Душа помнит дольше.

Несколько дней спустя. Джисон искал Сынмина. Он делал это тихо, сам, никому не рассказывая, потому что не мог объяснить, зачем ему нужен человек, которого он не помнит. Джисон начал с больниц. Он рассудил просто: если Сынмин стал врачом, он где-то работает или работал. Кардиолог, терапевт, кто угодно. Джисон завёл отдельную заметку в телефоне и по вечерам, когда выдавалось время, обзванивал сеульские клиники — представлялся вымышленным именем, говорил, что ищет доктора Ким Сынмина, старого знакомого семьи, потеряли связь. Вычёркивал не тех, и с каждым вычеркнутым именем больницы, ему становилось всё более одиноко и упрямо. Чан приехал в ресторан сам. Он долго собирался — три недели носил визитку Минхо в чёрной папке, потом ещё думал, но в конце концов просто взял и приехал, в обеденное время, забронировав столик на своё имя. Сел за столик. И когда к нему вышел шеф — узнать, всё ли понравилось, как выходил ко всем гостям, — Чан встал. — Шеф Ли. — Бан Чан. — Минхо чуть удивился. — Рад вас видеть. Один сегодня? — Один. Я, вообще-то, приехал не поесть. То есть поесть тоже. Но в основном извиниться. — Извиниться? — За тот вечер. Когда Бинни подавился. Помните. Вы спасли ему жизнь — меньше чем за две минуты, я стоял рядом, я видел, я бы так не смог. А я вам после этого сказал что-то резкое. У меня был тон. Я тогда был на нервах, испугался за Бинни, но это не оправдание. Вы спасли моего друга, а я вам нахамил. Я три недели носил вашу визитку и не мог решиться приехать. Вот приехал, простите. Минхо смотрел на него. — Вы проехали через весь Сеул, чтобы извиниться за тон трёхнедельной давности? — Да. — Вы хороший лидер. — Я стараюсь. Минхо помолчал. Потом кивнул каким-то своим мыслям. — Подождите здесь. Я вам кое-что вынесу. Это я задолжал. Он ушёл на кухню и через несколько минут вернулся с маленькой тарелкой, на которой лежал золотой шар — идеальный, блестящий, размером с мандарин. «Хэ-нори». Тот самый десерт, который Минхо когда-то обещал сделать для Чана, ещё до всего, до обморока Джисона, до всей этой истории. — Я обещал вам его сделать. Ещё в тот первый вечер. Помните, вы сказали, что хотели бы попробовать. А потом всё завертелось, и я так и не собрался. Держите. За счёт заведения. И извинения приняты, забудем. Чан посмотрел на золотой шар. Они разговорились легко, по-хорошему, два человека, которые понравились друг другу. Чан рассказал, что он фанат кухни Минхо давно, ещё до всей истории. Минхо — что слушал старые треки 3RACHA и уважает, как они сами всё делают. И в какой-то момент Чан, осторожно, спросил про Джисона. — Шеф Ли. Можно личный вопрос? — Попробуйте. — Джисон… он к вам ходит? Минхо чуть помрачнел. — Ходит. — И как он вам? — Я честно скажу. Он талантливый и, по-моему, хороший парень. Но с ним что-то происходит, чего я не понимаю. Он приходит и говорит странные вещи. Про прошлые жизни. Про то, что я какой-то умерший певец. Он в это верит. И мне… мне это тяжело. Я не знаю, как с этим быть. Лицо у Чана стало серьёзным, тревожным. — Значит, вам он тоже это говорит. — Тоже? — Он и нам. Мне, Бинни. Он… шеф Ли, мы за него очень переживаем. Он в последний месяц сам не свой. Мы думаем… мы боимся, что у него с головой что-то не так. Переутомление, или хуже. Мы его к врачу тащим, а он не идёт. Они помолчали — двое людей, каждый по-своему любящий Джисона и каждый по-своему за него боящийся, и ни один из них не верящий в то, во что верил сам Джисон. — Шеф Ли. Приглядывайте за ним, когда он приходит. Пожалуйста. Он вас… он к вам почему-то тянется. Может, вас послушает. — Я пригляжу. Но, — Минхо помолчал, — я не могу быть тем, кем он меня хочет видеть. Через несколько дней. Джисон позвал Минхо погулять. В парк, чтобы просто пройтись, как ходят обычные люди. Минхо согласился сам не зная зачем, может, из-за просьбы Чана приглядывать, может, из-за чего-то ещё, чему он не давал названия. Они шли по дорожке парка Ханаль на закате. Осенний Сеул, длинные тени, золотые листья, вдалеке — колесо обозрения. Красиво, спокойно, обычно. Двое мужчин на прогулке. И какое-то время всё было хорошо. Они говорили о простом: о еде, о музыке, Минхо рассказывал про кухню, Джисон смеялся. На несколько минут Джисон почти забыл про всё про сны, про прошлую жизнь, про Дону и был просто собой, молодым парнем на прогулке с человеком, который ему нравится. А потом он всё испортил. Они остановились у перил, глядя на закат, и Джисон тихо, мечтательно, глядя на догорающее небо — сказал: — Знаешь, Чжэук любил закаты. Он всегда смотрел на закат перед выходом на сцену. И ресторан твой «Закат». Это же не случайно, правда? Ты сам, наверное, не знаешь почему выбрал это название, а это оттуда, из той жизни, ты просто... — Джисон. Голос у Минхо был другой. Джисон осёкся, обернулся. — Что? — Перестань. Пожалуйста. — Что перестать? — Вот это. — Минхо отвернулся от заката, посмотрел на него. Лицо у него обиженное. — Про Чжэука. Про то, почему я выбрал название ресторана. Я выбрал его, потому что мне нравится слово «ноыль». Просто нравится. Не из-за мёртвого айдола. Из-за того, что оно красивое. Я Минхо, не Чжэук. — Я не хотел... — Джисон, каждый раз. Каждый раз, когда мы видимся, ты рано или поздно скатываешься на это. Мы можем полчаса говорить нормально, а потом ты обязательно скажешь «Чжэук любил то», «Чжэук делал это», «ты в прошлой жизни». И я перестаю быть собой. Я становлюсь сосудом. Оболочкой, в которой ты видишь кого-то другого. — Это не так, я вижу тебя... — Не так?! — Минхо повысил голос, и это было неожиданно, потому что Минхо был человек, который держал себя. — Джисон, ты меня поцеловал. Ты целуешь меня по привычке мёртвого человека! Ты смотришь на меня, а видишь его! Ты влюблён не в меня! Ты влюблён в призрака, который тебе мерещится в моём лице! Джисон стоял, побледнев. — Минхо... — Я живой человек, — сказал Минхо, и голос у него дрогнул. — Понимаешь? Он отвернулся. — Это невыносимо, Джисон. Я не хочу, чтобы меня любили как чью-то реинкарнацию. Если ты не можешь видеть меня — просто меня, без всякого Чжэука, то нам не о чем разговаривать. Наступила тишина. Только ветер шуршал листьями. — Я хочу, — сказал Джисон тихо. — Я хочу видеть тебя. Я правда хочу, Минхо. Но я не могу разделить. Он — во мне. Я живу с этим каждый день, с этими снами, с этой памятью, которая не моя, но моя. Я не могу просто взять и выключить его, чтобы видеть только тебя. Я пытаюсь. Честно пытаюсь. — Тогда пытайся лучше, — сказал Минхо. — Или не приходи. Слова упали тяжело. Минхо сам, кажется, не ожидал, что скажет это, но сказал, и не забрал обратно, потому что это была правда, потому что он устал, потому что ему было больно быть любимым за чужое лицо. — Я пойду, — сказал он. — Спасибо за прогулку. И он ушёл по дорожке парка, в сторону выхода, не оборачиваясь, оставив Джисона одного у перил, на фоне догорающего заката, который так любил человек, которого больше не было. Джисон стоял и смотрел ему вслед, и впервые за весь этот месяц ему было плохо не из-за прошлой жизни, а из-за этой. У 3RACHA готовился новый релиз — Чонин утвердил трек-лист, всё было сведено, оставалось финальное мастеринг и загрузка на площадки. Джисон, у которого как у участника был доступ к рабочим файлам, тихо, ночью, один, оцифровал одну песню с кассеты. И подменил ею один из бонус-треков в готовом релизе. Не главный трек — бонусный, спрятанный в конце, из тех, что слушают не все. Но всё же. Он не спросил Чонина. Не спросил никого. Он знал, что нельзя, что это чужая запись, неизвестного авторства, без прав. Но он не мог иначе. Ему казалось — он возвращает голосу право звучать. В субботу утром телефон Джисона разрывался. Позвонил Чонин. — ХАН ДЖИСОН. — Директор... — Что это за трек в конце релиза?! Откуда?! Я его не утверждал! Это не наша запись! Я такого в глаза не видел! Ты понимаешь, что ты сделал?! Если у неё есть правообладатель, нас засудят! Журналисты уже спрашивают — все спрашивают, чей это голос! Он уже везде, Джисон! Люди слушают, репостят, гадают! «Загадочный голос в новом релизе 3RACHA»! Это уже не остановить, это уже вышло! — Директор, я... — Это голос Чжэука?! — Да, — сказал Джисон тихо. — Я понимаю, но это лучше, чем ты думаешь.