Душа помнит дольше.

Пока Чонин кричал в трубку, Чан и Чанбин сидели на кухне общежития и слушали трек. Они слушали его уже пятый раз подряд и смотрели в одну точку. — Хён. — М. — Я знаю, что Джисон сделал это без спроса. Я знаю, что директор в ярости. Но, хён… — Я знаю, Бинни. — Это лучший трек на альбоме. — Да. Чан откинулся на спинку стула. По правде, они с Чанбином с самого начала не хотели этот бонус-трек на его месте должен был стоять их собственный кавер, гладкий, проходной, из тех, что делают для заполнения. Они спорили об этом с продюсерами, но их продавили. А теперь вместо проходного кавера в конце альбома звучало вот это — тихое, старое, живое, от чего у обоих ком в горле. — Пусть Чонин орёт. Я на стороне Джисона. — И я. Минхо на кухне тоже слушал альбом. Он не собирался — просто поставил новый релиз 3RACHA фоном, пока делал утренние заготовки, из профессионального любопытства и, может, из чего-то ещё, в чём он себе не признавался после ссоры в парке. Слушал вполуха. Гладкие треки, хорошее сведение, ничего особенного. А потом пошёл последний. Минхо замер с ножом над разделочной доской. У него по спине пошёл холод. Руки сами опустились. Нож лёг на доску. «Я иду к тебе, не торопись засыпать.» Что-то поднималось в нём — из глубины, из-под всего, что-то чужое и одновременно своё, тёплое и страшное, какой-то запах, какой-то свет, какое-то лицо с круглыми щеками, склонившееся над блокнотом, какая-то крыша, какой-то закат, какое-то падение… — ШЕФ! Минхо вздрогнул. Феликс стоял рядом, махал руками, и по кухне полз сизый дым. — Шеф, мясо! Вы поставили мясо и ушли куда-то весь! Оно горит! Минхо обернулся на плите чернела сковорода, мясо, которое он поставил десять минут назад и забыл, дымилось, превратившись в уголь. Он машинально снял сковороду, выключил огонь, но всё это делал как во сне, потому что голос из динамика всё ещё пел, и внутри у него всё ещё поднималось то, чему он не мог дать названия. — Феликс. — Да, шеф? Минхо снял фартук и бросил его на стол. — Возьми кухню на себя. Всё на тебе до вечера. — Шеф, у нас через час открытие, куда вы?! — Мне надо. Феликс. Мне очень надо. Справишься. И Минхо вышел из кухни, сел в машину и поехал — сам ещё толком не понимая куда, зная только, что ему нужно к Джисону, немедленно, потому что голос из динамика разбудил в нём что-то, что он больше не мог держать закрытым. По дороге он звонил. Джисон не брал трубку. — Возьми трубку, — бормотал Минхо. Джисон не брал трубку, потому что стоял в кабинете директора и слушал, как Чонин его уничтожает. Чонин ходил по кабинету, красный, взбешённый, и говорил про юристов, про правообладателей, про то, что репутация, что скандал, что «ты хоть понимаешь». Джисон стоял и молчал. Ему звонил телефон, он видел на экране «Минхо», но он не мог сейчас взять, не при Чонине, не в такую минуту. — Ты меня вообще слушаешь?! — Чонин повысил голос. — Слушаю, директор. — Джисон, это конец. Я не знаю, как это разгребать. И в этот момент дверь кабинета открылась. Без стука. В дверях стояла Сонхва. А рядом с ней мужчина. Высокий, худой, с седеющими, аккуратно подстриженными волосами, в сером пальто, под которым виднелся край чего-то белого врачебного. Спокойное лицо. Очки. Джисон никогда его не видел — и при этом узнал мгновенно, всем нутром, всем тем, что жило в нём от Дону, хотя разум ещё не успел назвать имя. — Мама? — Чонин обернулся. — Мама, ты что тут… кто это с тобой? — Чонин. Прекрати кричать на него. Сонхва вошла в кабинет. — Тот трек, из-за которого ты кричишь. Он не краденый. У него есть правообладатель. Это я. — Что? — Запись принадлежит мне. У меня есть все права на его записи. Так что никакого нарушения нет. Если кто-то спросит — запись выпущена с согласия правообладателя. Чонин стоял, открыв рот. Джисон смотрел на Сонхву. Потом на человека рядом с ней. Сонхва поймала его взгляд. И тихо сказала: — Джисон. Я хочу тебя кое с кем познакомить. Это Ким Сынмин. Джисон смотрел на высокого худого человека в очках. Сынмин, то имя, которое сидело в нём глубоко, тёплое и болезненное. Тот, кого он искал по больницам. Тот, чью руку он помнил на своём лбу. Тот силуэт из палаты — седеющие волосы, белый край халата. — Это были вы, — тихо сказал Джисон. Сынмин не ответил. И в этот момент в коридоре снаружи послышался шум. Голоса, топот, чей-то возглас «господин, сюда нельзя!», «у вас пропуск есть?!» — и дверь кабинета распахнулась второй раз, и в неё, оттолкнув охранника, влетел Минхо. Обвёл глазами кабинет Чонина, Джисона, Сонхву и наткнулся взглядом на пожилого человека в очках. И застыл. Охранник вбежал следом, схватил Минхо за плечо — «господин, вы не имеете права!» — а Минхо, не отрывая глаз от Сынмина, почти закричал: — Это он толкнул! И одновременно в ту же самую секунду, слово в слово почти, Сынмин, глядя на Джисона, тихо, надтреснуто сказал: — Это был я. В кабинете стало абсолютно тихо. Охранник отпустил плечо Минхо. Чонин переводил взгляд с одного на другого, ничего не понимая. Сонхва закрыла глаза. А Джисон качнулся, и если бы не спинка кресла, за которую он схватился, он бы упал, потому что от этих двух фраз, произнесённых одновременно двумя людьми с разных концов тридцатилетней тайны, у него в голове рухнуло всё, что он тридцать лет в двух жизнях считал правдой. Не Сонхва, а Сынмин. Позже их оставили вдвоём. Сонхва увела Чонина, Минхо остался ждать за дверью. Они сидели в пустой переговорной, друг напротив друга, через стол. Молодой айдол, в котором жил Дону. И старый врач, который тридцать лет назад был лучшим другом Дону и его убийцей. — Я любил его, — сказал Сынмин. — Тринадцать лет. С детства. Для него я был как брат. А для меня… для меня он был всем. Он смотрел на свои руки. — А потом появился Чжэук. И я увидел, как Дону смотрит на него так, как никогда не смотрел на меня. И во мне что-то… сломалось. Я говорил себе, что берегу тебя. Что этот роман тебя погубит, что скандал, что звезда тебя использует. Я делал вид, что забочусь. А на самом деле я просто не мог вынести, что он достался не мне. Джисон слушал, не перебивая. — В тот день я пришёл на студию. Искал тебя. Мне сказали, ты на съёмках. Я поднялся и увидел, как Чжэук идёт на крышу один. Я пошёл следом. Не знаю зачем. Может, поговорить. Может, просто посмотреть на человека, который забрал у меня тебя. А там… там уже была Сонхва. Они ссорились. Она умоляла его быть осторожнее, а он кричал, что устал прятаться, что всё бросит ради Дону. И она толкнула его — легонько, в отчаянии, чтобы встряхнуть. Он пошатнулся у парапета. И удержался бы. Он удержался бы, слышишь? Она его не убивала. Сынмин закрыл лицо руками. — А я вышел из-за шахты. И довершил. За те две секунды, пока она зажмурилась. Я не думал, во мне просто… прорвалось всё. Я толкнул его. В переговорной было тихо. Джисон сидел бледный, слушал. — Почему вас не судили? — спросил он наконец. — Потому что никакого суда не было. Официально написали, что Чжэук покончил с собой: переутомление, депрессия, давление славы. Красивая трагическая версия, которую все проглотили. А те немногие, кто что-то подозревал… — Сынмин горько усмехнулся. — Заплатили большие деньги за молчание. Всем, кто мог что-то сказать. Индустрия умеет хоронить свои тайны. — Тридцать лет. — Тридцать лет. Я стал врачом. Кардиологом. Знаешь, это смешно — я всю жизнь потом спасал сердца. Тысячи сердец. Может, думал, что если спасу достаточно, то… — он не договорил. — Я отрезал себя от всех. От твоей семьи. Я не мог смотреть им в глаза. Ёнбок искал меня, я знал и прятался. Я стёр себя из вашей жизни, потому что не имел права в ней быть. Убийца не приходит на поминки к брату убитого. Джисон молчал. По его лицу текли слёзы и он сам не знал, чьи они, Дону или его собственные, и уже неважно было, чьи. — Дону, — сказал Сынмин, и голос его сломался на этом имени, которое он не произносил тридцать лет. — Я знаю, что ты теперь Джисон. Я знаю, что это чужое лицо, чужая жизнь. Но если в тебе есть хоть капля его — я хочу сказать это ему. Дону. Прости меня. Я забрал у тебя единственного, кого ты любил. Из зависти. Из трусости. Я загубил две жизни его и твою, ту, прошлую, которую ты доживал один, с горем, до самого конца. Это я виноват, что та жизнь была такой короткой и такой одинокой. Прости меня. Я не прошу прощения для себя — мне нет прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал: я прожил эти тридцать лет в аду, каждый день, каждую ночь. И это меньше, чем я заслужил. Он опустил голову. Минхо привёл его на крышу своего ресторана, «Ноыли», куда он поднимался иногда один, подумать. Отсюда был виден закат, они стояли у парапета — высокого, безопасного и смотрели на закат. — Джисон. Прости меня. — За что? — За парк. — Минхо смотрел на закат, не на Джисона. — А теперь я вспомнил — не всё, обрывками и понял, что был неправ. Что во мне правда есть он. Что это не отменяет меня. Что можно быть и собой, и им. Прости, что я это понял так поздно. Джисон смотрел на него. — Ты вспомнил? — Обрывками. Помню, как обещал тебе. — Что обещал? — Что найду тебя. В следующей жизни. Джисон улыбнулся сквозь подступившие слёзы. — Ты не нашёл. Это я тебя нашёл. — Знаю. — Минхо наконец повернулся к нему. — Никудышный из меня получился должник. Дай мне теперь тебя не отпускать. Он взял лицо Джисона в ладони — осторожно, как берут то, что уже теряли однажды. — В той жизни нам не дали, — сказал Минхо. — Нас разлучили. Давай в этой до конца. И поцеловал его. Несколько лет спустя. Ким Сынмин не сел в тюрьму — за давностью лет, за отсутствием официального дела, за тем, что жертва тридцать лет как похоронена под чужой версией. Юридически предъявить было нечего. Но он и не искал больше, куда спрятаться. Он помирился с Ёнбоком — это был тяжёлый, страшный разговор, старик сначала не мог простить, кричал, плакал, выгонял, но в конце концов, когда Сынмин рассказал всё и не просил снисхождения, Ёнбок, сам постаревший, сам одинокий, сказал: «Дону бы тебя простил. Значит, и я попробую.» Те же слова, что сказал Джисон. Сынмин теперь иногда приходил к Ёнбоку — пить чай, молчать, вспоминать. Два старика, которых связывал один мёртвый и один вернувшийся. Сонхва вернулась в Штаты, но приезжала в Сеул чаще прежнего. А Джисон и Минхо были вместе. Тихо — потому что Джисон всё ещё был звездой, а звёздам в Корее не дают любить открыто. Но по-настоящему. Джисон писал песни — теперь свои, из этой жизни, хотя иногда в них проскальзывало что-то из той. Минхо готовил. Ресторан «Ноыль» процветал. Иногда по вечерам они поднимались на крышу ресторана вдвоём и смотрели на закат. И не говорили ничего. Просто стояли, плечом к плечу, у безопасного высокого парапета, два человека, которых однажды разлучили на середине и которые нашли друг друга через смерть, через тридцать лет, через чужие тела и чужие имена. Потому что тело забывает. Лицо меняется. Имя стирается. Голос становится другим. А душа — душа помнит дольше. Дольше всего на свете.