил ему вместе позавтракать. — Я... да. Хорошо. Сейчас. Я только... Он развернулся, чтобы пойти на кухню поставить чайник, достать что-нибудь и в спешке, не глядя, схватился рукой за металлический чайник, который тётушка десять минут назад сняла с плиты и который был ещё горячий. — Ай! Он отдёрнул руку, затряс ею в воздухе. — Что? — Чжэук привстал. — Я в порядке. — Покажи руку. Чжэук уже встал, обошёл столик, взял Дону за запястье. Посмотрел на ладонь — на ребре ладони краснела полоса, не сильно, но краснела. Чжэук, не спрашивая, повёл Дону к раковине у задней стены, открыл холодную воду, подставил его руку под струю. — Держи под водой. Минуту. — Это правда ничего. — Держи под водой, я сказал. Дону держал руку под холодной водой. Чжэук стоял рядом, придерживая его запястье, проверяя, чтобы струя попадала на ожог. Они стояли очень близко у тесной раковины в задней части закусочной и Дону опять, как у двери номера, чувствовал тепло чужого тела рядом и запах — на этот раз не гостиничного мыла, а просто чистой кожи и чего-то слабо-древесного, лосьона. У него снова ёкнуло. В этот момент на лестнице раздался топот. Ёнбок скатился по лестнице, как обычно скатывался по утрам — через две ступеньки, в школьной форме, с недозастёгнутой рубашкой, с рюкзаком на одном плече. Он влетел в зал, на ходу говоря: — Хён, тётя сказала, ты вчера на концерт ходил, расскажешь, или ты опять будешь молч... Он осёкся. Он остановился посреди зала, и рюкзак сполз у него с плеча на пол с глухим стуком. У раковины стоял его брат, держа руку под водой. А рядом с братом, придерживая его запястье, стоял Ли Чжэук. Тот самый Ли Чжэук. Которого Ёнбок вчера — он не признался бы в этом под пытками — слушал на кассете в наушниках, лёжа в кровати после школы. — Это... Ёнбок ткнул пальцем. Палец дрожал. — Это... хён, это же... — Ёнбок, — сказал Дону, не вынимая руки из-под воды, — закрой рот, муха залетит. — ЛИ ЧЖЭУК У НАС НА КУХНЕ?! — Ёнбок! Чжэук выключил воду. Повернулся к Ёнбоку. На лице у него была спокойная, чуть насмешливая доброжелательность человека, который к такой реакции привык за полтора года и научился делать так, чтобы фанату было не стыдно. — Доброе утро, — сказал Чжэук. Ёнбок издал звук, который не был словом. — Ты брат Дону? — Я... да. Я Ёнбок. Ли Ёнбок. — Приятно познакомиться, Ёнбок. — ВЫ ЗНАЕТЕ МОЁ ИМЯ? — Ты только что назвал. — АХ ТОЧНО... Дону, вытирая руку полотенцем, закатил глаза. — Ёнбок. Сядь. Дыши. — Хён, можно автограф? — Ёнбок. — Хён, я тебя умоляю, можно автограф, я больше никогда ничего не попрошу, я даже буду лук резать вместо тебя неделю, я... — Неделю? — Две. — Месяц. — Хён, это шантаж! — Это что переговоры? Я что тебе не разрешаю попросить автограф? Чжэук, наблюдавший этот обмен, негромко засмеялся. Он достал из кармана куртки ручку и взял со стойки бумажную салфетку. — Как написать? — Ли Ёнбок! Самому преданному фанату! Который... который слушал ваш альбом сто раз! Двести! — Ёнбок, — сказал Дону, — ты вчера про него не знал, кто это. — Хён, не разрушай момент. Чжэук написал на салфетке несколько слов, расписался — росчерк у него был быстрый, уверенный, отработанный — и протянул Ёнбоку. Ёнбок взял салфетку обеими руками, как берут священную реликвию, и уставился на неё с открытым ртом. — Я её заламинирую. — Это салфетка, — сказал Дону. — Это салфетка Ли Чжэука. В этот момент звякнул дверной колокольчик. В дверях стоял Сынмин. Он пришёл, как и обещал вчера, — забрать Дону, чтобы вместе идти искать блокнот. Был он в той же чистой рубашке, что и на концерте, с рюкзаком, и на лице у него было утреннее доброе выражение человека, который пришёл помочь другу. Это выражение продержалось ровно две секунды. Потому что Сынмин окинул взглядом зал и увидел картину: Ёнбок посреди закусочной с салфеткой в трясущихся руках; Дону у раковины с полотенцем, обмотанным вокруг ладони; и у раковины, рядом с Дону, близко, Ли Чжэук. Тот самый, на концерт которого Сынмин вчера привёл Дону. Тот, кого они вчера видели на сцене с расстояния в сотню метров. Сейчас он стоял на кухне закусочной тётушки Чхве, в полуметре от Дону, и блокнот Дону — потерянный блокнот, который они сегодня собирались искать, — лежал на столе, найденный. — Сынмин! — Дону повернулся к нему, и лицо у него было оживлённое, какого Сынмин давно не видел. — Сынмин, ты не поверишь. Блокнот нашёлся. Я его в отеле выронил, а это — это господин Ли его привёз. Представляешь? — Представляю, — сказал Сынмин. — Это Сынмин, — сказал Дону Чжэуку. — Мой лучший друг. Он студент-медик. Это он меня вчера на ваш концерт привёл. — Спасибо, что привели его, — сказал Чжэук, повернувшись к Сынмину. Вежливо. — Хороший был концерт? — Очень, — сказал Сынмин. — Спасибо. Чжэук кивнул и снова повернулся к Дону. И вот этот поворот — лёгкий, естественный, поворот головы от Сынмина обратно к Дону — Сынмин отследил очень внимательно. И то, как Чжэук посмотрел на Дону, когда повернулся, — с тем лёгким, тёплым, чуть игривым любопытством, с каким смотрят не на случайного человека, а на того, кто уже зацепил, — это Сынмин тоже отследил. И то, как Дону посмотрел на Чжэука в ответ — не с фанатским восторгом Ёнбока, а как-то иначе, проще, прямее, как смотрел всегда на всех, но при этом с чем-то новым в глазах, чего Сынмин у него раньше не видел. — Сынмин, ты завтракал? — спросил Дону. — Господин Ли остаётся — Давай, — ответил Сынмин. — Я с удовольствием. Он снял рюкзак, поставил у стены. Квартира была большая и холодная — не по температуре, а по сути. Высокие потолки, белые стены, дорогая мебель, расставленная дизайнером, которого нанял отец Сонхвы. Всё было правильное, всё на своих местах, и всё — будто из журнала, который никто не читает, а держит на столе для гостей. Эта квартира была свадебным подарком тестя, и в ней Чжэук с Сонхвой жили уже восемь месяцев, и за эти восемь месяцев она так и не стала домом — она осталась витриной. Чжэук вернулся поздно, зашёл, скинул куртку, и Сонхва, сидевшая на диване с книгой и бокалом вина, подняла на него глаза. И задержала взгляд. Она отложила книгу. Прищурилась. Встала, подошла ближе, остановилась в шаге, изучая его лицо так внимательно, как изучают незнакомую картину в музее. — Так. — Что так? — У тебя что-то случилось. Хорошее. — Ничего не случилось. — Чжэук. У тебя лицо. — У меня всегда лицо. — У тебя сейчас другое лицо. Чжэук попытался пройти мимо неё на кухню. Не получилось Сонхва переместилась, перекрывая ему путь, и продолжала изучать его, теперь с растущим интересом. Между ними не было любви — этот брак собрали из двух фамилий и одного расчёта, — но за восемь месяцев между ними завелось кое-что другое, чего ни он, ни она не ожидали: дружба. Странная, выросшая на пустом месте, из необходимости делить витрину и держать лицо перед прессой, дружба двух людей, которые понимали друг про друга всё. И Сонхва знала про Чжэука главное — то, что не знал никто, кроме неё и его менеджера. Знала с самого начала, ещё до свадьбы, потому что её отец, выбирая дочери удобного мужа, нарочно выбрал такого, который никогда не полюбит её по-настоящему и не будет претендовать на большее, чем витрина. Сонхва тогда плакала одну ночь. А потом решила, что из всех плохих вариантов брака по расчёту ей достался не худший — ей достался хотя бы тот, с кем можно дружить. — Чжэук, — сказала она, и теперь в её голосе была не подозрительность, а тёплое, почти сестринское любопытство. — Я знаю это выражение. Ты на кого-то запал. Чжэук открыл рот, чтобы возразить. И не возразил. Вместо этого он отвёл глаза, и у него — он сам не заметил — уголки губ поползли вверх. Та самая улыбка, которую он сегодня утром не сдержал, увидев Дону в одном носке. Она вернулась сама, без спроса, при одном только воспоминании. — Ха! — Сонхва ткнула в него пальцем. — Рассказывай. Немедленно. Кто он? — Сонхва. — У тебя лицо человека, который влюбляется. Чжэук вздохнул. Прошёл-таки мимо неё к кухне, налил себе воды, выпил полстакана. Сонхва шла за ним по пятам, с бокалом вина, и на лице у неё было то выражение, какое бывает у близких подруг, дорвавшихся до чужого секрета. — Только, — сказала она уже серьёзнее, — будь осторожен. Я тебя умоляю. На прошлом месяце тебя чуть не сняли у того клуба. Если бы тот фотограф был порасторопнее — у нас был бы скандал, а у моего отца инфаркт. Ты помнишь, что у нас за контракт. Ты помнишь, что про «моральный облик» там целый параграф. — Помню. — Так что — осторожно. Кто он? Только не говори, что опять кто-то из актёров. Тот, с которым ты сейчас в фильме снимаешься? Этот, как его, у которого зубы белее простыни? — Нет. — Нет? Тогда кто? Кто-то из музыкантов? Из лейбла? — Нет. — Из знаменитостей вообще? — Нет. Он не из знаменитостей. Сонхва остановилась с бокалом у губ. Опустила бокал, не отпив. — Ого. — Что ого? — Это что-то новое. Сонхва села на высокий кухонный табурет, поставила бокал, подпёрла подбородок ладонью. — Так. Это уже интересно. Рассказывай по порядку. Кто? Где? Как? Чжэук молчал, глядя в свой стакан с водой. Он думал — стоит ли. По всем правилам не стоило. Чем меньше людей знает, тем безопаснее, это первое, чему его научили в индустрии. Но Сонхва была не «люди». Сонхва была единственным человеком в этой витринной квартире, в этой витринной жизни, перед которым ему не надо было держать лицо. И ему — впервые за полтора года — отчаянно хотелось хоть кому-то рассказать про парня, который ловит солонки в воздухе и ходит в одном носке и пишет в блокноте строчки, от которых у Чжэука третий день что-то стоит в груди. — Он разносит еду, — сказал Чжэук тихо. Сонхва моргнула. — Что? — Доставщик из закусочной. Сонхва смотрела на него несколько секунд. Чжэук ждал — что она засмеётся, или сделает большие глаза, или скажет что-нибудь про разницу в положении. Она не сделала ничего из этого. Она поставила локти на стойку, подалась вперёд и сказала — тихо, с той теплотой, которая была между ними настоящей, единственной настоящей вещью в этом фальшивом браке: — Расскажи мне про него всё. И Чжэук рассказал.