На районе

Утро началось с того, что Хосок застыл на пороге собственного дома в позе человека, который твердо вознамерился спасти этот грешный мир. Или хотя бы он заполнит эти чертовы протоколы так, чтобы начальство в министерстве не схватил кондратий. На нем была идеально, до хруста отглаженная рубашка, являвшаяся результатом вчерашних полуночных страданий с утюгом. Волосы лежали волосок к волоску, папка с бланками была отсортирована строго по цветам, а планшет заряжен на сто процентов. В общем, выглядел он как верный рыцарь социальной опеки, идущий в свой последний и решительный бой. — Сегодня я проверю всех, — тихо, как мантру, пробормотал Хосок, поправляя на переносице очки. — Чонгука, Чимина, Хенджина, Минхо с Джисоном. Я справлюсь, я же профессионал. У меня есть планшет, у меня есть бланки. И у меня есть совесть, которая пока, слава богу, не молчит. Сделав глубокий вдох и покрепче прижав к боку папку, он зашагал навстречу трудовому подвигу. Первым пунктом назначения был дом Чонгука, который собственной персоной обнаружился на крыльце в весьма живописном виде: растянутая домашняя футболка, старые треники с волдырями на коленках, выражение лица мрачное. Кай, снова умудрился потерять телефон, и утро сразу пошло не по плану. Где взять деньги на новый? Стоит ли его наказать и оставить со старым до конца? Мысли в голове роились и давали на череп. В руках Чонгук сжимал кружку, из которой пахло ромашкой. Сокджин с утра пораньше заварил это зелье «для укрепления духа и терпения перед проверками, заботами и молитвами», а теперь Чонгуку казалось, что он пьет жидкий газон с привкусом экзистенциальной надежды. Рядом на ступеньке сидел Кай, который с исключительно напряженным лицом создавал видимость учебы, хотя на самом деле яростно строчил сообщения Айену на стареньком кнопочном телефоне, пряча его под учебником. Лицо у Кая было очень очень сосредоточенное, потому что навыки набора текста на такой клавиатуре оставляли желать лучшего. Хосок подошел, с легким шорохом открыл папку и многозначительно полистал бланки. — Доброе утро, господин Чон, — выдавил он официальным тоном, в который, вопреки всем стараниям, просочилась вековая усталость. — Я по поводу Кая. Уроки «Семьеведение для омег». Он их благополучно игнорирует уже третью неделю. Школа, знаете ли, обеспокоена такой ситуацией. — Обеспокоена она, надо же, — Чонгук отпил из кружки, скривился так, будто глотнул машинного масла, и сплюнул застрявший на зубах листик. — Сокджин опять переборщил с мятой. Твердит, что это для бодрости. Я теперь чихнуть боюсь, вдруг весь этот хваленый бодрый дух выйдет наружу через уши. — Я вообще-то не про мяту, я про посещаемость… — Да понял я, про уроки, — отмахнулся Чонгук. — Кай туда не ходит, потому что эту секту возглавляет тётя Пак. Женщина учит молодых омег быть идеальными женами, хотя сама, старая каргень, уже трижды разведена и дважды горько пожалела, что вообще не осталась старой девой в окружении сорока кошек. Ты видел ее нового мужа? Это же просто пиз… ужас, короче говоря. А дочь с ней отказывается разговаривать, она сама мне говорила. Чонгук состряпал настолько страдальческую гримасу и сокрушённо покачал головой, что Хосок на секунду даже поверил в его искреннюю душевную боль. — Это утвержденная министерством образовательная программа, — попытался защитить систему Хосок. — Там преподают основы домоводства, этикет, семейные ценности… — Это программа по выращиванию бесхребетных и удобных бытовых роботов, — отрезал Чонгук, доставая сигарету. Щелкнула зажигалка, и он с удовольствием затянулся и выпустил струю дыма. — Мой сын — омега, но он не подписывался тратить юность на изучение того, как правильно выглаживать стрелки на брюках альфы, чтобы они не помялись через пять минут. И уж точно он не обязан сдавать зачеты по ублажению гипотетической свекрови, которую он, дай бог, вообще никогда в жизни не увидит. — Но если пропуски продолжатся, будет выговор. А там и до комиссии по опеке недалеко, — строго предупредил Хосок. — Слушай, Хосок, — Чонгук с глухим стуком поставил кружку на деревянные перила и посмотрел на проверяющего тяжелым, немигающим взглядом. — Мы с Хенджином в свое время эти уроки тоже прогуливали. И что? Семьи создали. Да, неидеальные, да, со своими тараканами, зато настоящие. Я в одиночку тащу сына, ладно, Сокджин помогает, но от него больше молитв, чем реального воспитания. Я пашу, исправно плачу налоги, не употребляю ничего незаконного. А тётя Пак вбивает детям в головы, что нужно во всем слушаться альфу и никогда, упаси боже, не перечить. Хорошо, бы я жил, если бы воспользовался этими советами! Мне после её уроков сына откачивать придётся. Я и без этого уже знатно налажал, ведь его отец — Ким Тэхён. Хосок вздохнул и сделал пометку в планшете: — Семья Хван Хенджина это не аргумент. — Это еще почему? — Потому что Хенджин — это… Хенджин, — не поднимая глаз от экрана, чеканно произнес Хосок. — У него восемь детей, система «Винни», муж работает на заводе так много, что некоторые не верят в его существование, а он сидит на крыльце и, кажется, управляет районом. Не нужно равняться на крайности. — Логично, — усмехнулся Чонгук. — Но Кай все равно на эти уроки больше не пойдет. Уж лучше трижды хаос, как у Хенджина, чем то унылое рабство, о котором завывает тётя Пак. Да и вообще, — Он развернулся и гаркнул: — Кай! А ну сюда! Парень нехотя оторвался от телефона, куда сейчас пришло «самое важное сообщение» от Айена, и вяло поплелся к ним, шурша оверсайз-толстовкой. — Блиц-опрос, — скомандовал Чонгук. — Как отстирать кровь с белой рубашки? — Холодная вода, перекись водорода, — без запинки, на чистом автомате выдал Кай, даже не глядя на отца. — Не тереть, а промокать. Потом высушить на воздухе, не в сушилке. — Отлично. Как сварить рис, чтобы не получилась клейкая жижа для обоев? — Промыть семь раз. Воды — на палец выше риса. Довести до кипения, убавить огонь до минимума, не открывать крышку пятнадцать минут. И не мешать. — Как на ранней стадии вычислить, что альфа — редкостный козел? Кай наконец соизволил поднять голову и оценивающе поглядел на Хосока. — Если он говорит «ты должен», а не «давай вместе». Если проверяет телефон. Если ревнует к друзьям. Если говорит, что «омеги не умеют дружить, только и ждут, чтобы изменить». — Кай секунду задумался и добавил: — И если он отказывается пить ромашку по утрам. Хосока завис с рукой, занесенной над планшетом. — Видишь? — победно резюмировал Чонгук, снова затягиваясь сигаретой. — Пацан знает о реальной жизни больше, чем все сраное домоводство вместе взятое. И при этом ему не приходилось выслушивать лекции о том, как правильно страдать по альфе, который ни в грош тебя не ставит. Училка повержена. Можешь так и записать. — Ладно, уговорил, — Хосок сокрушенно покачал головой и что-то быстро зачеркал в бланке. — Напишу в отчете, что с законным представителем проведена глубокая разъяснительная беседа. Подросток демонстрирует удовлетворительные бытовые навыки. Рекомендовано… — он запнулся, подбирая бюрократический аналог. — Рекомендовано снизить уровень гиперопеки со стороны школы. — Пиши проще: «рекомендовано отстать», — хмыкнул Чонгук. — Тебе же просто нужна галочка для руководства. Давай сюда свой планшет, черкану закорючку, и разбежались. Хосок открыл было рот, чтобы прочитать нотацию о недопустимости порчи официальных документов каракулями, но в этот момент на крыльцо плавной походкой выплыл Сокджин. На нем был роскошный шелковый халат, из-под которого выглядывал воротничок наглухо застегнутой рубашки. Сокджин всегда одевался так, будто прямо сейчас выбирал между выходом на ковровую дорожку и на молитву. На его лице блуждала перманентная, слегка пугающая улыбка Моны Лизы. В руках он держал очередную дымящуюся кружку. — Хосок, — пропел Сокджин вкрадчивым, бархатным голосом. — У вас такой изможденный вид. Я заварил свежий ромашковый чай. Там мята и капля дикого меда. Очищает, успокаивает расшатанную нервную систему и возвращает лицу здоровый цвет. — Благодарю, но я на работу. У меня жесткий график проверок. — Работа не волк, в лес не убежит. А нервы убегут. И их потом не догонишь, — мягко, но безапелляционно отрезал Сокджин, делая шаг вперед и буквально впихивая кружку Хосоку под нос. — Пейте, я уже все приготовил. Хосок со страхом посмотрел на колыхавшуюся в кружке жидкость, затем перевел взгляд на Сокджина. В глазах старшего читалась такая абсолютная, железобетонная уверенность в целительных свойствах сорняков, что спорить казалось опасным для жизни. — Я… спасибо. Позже зайду, — выдавил Хосок, возвращая кружку и делая аккуратный шаг назад. — Как знаете, — Сокджин спорить не стал, лишь понимающе качнул головой и отпил из своей чашки. — Но учтите: ромашка исцеляет абсолютно всё. Начиная от разбитого сердца и заканчивая обильной потерей крови. Я лично читал об этом. — В интернете? — подозрительно прищурился Хосок. — В Библии. Между строк, разумеется. Поняв, что его уже начали вербовать, Хосок ретировался быстро, профессионально, стараясь не сорваться на позорный бег. Сокджин лишь молча посмотрел ему вслед, меланхолично покачивая в кружке травяной отвар, и негромко заметил сам себе: — Не понимают люди, нервничают. А всего-то и надо, что заварить чай. Следующий дом, дом Пак Чимина, встретил Хосока непривычным для района, почти сказочным порядком. Забор сиял свежей краской, на идеально вычищенном крыльце лежал коврик с красноречивой надписью: «Добро пожаловать (но с проверками лучше не надо)», а горшки с геранью выстроились как на параде, будто по линейке. Хосок вежливо постучал трижды. Дверь распахнулась в ту же секунду, словно Чимин дежурил у глазка. Хозяин дома стоял на пороге в струящемся шелковом халате, с безупречной укладкой и лицом человека, который только что вышел из спа-салона, а не изнурял себя утренней уборкой. Внутри дома все буквально кричало о стерильности: пол был начищен, окна намыты так, что от отражения солнечных лучей ослепнуть было можно, а в воздухе стоял плотный аромат дорогого кондиционера для белья и ванили. — О, Хосок! Какая неожиданная и, безусловно, приятная встреча! — защебетал Чимин с легким, едва уловимым оттенком театральной фальши. — Проходите, милости прошу. Правда, у нас тут абсолютный порядок, придраться не к чему, даже если вы притащили с собой белые перчатки для проверки пыли. Хосок осторожно переступил порог, чувствуя себя невероятно грязным в своей утренней отглаженной рубашке. — Я вообще-то по поводу детей, — начал он, открывая планшет. — Из школы поступил сигнал. Администрация выражает легкое беспокойство… не травмирует ли неокрепшую детскую психику сложившаяся… э-э… социальная ситуация? — Какая еще ситуация? — Чимин захлопал ресницами, изображая саму невинность. Хосок замялся, переминаясь с ноги на ногу. Обсуждать личную жизнь Чимина было делом заведомо проигрышным и неловким. — Ну… когда у законного родителя появляется новый, скажем так, регулярный партнер. О нём, об этом партнёре, становится известно… общественности. Министерство настоятельно рекомендует проводить профилактические беседы о семейных ролях. В этот самый момент из гостиной с победным криком вылетел младший сын Чимина. Мальчишка лет семи, с растрепанной шевелюрой, косо сидящей футболке, с размаху врезался в папину ногу, увлеченно размахивая игрушечным автобусом. — П-аап! А дядя Намджун сегодня снова придет? Он обещал притащить огромную коробку Лего! С роботами и космонавтами! Две коробки! Чимин молниеносно, со сноровкой опытного спецназовца, залепил мелкому рот ладонью, но стратегический урон уже был нанесен. Улыбка Чимина натянулась до предела, став похожей на оскал гиены. — Дядя Намджун — просто мой хороший знакомый, с чего бы ему приходить каждый день? — приторным голосом выдавил Чимин, ласково подталкивая ребенка обратно вглубь коридора. — Может придет, может нет, папочка не в курсе. Он просто… очень отзывчивый друг. Иди поиграй в комнату, солнышко. Будь умницей. — Да я понял, понял, — буркнул мелкий, уворачиваясь от родительской руки. — Но он крутой, всегда вкусняшки приносит! — И с этими словами умчался крушить гостиную. Хосок со вздохом занес ручку над бумагой. — Вот я именно об этом и хотел спросить, — укоризненно произнес он. — Не дезориентирует ли детей постоянное присутствие чужого взрослого мужчины? Они вообще понимают… ну кто он? В ту же секунду радушие с лица Чимина слетело. Он резко подался вперед и зашипел, как потревоженная змея свистящим шепотом: — Хосок. Закрой рот. Пожалуйста. Ради всего святого и твоей квартальной премии. — Но ведомственные инструкции… — Дети сыты? Сыты, — почти беззвучно, но с нажимом чеканил Чимин, буравя соцработника взглядом. — Обуты, одеты по сезону, в школу ходят без опозданий. Друг друга до полусмерти не лупят, не курят за гаражами, и — внимание — в моем присутствии не матерились уже целых три дня. Для нашей семьи это грандиозный прорыв и историческая победа. Не надо раскачивать лодку. Не задавай вопросов, на которые сам не захочешь выслушивать ответы. Договорились? Хосок молча заскользил ручкой по бланку, намеренно растягивая слова, чтобы переждать бурю. — Условия проживания… образцово-показательные, — пробормотал он под нос. — Воспитательные меры… применяются. Дети выглядят… пугающе счастливыми. — Вот и чудненько, — Чимин мгновенно выпрямился, и на его лицо вернулась прежняя, теперь уже вполне искренняя улыбка. — Чаю? Есть мятный, имбирный, могу сообразить ромашковый… — Нет-нет, избавьте, — вздрогнул Хосок, поспешно захлопывая папку. — Ромашки с меня на сегодня хватит. Время поджимает, меня еще Хенджин ждет. Ну и Тэхён где-то по району бродит… возможно. Чимин понимающе и как-то очень сочувственно усмехнулся: — Хенджин — это надолго. Удачи. А Тэхена поищи в пивной, сегодня день зарплаты. Дверь с хлопком закрылась, и Хосок поморщился и сошел с крыльца. Чимин по ту сторону с облегчением прижался лбом к косяку, шумно выдыхая. Солнце тем временем вошло в зенит, превращая улицу в филиал ада. Пот уже градом катился по спине Хосока, а его идеальная утренняя рубашка безбожно прилипла к телу. И прямо тут на пыльной траве у облупившегося забора, обнаружился Ким Тэхён. Он сидел в той самой заношенной куртке, которую, кажется, не снимал последние лет десять, и лениво крутил в пальцах пустую стеклянную бутылку. Взгляд его был устремлен куда-то сквозь пространство то ли в облака, то ли в светлое прошлое. Вокруг Тэхёна явственно ощущался стойкий шлейф из застарелого перегара, сырости и тоскливой безысходности. Хосок тяжело вздохнул, подошел ближе и остановился над ним. — Господин Ким. Никакой реакции. — Тэхён! — повторил Хосок громче. Мужчина медленно поднял голову, мутные, покрасневшие глаза с трудом сфокусировались на фигуре в отглаженных брюках. — А, министерство заботы, — хриплым, иссушенным голосом отозвался Тэхён, кривя губы в подобии усмешки. — Пришли меня в тюрьму забирать? — Я не полиция, наручников у меня нет, да и муж сегодня не со мной, так что тюрьма отменяется, — спокойно ответил Хосок. — А кто вы тогда? Друг? Помощник? Благодетель? — Он усмехнулся и брякнул бутылкой об асфальт. — Вряд ли. Чонгук ушёл. Кай меня не помнит. Остались только соседи, и те жалуются на шум. Хосок, стараясь не думать о чистоте своих накрахмаленных брюк, аккуратно присел рядом на корточки. — Тэхён, вам нужно завязывать. Срочно. — Ты думаешь? Какой свежий взгляд на проблему. — Я не думаю, я знаю. — Да все вокруг всё знают, — Тэхён раздраженно крутанул бутылку на земле. — Врачи говорят: «вам надо захотеть». Психологи говорят: «вам надо найти причину». А я, может, не хочу ничего искать? Я хочу банально забыться. Потому что, когда я трезвый, я, сука, всё помню. Хосок промолчал, задумчиво разглядывая мыски своих туфель. — Ты хоть представляешь, каково это — помнить? — Тэхён резко подался вперед, и в его голосе прорезалась глухая ярость. — Каждую ссору. Каждый раз, когда Чонгук плакал. Каждый раз, когда Кай спрашивал: «Папа, ты почему не приходишь?» А я не мог прийти. Я в запое был. Хосок поднял на него прямой, спокойный взгляд. — Я не собираюсь тащить вас кодироваться силой, это бесполезно. Но я могу сказать одно: вы им все еще нужны. Тэхён замер, пристально вглядываясь в лицо соцработника. — Кай до сих пор спрашивает о вас, — тихо продолжил Хосок. — Не часто, но спрашивает. Мне Чонгук проговорился. Сын вас еще помнит и ждёт… Пальцы Тэхёна с такой силой сжали горлышко бутылки, что костяшки побелели. — Я не буду читать лекции о вреде алкоголя для печени, вы взрослый мальчик, сами все понимаете, — Хосок поднялся, отряхивая колени. — Просто бросайте. Ради сына. А больше, ради себя. Ради того, чтобы Чонгук перестал вздрагивать каждый раз, когда в их дверь кто-то громко стучит. Тэхён долго молчал, уставившись в землю, и Хосок заметил, как подозрительно заблестели его глаза. — А если… Не выйдет ничего? — глухо спросил он. — Выйдет. Я помогу. Есть нормальные клиники, группы поддержки, специалисты, которые будут не только читать нотации, — Хосок быстро чиркнул на вырванном из блокнота листке несколько адресов и протянул Тэхёну. — Вот. Зайду через неделю. Проверить прогресс. — Да не надо ко мне ходить, делай свою работу в другом месте! — огрызнулся Тэхён, пряча листок в карман. — Приду-приду, даже не сомневайся. Оставив мужчину наедине с его мыслями и пустой бутылкой, Хосок направился к обители Хван Хенджина. Этот дом Хосок так хорошо представлял, что мог описать даже с закрытыми глазами. О том, что подходишь к дому Хёнджина, оповещал звук: еще за полквартала до цели в воздухе отчетливо слышались крики, детский плач, топот и грохот, будто свалилось что-то монументальное, например посудный шкаф. Сам Хенджин привычно восседал на крыльце, закинув ноги на деревянные перила и лениво щелкая зажигалкой. Вид у него был исключительно благодушный, что в его случае означало крайнюю степень непредсказуемости и опасности для окружающих. Завидев Хосока издалека, Хван расплылся в лучезарной, абсолютно крокодильей улыбке. — Какие люди! Сама служба надзора снизошла до наших трущоб! — театрально всплеснул руками Хенджин. — А я как раз думал, кому бы устроить грандиозный тур по нашим владениям. Полноценная экскурсия! С гидом, историческими экскурсами, байками и демонстрацией бытового хаоса. Хосок открыл было рот, чтобы вежливо отказаться, но Хвана было не остановить. — Не отказывайтесь! Вы же профессионал. Вам нужно всё видеть. Пойдёмте! Он грациозно вскочил со стула и широким жестом распахнул входную дверь, увлекая Хосока в недра своего безумия. — Итак, лот номер один — прихожая, — вещал Хенджин, бодро шагая по заваленному вещами коридору. — Здесь мы храним обувь, зонты и комплект ключей, который никто никогда не использует. Иногда здесь же храниться Чан, но сейчас он на работе. Здесь же происходят самые громкие скандалы. Но вы пришли не в пик активности, все уже рассосались по комнатам. Хосок послушно черкал что-то в планшете, едва успевая уворачиваться от свисающих со стен курток. — Перемещаемся на кухню, — Хенджин толкнул бедром дверь. — Здесь мы едим. И здесь же мы не моем посуду, так как этот священный долг возложен на Винни номер два. — Хван внезапно набрал в легкие воздуха и гаркнул вглубь коридора: — Винни номер два! Ты сегодня дежурный по корыту?! Из глубин дома незамедлительно прилетел яростный подростковый вопль Сонхо: — НЕТ! Я МЫЛ ЕЕ ВЧЕРА! И ПОЗАВЧЕРА! И ВООБЩЕ У МЕНЯ ЛАПКИ! — Вот, изволите видеть, — Хенджин с гордостью повернулся к обалдевшему Хосоку. — Абсолютная демократия, гласность и никакого насилия над личностью — это основы нашего воспитания. — И кто в итоге моет посуду? — поинтересовался Хосок, косясь на гору тарелок. — Сегодня? Очевидно, никто. Значит, помоем завтра. Грязь никуда из раковины не испарится. Двигаемся дальше! Вот гостиная. Мы здесь не смотрим телевизор, потому что он скоропостижно скончался по вине Винни три. — Хенджин снова повысил голос: — Винни номер три, признавайся, твоих рук дело?! Из-под огромного дивана показалась взъерошенная голова Сонджэ: — Я НЕЧАЯННО! ВООБЩЕ ЭТО НЕ Я ВИНОВАТ, ЭТО МИНДЖЕ! ОН ПРОСТО ХОТЕЛ ПОСМОТРЕТЬ МУЛЬТИКИ, Я ВКЛЮЧАЛ, А ТЕЛЕК КА-АК ШАНДАРАХНЕТ! — Слышали? Чистосердечное признание, — удовлетворенно кивнул Хенджин. — Суда не будет, ограничимся домашним арестом. — И когда планируется ремонт? — вздохнул Хосок. — А зачем? Информационный детокс крайне полезен для неокрепших умов. Дети стали заметно больше читать. Хосок бросил взгляд на стопку книг в углу, на которых лежал такой слой пыли, что на нем можно было писать что-нибудь новенькое. — А теперь, гвоздь программы — спальни! — Хенджин затормозил перед крутой лестницей, ведущей на чердак. — Вот там, под самой крышей, у нас окопался старший — Айен. Бывший Винни номер один. У него отдельная комната, потому что он самый взрослый и требует личного пространства. Ну и еще он ныл, что мелкие Винни достают его, объедают и мешают дышать. — Погодите, Айен больше не Винни? — запутался в местной терминологии Хосок. — Нет, увы. Дети имеют дурную привычку расти. — Хенджин распахнул следующую дверь. — Здесь живут Винни номер четыре, пять и шесть. Винни четыре — стратег, строит планы на десять лет вперёд. Винни пять — будущий бухгалтер, считает всё, что не приколочено. Шестой — профессиональный нытик, но сейчас его не слышно, потому что мы заперли его в саду. Хосок заглянул внутрь: двое мальчишек увлеченно крушили какую-то лего-конструкцию посреди ковра. — А вот тут гнездятся Винни два, три и семь, — Хенджин указал на соседнюю дверь, из-за которой доносился подозрительный скрежет. — Два — спорщик, три — его тень и оппонент, семь — шумный, но маленький. Соседи жалуются на топот, но мы живём в частном секторе, так что жалобы не принимаем. Из комнаты донесся грохот и скрежет. — Это они кровати переставляют. Наверное. — А где спит младшая? Рири? — А Рири живёт с нами. В отдельной комнатке рядом с нашей спальней. Потому что она — девочка. И потому что она — папина девочка. В этот момент на лестнице с чердака показался Айен, высокий, лохматый, с наушниками на шее и крайне измученным видом. Он явно решил взять на себя роль единственного адекватного взрослого в этом дурдоме. — Господин Чон, вы извините папу, — устало вздохнул парень. — У него, видимо, опять магнитные бури или ранний кризис среднего возраста. Он не со зла. — Голова тут совершенно ни при чем! — оскорбился Хенджин. — Просто два раза в месяц проверки — это уже перебор. Я в своем доме хочу ходить в трусах и плевать в потолок, а не устраивать бродячий цирк для чиновников, у которых с отчетами все в порядке, а с чувством юмора — нет. Хосок проигнорировал выпад Хвана и повернулся к старшему сыну: — Йен-а, он всегда в таком неадеквате? — Когда ставит цель кого-то задолбать — да, мастер спорта по выносу мозга, — подтвердил Айен. — В остальное время он либо медитирует на крыльце, или делает домашние дела. Обычно молча. Ну, может, поёт иногда. — Все, с меня довольно, — сдался Хосок, с хлопком закрывая свою несчастную папку. — Условия проживания признаю сносными, все экземпляры Винни визуально живы и относительно здоровы. Я ухожу, пока меня не заставили мыть посуду. — Эй, как это «ухожу»?! А ванная?! — закричал Хенджин вслед уходящему к выходу инспектору. — Я же ее лично драил к вашему приходу! Там стерильно, как в операционной! Никаких лягушек, а плесень мы победили еще в прошлый четверг! — Я верю. На слово. Хосок затормозил уже на крыльце и обернулся: — Хенджин. — М? — Я могу выбить путёвку в лагерь. Для твоих старших. Бесплатно. На две недели. Лес. Свежий воздух. Круглосуточный присмотр. Хенджин на секунду застыл, переваривая информацию, а затем его лицо озарила поистине хищная улыбка. — Айен, почему ты еще не собрал чемоданы?! — крикнул он, хотя Айен стоял прямо за его спиной. — В смысле?! — поморщился он. — Куда?! — В лагерь, малыш! В лагерь! Ты и Винни номер два, три, четыре и пять. Две недели блаженной, звенящей тишины для моих ушей. А для вас — никакого меня! — Я согласен! — мгновенно переобулся Айен. — Да хоть на каторгу. Даже если там будут кормить одним рисом! — Вот видите, Хосок, а ведь говорят, что у вас сердца нет! Врут! Безбожно лгут, как последние сволочи! — восхитился Хенджин. — Вы — лучший социальный работник в мире. Я сейчас не иронизирую. Я серьёзно. — Я отправлю запрос, но ничего гарантировать не могу, — охладил его пыл Хосок, спускаясь со ступенек. — А я пока подумаю, как вас отблагодарить. О! Если у нас родится девятый, я назову его в вашу честь! — Не надо. Пожалуйста. — Хосок Винни Восьмой! — кричал Хенджин вдогонку ускоряющему шаг чиновнику. — Звучит монументально! Очень… по-чиновничьи! — ДО СВИДАНИЯ, ГОСПОДИН ХВАН! — рявкнул Хосок, фактически переходя на спортивную ходьбу. — ЗАХОДИТЕ ЕЩЕ! ОБЯЗАТЕЛЬНО! НО ЖЕЛАТЕЛЬНО В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ! — донеслось ему в спину. — Я попрошу Сокджина за вас молиться! К последнему адресу Хосок подползал уже на автопилоте. На улице стремительно темнело, ноги гудели так, словно он пешком обошел всю страну, а в голове копошились обрывки чужих семейных драм. — Теперь остались Минхо и Джисон. Никто не поверит мне, если я скажу, что они — главный босс района… — вздохнул Хосок, собираясь с силами. Он подошел к массивной двери и трижды постучал. Изнутри донесся подозрительно высокий, подозрительно фальшивый детский голос: — Никого из взрослых нету дома! Только дети и папа Джисон, но он в глубоком обмороке… то есть спит! Хосок устало зажмурился и прислонился лбом к прохладному косяку. — Джисон, кончайте паясничать, я знаю, что это вы. — Вовсе нет! — донеслось из-за двери. — Это ребёнок! Мне пять лет! Я очень маленький и беззащитный! — Джисон, вы говорите голосом взрослого дяди, который пытается изобразить пятилетнего. За дверью на секунду воцарилось молчание, словно собеседник обдумывал дальнейшие действия. — А вы докажите! Не можете? Ха! И свидетелей нет! Я могу быть кем угодно! Хоть котом! Мяу, короче! — Джисон, — Хосок из последних сил потер переносицу. — Откройте дверь. Это социальная служба. У меня есть официальное удостоверение, я не собираюсь отбирать у вас приставку или взыскивать долги по ЖКХ. — Мамочка строго-настрого запретила мне открывать дверь незнакомым дядькам, — упрямо гнул свою линию «ребенок». — Какая еще к черту мама в этом доме?! — Моя мама. Он у нас та-акой строгий! У него даже есть ремень. Если он узнает, что я открыл дверь чужому дяде, будет очень ругаться. Может, даже будет лупить ремнём?! Я не хочу ремня! Я психологически не готов к телесным наказаниям! — Джисон! — не выдержал Хосок. — Вам двадцать семь! У вас у самого двое детей! Какая, к черту, мама с ремнем?! — Да я всего на свете боюсь! — в панике закричал Джисон своим нормальным голосом. — Темноты, пауков, налоговой и конкретно вас! Но ремня Минхо — больше всего! В этот самый момент из глубин квартиры раздался оглушительный, ультразвуковой детский плач. Маленький Хёнджу орал с таким надрывом, будто у него прямо сейчас отбирали последнюю радость в жизни. — Ой, блин, Хёнджу проснулся! Я щас! — панически воскликнул Джисон, и за дверью послышался топот стремительно удаляющихся шагов. Дверь, естественно, так никто и не открыл. Хосок остался стоять на коврике, слушая, как внутри дома разворачивается масштабная спасательная операция. Плач то затихал, то вспыхивал с новой силой. Прошло пять минут, но к дверям никто не спешил. Хосок снова постучал. — Джисон? Вы там живы вообще? Вместо Джисона к двери подошел кто-то другой. На этот раз голос был действительно детским, но на удивление рассудительным и деловым. — Дядя из соцслужбы, это вы там стучите? — спросила маленькая девочка. — Да, Мия, это я. Можно войти? — Папа Минхо сказал, что, пока его нет, папе Джисону строго-настрого запрещено открывать дверь посторонним. А папа Минхо сегодня на ночном дежурстве. — Но я же не просто какой-то там чужой, я социальный работник. У меня есть удостоверение! — Папа Минхо сказал, что чужие — это все, кто не живёт в этом доме. Вы не живёте. Исключение можно сделать только для доставки, но дядя из соцслужбы не похож на человека, который принёс пиццу. А папа Джисон заказывал пиццу? — Нет, Мия, я не принес пиццу, — вздохнул Хосок. — Ну вот, тогда ничем не могу помочь, до свидания. — Мия, постой! Мне нужно просто зайти на пять минут и убедиться, что у вас все в порядке. Это моя работа. — Мы живём хорошо. У нас есть еда, игрушки, кровати и телевизор. Папа Джисон готовит завтрак и обед. Папа Минхо обычно готовит ужин. Когда он не на работе, то папа Минхо занимается всем по дому. Если его нет, то папа Джисон всё делает. У него есть список дел на холодильнике. Папе нужно всё сделать, если он любит свою приставку! — Я могу войти и убедиться сам? — Это невозможно, — вздохнула Мия. — Папа Минхо закрыл входную дверь на верхний замок, а ключи забрал с собой на работу. — Это еще зачем? Замуровал семью? — Потому что в прошлый раз, — Мия перешла на заговорщический шёпот, — папа Джисон пустил дядю Хенджина, и они играли в настолки три часа. А мы с Хёнджу сидели в комнате и смотрели мультики. А потом Хёнджу наелся конфет, и у него болел живот. Папа Минхо пришёл, очень ругался. Он сказал: «Джисон, ты отвечаешь за детей, а не за партии в «Манчкин». Хосок из последних сил прикусил губу, чтобы не засмеяться. — И поэтому Минхо теперь изымает ключи? — Ага. Папа Минхо сказал, что «кредит доверия исчерпан и восстанавливать его придется по чайной ложке в месяц». Я не знаю, что это значит, но папа Джисон расстроился. Из глубины квартиры снова донесся истошный рев Хёнджу, Джисон явно проигрывал эту битву. — Ой, пойду помогу, — засуетилась Мия. — Вы, дядя, приходите лучше завтра вечером, когда папа Минхо сменится. Он у нас добрый, если не уставший. И чаем напоит, и печеньем шоколадным угостит, он как раз новую пачку купил. Девочка уже собиралась уходить, но вдруг остановилась и добавила: — Дядя Хосок? — Да? — Вы не сердитесь на папу Джисона. Он просто… он не умеет отказывать дяде Хенджину. А дядя Хенджин очень весёлый. И они играют в смешные игры. Один раз они играли в «Крокодила», и дядя Хенджин показывал слона, а папа Джисон думал, что это бегемот. Послышался топот маленьких ножек, устремившихся на помощь отцу. Хосок остался стоять в темноте на крыльце, глядя на закрытую дверь и свою несчастную папку. Набрав в легкие побольше воздуха, он рявкнул в пустоту: — ГОСПОДИ, Я ТАК УСТАЛ! Внезапно за дверью снова зашуршало, и послышался приглушенный голос Джисона: — Хосок, вы еще там кукуете? Кончайте орать, соседей распугаете. Приходите завтра к девяти, Минхо как раз пирог испечет. Сокджин обещал ромашки принести. Он говорит, что она лечит всё, даже социальную усталость! — ДА НЕ НАДО МНЕ ВАШЕЙ РОМАШКИ! ВИДЕТЬ ЕЕ НЕ МОГУ! — в сердцах закричал Хосок, разворачиваясь к лестнице. — А вы уверены? Ромашка очень полезная! — летело ему вслед. — НЕНАВИЖУ РОМАШКУ! — донесся уже откуда-то финальный вопль соцработника. Хосок брел по ночной улице, волоча ноги и повесив нос. Папка сиротливо болталась в опущенной руке, в голове был сплошной винегрет из детских пособий, Винни и Тэхёновой депрессии. Навстречу ему, неторопливо прогуливаясь в своем неизменном шелковом халате, шел Чимин, совершал традиционный вечерний променад. — Хосок, ты как? — Чимин, не начинай. — Я просто спросил, — мгновенно надулся Чимин. — А не надо меня ни о чем спрашивать! Знаешь, что? Чонгук пьёт ромашку и молится, чтобы я отстал. Тэхён сидит на улице с бутылкой и говорит о смысле жизни. Хенджин устроил экскурсию по дому и обещал назвать ребёнка в мою честь. У Минхо и Джисона меня не пустили на порог, потому что первый забрал ключи у второго. Только у тебя всё нормально. Чимин на секунду задумался, а затем иронично хмыкнул: — Ну да, ремонт отгрохал на страховку от покойного мужа, под боком горячий альфа на побегушках, дети растут без отцовского ремня, зато посещают элитную гимназию. Действительно, идеальная картинка, хоть сейчас на обложку журнала «Счастливый омега». — Я не в этом смысле… — стушевался Хосок. — Да брось, я понял. Но так звучало смешнее. Ладно, иди уже домой. Завтра на свежую голову нарисуешь отчет, приукрасишь там всё, как вы обычно делаете. И смотри не забудь выбить эти чертовы путевки для старших Хенджина. — Да я еще ничего не выбил, это просто предложение! — взвыл Хосок. — Поздняк, он уже пообещал детям. Это Хенджин. Он живёт в будущем и на три шага впереди социальной службы. Хосок просто закрыл глаза, чувствуя, как дергается левое веко. — Всё, я пошел. На сегодня достаточно. — Иди. Удачи. Завтра новый день. Хосок поплелся дальше, едва слышно бормоча под нос свою финальную мантру: — Завтра всё напишу. Завтра всё объясню. Всё будет хорошо. Я профессионал. У меня есть планшет. У меня есть… Он резко осекся, замолчал и, посмотрев на звездное небо, тихо добавил: — Мне нужно выпить. Чего-нибудь крепкого. А завтра, так и быть, возьму у Сокджина его гребанную ромашку.