На районе

Феликс стоял у калитки дома Хенджина и нервно поправлял воротник футболки. Он уже третий раз за последние пять минут одергивал край толстовки, хотя та и так сидела идеально. В руках он держал пакет с печеньем, на всякий случай, чтобы не прийти с пустыми руками. Внутри лежала еще пачка сока, детского, яблочного, потому что Феликс понятия не имел, что любят дети Хенджина, но яблочный сок, по его разумению, любили все. За спиной у него был выходной. Сынмин ушел на работу, и в их маленьком доме воцарилась та самая тишина, которая поначалу кажется благословением, а потом начинает давить на уши. Феликс любил тишину, но не когда она длилась слишком долго. К десяти утра он уже перечитал все новости в телефоне, пересмотрел все видео в рекомендациях и даже успел навести порядок в шкафу, который не трогал с прошлого месяца. Тогда он решил: пора к людям. К живым, шумным, настоящим. Он толкнул калитку и вошел во двор. Хенджин сидел на крыльце в своем обычном кресле, ноги закинуты на перила, в одной руке зажигалка, в другой сигарета, телефон лежит на коленях. Дым поднимался вверх и таял в утреннем воздухе, растворялся в бледном небе. Хенджин выглядел так, будто ничего не ждал от этого дня, но и не был против, если что-то всё-таки случится. — О, гость, — протянул Хенджин, щурясь от солнца. — Редкость. Заходи, пока я не передумал. Феликс улыбнулся, перехватил пакет поудобнее и шагнул вперед. — Я пришёл поиграть с детьми. Можно? Хенджин усмехнулся, выпустил клуб дыма и покачал головой. — С какими? Мои — это воинственная армия. Ты готов к войне? У них там своя тактика, они берут численностью и внезапностью. Особенно утром, когда хотят есть. — Ничего, — Феликс пожал плечами, чувствуя, как его собственная неуверенность понемногу отступает. — Я пришел с миром. И с печеньем. Хенджин фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то теплое. Он кивнул в сторону двери и махнул рукой, приглашая войти. — Ну, заходи, миротворец. Только предупреждаю: они тебя быстро раскусят. У них нюх на слабых. — Я не слабый, — возразил Феликс, уже поднимаясь на крыльцо. — Конечно, — хмыкнул Хенджин. — Все так говорят. До первого столкновения с Чонсу и его пластилиновой артиллерией. В доме было шумно, но по-хорошему. В гостиной на полу сидели Винни №6, №7 и маленькая Рири. Они строили башню из кубиков. Башня была кривая, но стояла, и это уже было достижением. Рядом валялись разбросанные машинки, несколько пластиковых фигурок динозавров и кукла, которую Рири отбросила в сторону, потому что кубики были важнее. — Дядя Феликс! — малышка первой заметила его и тут же подбежала, повисла на руке, как обезьянка. — Ты будешь с нами играть? — Конечно, — Феликс опустился на пол рядом, и дети подняли головы. Рири улыбнулась широкой, теплой улыбкой, сверкнув белыми молочными зубками. — Я принёс угощение. — Шоколад? — спросил Минджэ, подозрительно прищурившись.Чонсу просто посмотрел и вернулся к кубикам, ему было всё равно, кто пришел, главное, чтобы не мешали. — Печенье, — честно ответил Феликс. — И яблочный сок. — А ты умеешь строить башни? — спросила Рири, заглядывая ему в лицо с восхищением (никто, кроме Хенджина, разумеется, не знал, что в тайне она обожает Феликса, потому что считает его похожим на Эльзу). — Я умею строить все, — серьезно ответил Феликс. — Даже такие башни, которые достают до потолка. Рири с сомнением посмотрела на него, но потом улыбнулась и пододвинула кубики. Через час Феликс сидел на полу, окруженный кубиками, машинками, пластилином и детским смехом. Минджэ показывал ему, как правильно делать из пластилина «динозавра», хотя динозавр больше походил на сосиску с ногами и одним глазом. Чонсу требовал, чтобы Феликс катал его машинку, но только ту, которую он сам выбрал: старую, с оторванным колесом, которая ехала только влево. Рири сидела у него на коленях и рассказывала историю про свою куклу, которая, судя по всему, длилась уже несколько дней и не собиралась заканчиваться. Хенджин стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал. Сигарета уже догорела, но он продолжал держать ее в пальцах, не замечая. На его лице застыло странное выражение: что-то между удивлением и легкой грустью. — Ты хорошо с ними ладишь, — сказал он, нарушая тишину. — У тебя есть младшие братья или сестры? — Нет… вернее, есть, но росли мы не вместе, — Феликс покачал головой, не отрываясь от строительства новой башни, которую Рири уже начала потихоньку разбирать. — Но… у меня был опыт возни с малышами. — Правда? Подрабатывал нянькой? — Неа, — Феликс снова покачала головой. — Из детского дома. Мне нравилось играть с младшими… Со сверстниками… С ними было трудно. — Прости, — быстро сказал Хенджин. — Да нет, ничего, — он поднял на Хвана глаза, поразительно огромные и глубокие, и грустно улыбнулся. — Я уже вырос. Хенджин усмехнулся и, пройдя в гостиную, плюхнулся на диван. — Они с тобой хорошо себя ведут, — он кивнул на детей. — Обычно они так не слушаются. Думают, что раз я их родил, то можно сесть мне на голову и ножки свесить. — Может, я им просто нравлюсь, — предположил Феликс, ловко перехватывая кубик, который Минджэ собирался запустить в башню. — Может. Или ты просто не боишься их. — А их надо бояться? — Феликс поднял бровь. — Иногда, — Хенджин зевнул, потянулся и забросил ноги на журнальный столик. — Особенно когда они молчат. Когда молчат, значит, что-то замышляют. В прошлом месяце они молчали целых полчаса. Мы с Чаном нашли их на кухне: они решили проверить, сколько муки поместится в стиральную машину. Феликс засмеялся, и Рири тут же потребовала объяснить, что смешного, потому что она тоже хочет посмеяться. Когда подошло время обеда, Хенджин отправился на кухню. Феликс пошел за ним, оставив детей играть. Рири была слишком занята попытками водрузить кубик на голову Чонсу, а тот, судя по всему, был не против такого необычного головного убора и только довольно гудел. Кухня у Хенджина была большой, но казалась тесной из-за количества вещей: на столе стояли две кастрюли, на плите что-то тихо кипело, в раковине лежала гора посуды, а на подоконнике одиноко темнела банка с засохшей зеленью, вероятно, когда-то это был укроп, теперь непонятно что. Хенджин открыл холодильник и начал доставать продукты с такой скоростью, будто участвовал в кулинарном соревновании. Кастрюля супа, тарелка с котлетами, салат, рис, еще какая-то запеканка, которая выглядела так, будто ее готовили на случай конца света, — все это быстро перекочевало на стол. Феликс смотрел на это изобилие и не мог понять, как всё это поместилось в одном холодильнике. — Это… это все на обед? — осторожно спросил он. Хенджин обернулся, в руках у него уже была большая ложка. — Ты думаешь, тут едят воздух? — он приподнял бровь. — Даже самые милые люди не питаются воздухом, Ликси. От воздуха только пузо раздувает и настроение портится. Он быстро все подогрел, водрузил кастрюлю на стол и начал раскладывать еду по тарелкам. Движения его были отточенными до автоматизма, будто он проделывал это тысячи раз. Что, в общем-то, соответствовало действительности. — Мы с Сынмином едим вдвое меньше, — признался Феликс, садясь за стол и наблюдая за этим кулинарным спектаклем. — Потому что вы живёте вдвоем, — Хенджин пожал плечами. — А у меня — армия. И армия кушает. Ее надо кормить, поить и иногда отвлекать, чтобы она не разнесла дом. Это полный рабочий день, между прочим. Он пододвинул Феликсу тарелку супа и пиалу с рисом. — Садись. Ты тоже будешь есть. Нельзя смотреть, как другие едят, и оставаться голодным. Это неприлично. И вообще вредно для нервной системы. Феликс хотел возразить, сказать, что он не голоден, что завтракал, но Хенджин уже разливал суп по тарелкам с видом человека, который не привык к возражениям. Спорить с ним было бесполезно. Феликс вздохнул, взял ложку и решил, что, наверное, так даже лучше. — Эй, мелюзга! Пора есть, пока старшие не вернулись и не смели все! Дети влетели в кухню как маленький ураган, и Феликс едва успел отодвинуть стул, чтобы Рири не врезалась в него. Она пронеслась мимо, остановилась у стола и требовательно уставилась на тарелку. Феликс помог усадить их за стол. Чонсу уже пытался стащить котлету с тарелки руками, Минджэ требовал салфетку, причем немедленно и только синюю, а Рири просто сидела и ждала, глядя на взрослых огромными глазами. Запах супа действовал на детей магически. Они ели шумно и быстро, будто у них и правда кто-то мог отобрать еду, брякали ложки, слышалось пыхтение и прихлебывание. Во всей этой суете Феликс заметил, что Хенджин почти ничего не съел. Он поковырялся в своей тарелке, отпил немного кофе — холодного, судя по тому, как он поморщился, — и сделал глоток из кружки с утренним чаем. Он делал это так естественно, что Феликс сначала не понял, что это странно. Только спустя пару минут до него дошло. — Ты не ешь? — спросил он, отрываясь от супа. — Я не голоден, — Хенджин пожал плечами, но в этом движении была усталость, которую он обычно скрывал за сарказмом. — Ты всегда так? — Давно уже не хочу нормально есть, — признался Хенджин, отводя взгляд. — Чан заставляет поесть утром, но мне обычно не охота. Перехватываю, пока готовлю. А так — кофе, вода, сигареты. Иногда печенье, если дети оставят. — Но это же неправильно, — осторожно сказал Феликс, чувствуя, что лезет не в свое дело, но остановиться не мог. — Ты же кормишь всех, а сам… — Я сам как-нибудь, — отрезал Хенджин, но без злости. Феликс хотел что-то сказать, подобрать правильные слова, но Рири уже тащила его за руку обратно в гостиную, требуя внимания. — Дядя Феликс, пойдем! — кричала она, дергая его за пальцы. — Я покажу тебе, как я умею прыгать! Я прыгаю выше всех! Даже выше папы! Феликс улыбнулся и позволил увести себя. Оглянувшись, он увидел, что Хенджин так и не притронулся к еде, сидел за столом и смотрел в телефон. И подумал, что, наверное, он начинает понимать, почему Хенджин такой худой. Не потому, что ему нечего есть. А потому, что он просто забывает, что нужно есть. После обеда Хенджин принялся за грязную посуду. А Феликс в гостиной руководил малышней, где остатки башни из кубиков валялись на полу, машинки были разбросаны повсюду, а пластилин прилип к ковру. — Дети, — сказал Феликс мягко, опускаясь на корточки. — Давайте уберем игрушки, ладно? А потом пойдем гулять. Рири с подозрением посмотрела на него. — Правда? — Да, — кивнул Феликс. — Сначала уберемся, а потом выйдем во двор. Минджэ вздохнул, но начал складывать кубики в коробку. Чонсу безропотно поднял машинку. Рири, подумав секунду, тоже начала собирать игрушки, хотя и с явной неохотой. Через десять минут комната выглядела почти опрятно, по крайней мере, игрушки были на своих местах, а с ковра удалось отскрести пластилин (почти). Хенджин тем временем закончил на кухне. Он загрузил посудомойку, протер стол, выкинул пустые пакеты. Остановился на мгновение, оперся руками о столешницу и выдохнул. Гора дел была сделана, и на лице его появилось что-то, похожее на облегчение. Он провел рукой по лицу, потом зажег сигарету — на кухне, у открытого окна — и позволил себе три минуты тишины. Затем он вышел в гостиную. — Все готово? — удивился Хенджин. — Быстро вы управились. — Мы старались, — ответил Феликс, удерживая Рири за руку. — Ладно, — Хенджин потушил сигарету о пепельницу и махнул рукой. — Пошли, я выпущу вас во двор, банда. Он вывел детей во двор и посадил их в песочницу, старую, деревянную, с облупившейся краской, которую когда-то красили в зеленый, но теперь она была скорее серо-желтой. Несмотря на внешний вид, дети ее обожали. Чонсу тут же схватил лопатку и принялся копать траншею. Минджэ начал строить замок с башнями, сосредоточенно прикусив язык. А Рири села на корточки и копала глубокую яму, очевидно, с целью добраться до центра земли. С заднего двора послышались крики, разговоры и смех, топот ног. Хенджин распахнул дверь и заорал внутрь дома: — Обедайте! Но оставьте что-нибудь бате на ужин. Иначе он съест вас самих. Без хлеба и без соли. С кухни донеслось недовольное мычание, это старшие дети, вернувшись со школы, оккупировали кухню, но Хенджин уже вышел на крыльцо и плюхнулся в свое кресло. В руках снова появилась сигарета. Он закурил, выпустил дым вверх и уставился в небо, щурясь от солнца. Феликс сел на стул рядом с Хенджином и молча смотрел, как дети копаются в песке, строят замки и тут же их разрушают, ругаются из-за лопаток и снова мирятся через пять секунд. Солнце давно прошло зенит, и тени стали удлиняться. Феликс глубоко вздохнул и почувствовал, как внутри разливается спокойствие. Наступила тишина, не та, что давит на уши, а теплая, уютная, похожая на старое одеяло, которое укрывает в холодные вечера. — Ты не переживаешь, что они дышат этим? — тихо спросил Феликс, кивая на сигарету. Хенджин посмотрел на него, потом на дым, потом снова на небо. — Это мой дом, — ответил он спокойно, без вызова. — Я могу курить даже в ванной, если захочу. Но я не курю при них в закрытых помещениях. Только на улице или на кухне с открытым окном. А здесь они далеко, и ветер в другую сторону. Феликс промолчал. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом передумал. Пожевал губа, а потом сказал скорее себе, чем Хенджину: — Я просто думаю, что в доме с детьми это может быть не лучшая идея. — Дети не жалуются, — Хенджин пожал плечами. Феликс не нашёл, что ответить. Он посмотрел на Рири, которая строила новый замок, и на Минджэ, который пытался разрушить его, и на Чонсу, который просто сидел и смотрел на них, улыбаясь. Они были счастливы. И это было главным. — Мне было как Минджэ сейчас, когда я попал в детский дом, — тихо сказал Феликс, не глядя на Хенджина. Хенджин медленно повернул голову. Он не перебивал, не задавал вопросов, просто ждал. И это молчание было самым правильным ответом, который только можно было дать. Феликс смотрел на Рири, которая сосредоточенно лепила кулич из мокрого песка. — Там было много детей, — продолжил он, голос его звучал ровно, почти спокойно. — Мы спали по восемь человек в комнате. Кровати стояли в ряд, как в армии. Как в казарме. На завтрак давали кашу, которая пахла клеем. Я ненавидел эту кашу, но ел, потому что больше ничего не было. Выбор был простой: есть это или не есть вообще. Хенджин молчал, но его пальцы сжались на колене. Сигарета в руке замерла. — По выходным приезжали волонтёры, — Феликс сделал паузу, собираясь с мыслями. — Привозили сладости, игрушки, организовывали праздники. Но я не любил их. Они смотрели на нас с жалостью. Эта жалость была хуже, чем голод, хуже, чем холод. Он сделал паузу. Рири внизу с криком разрушила замок Минджэ. Началась борьба, но никто не вмешивался, сами разберутся. — Эта жалость… она отнимала надежду. А я не хотел, чтобы меня жалели. Я хотел, чтобы меня любили. Он замолчал на секунду, потом продолжил: — Я иногда представлял, что мама просто уехала и скоро вернется. Что она забыла меня в этом месте, но обязательно вспомнит. Это помогало засыпать. Я ложился лицом к стене, закрывал глаза и шептал: «Она придет завтра. Она обязательно придет». Я говорил это так часто, что сам начинал верить. Хенджин смотрел на него, не моргая. В его глазах блестело что-то влажное, но он не отводил взгляда. — Мои сестры жили в другом детском доме, — Феликс перевел взгляд на свои руки. — Мы виделись раз в месяц, и только в присутствии воспитателей. Я всегда ждал этих встреч, пересчитывал дни на календаре, который висел над моей кроватью. Феликс поковырял заусенец на мизинце, дернул, оторвал. Выступила кровь и он сунул палец в рот, как маленький. — Мы сидели на скамейке, и я рассказывал им, что у меня всё хорошо. Что меня не обижают. Что я сыт. Я врал им, потому что не хотел, чтобы они переживали. Им и так было тяжело. — Как ты это пережил? — спросил Хенджин, и голос его был глухим. Феликс пожал плечами, и в этом жесте было столько взрослой усталости, что Хенджин на мгновение забыл, как дышать. — Я просто не знал другого, — ответил Феликс. — Детский дом — это все, что я помнил. Я думал, так живут все дети, у которых нет мамы. Что это нормально. Что это и есть жизнь. Пока не увидел, как живут другие. Пока не понял, что за заборами есть что-то еще. Он помолчал и продолжил тише: — Я научился быть незаметным. Если ты незаметный, тебя не трогают. Не бьют, не обижают, не отбирают вещи. Я просто сидел в углу и читал книги. Или смотрел в окно. Часами. Днями. Я знал каждую трещину на стекле, каждое облако, которое проплывало мимо. Хенджин сжал пальцы так сильно, что побелели костяшки. Он смотрел на Феликса, и в его взгляде не было жалости, только понимание. — Моя мама меня била… Да, честно говоря, не только меня. Всех нас, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я боялся ее, но не хотел бы остаться без нее, особенно в детстве. Без мамы. Даже такой. Она любила меня по-своему. Из нее вышел паршивый родитель, но она все равно моя мама. Феликс кивнул, не отводя глаз от песочницы. — Иногда я думаю: лучше иметь маму, которая тебя бьет, чем не иметь ее вообще, — сказал он медленно, а потом посмотрел на Хенджина и перебил сам себя. — Нет! Понимаю, это неправильно. Дети не должны выбирать между болью и пустотой. Что это за выбор такой? Они — все они — заслуживают большего. Хенджин отвернулся. Он быстро вытер глаза рукавом, но Феликс все равно заметил. — Я не люблю жалости. У всех есть свои грустные истории. Свои шрамы, свои потери. Мне не хочется, чтобы на меня смотрели, как на сломанную вещь, которую нужно починить. Я устал быть экспонатом. — Я понимаю, — Хенджин повернулся к нему, и в его глазах уже не было слез, только твердость. — Очень хорошо понимаю. Наступила пауза. Феликс вновь смотрел на свои руки, потом поднял взгляд. — Однажды я заболел, — сказал он совсем тихо. — Сильно. У меня была высокая температура, я не мог встать с кровати. Воспитатели дали мне таблетку и сказали: «Отлежись. Не приставай». Я лежал два дня. Ко мне никто не подходил. Я пил воду из-под крана, потому что не мог дойти до столовой. Я был один. Совсем один. И я думал: «Если умру сейчас, никто не узнает. Никто не придёт. Никто не заметит». Хенджин закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. — Я не умер, — Феликс улыбнулся, но улыбка была грустной. — Но я запомнил это навсегда. С тех пор я знаю, что такое быть по-настоящему одному. И поэтому я всегда стараюсь быть рядом с теми, кто может оказаться на моем месте. Хенджин не выдержал. Он резко встал, отшвырнул сигарету и бросился к Феликсу, обнимая его с такой силой, что тот чуть не упал со стула. Голос Хенджина дрожал, он прижимал Феликса к себе и бормотал: — Бедный! Как же ты вырос без мамы? Ты не должен жить без мамы! Я буду твоей мамочкой! Я буду тебя кормить, поить, забирать из школы! — Хенджин, мне двадцать три года, — попытался возразить Феликс, но его голос тонул в крепких объятиях. — Я давно не хожу в школу… — Мне плевать! Тебе двадцать три, а я всё равно буду тебя любить! Я тебя усыновлю! — Хенджин всхлипнул и прижался щекой к его плечу. — Ты хороший, Феликс. Ты самый хороший. И ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом. — Меня нельзя усыновить! — А я уже решил! В этот момент во двор вошел Чан. Остановился у калитки, увидел эту картину: Хенджин рыдает в плечо Феликса, обнимает его с такой силой, будто тонет, а Феликс беспомощно похлопывает его по спине, и усмехнулся. — Это что тут за объятия? — спросил он, подходя ближе. — Мне позвать Сынмина? Кого-то давно не пороли, раз он вешается на других мужчин, хоть бы и на омег. Я, между прочим, ревнивый. Он подошёл и шлепнул Хенджина по заднице, не сильно, но ощутимо. Хенджин, не отлипая от Феликса, показал Чану средний палец, даже не оборачиваясь. — У него нет мамы! — выкрикнул он, голос его дрожал от слез, и в нем слышалась истерическая нотка. — Я буду его мамочкой! Я уже все решил! Он будет жить у нас, я буду готовить ему завтраки и провожать на работу! Чан замер. На секунду его лицо стало озадаченным, он перевал взгляд на Феликса, тот едва заметно покачал головой, давая понять, что все нормально, не переживай. Чан подошел ближе и положил руку на плечо Феликса. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Только предупреждаю: Айен не пустит тебя с мужем на свой чердак. Там теперь его личная крепость. Он туда даже родных братьев не пускает. А если ты, не дай бог, зайдешь без стука, объявит военное положение. Хенджин уже почти не плакал, но все еще держал Феликса за руку, будто боялся, что тот исчезнет. — Если тебе нужна помощь, мы здесь, — сказал Хенджин шепотом, глядя ему в глаза. — Ты не один. Запомни это. Ты всегда можешь прийти. Даже просто посидеть. Феликс улыбнулся светло, открыто, тепло. В его глазах блеснуло что-то, чего Хенджин не видел раньше: спокойствие. — Я знаю. Я рад, что вы есть. Правда. В этот момент из песочницы вылезла Рири. Она отряхнула руки от песка, стряхнула его с коленок и подбежала к Феликсу, требовательно дергая его за штанину. — Дядя Феликс, возьми меня на ручки! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. Чан забрал Хенджина в свои объятия, крепко прижимая к груди, и тот наконец расслабился и уткнулся лицом в его плечо. А Феликс подхватил Рири на руки. Она радостно закричала и обхватила его за шею, пахнущая песком и солнцем. — У меня будет новый братик! — объявила она на весь двор, поворачиваясь к окнам. — Я никого в свою комнату не пущу! — донесся из приоткрытого окна второго этажа голос Айена. — Все новые братики и сестрички будут жить в коридоре, пока я не съеду! Это моя территория, и я не намерен ее уступать! Чан поднял голову, посмотрел в окно, потом перевел взгляд на Феликса и одними губами прошептал: — Я же говорил. Феликс рассмеялся. Он держал Рири на руках, смотрел на Хенджина, который все еще шмыгал носом в плечо Чана, на Чонсу, который снова копал яму до центра земли, на Минджэ, который строил замок с башнями, и думал о том, что, наверное, это и есть та самая семья, о которой он так долго мечтал. Шумная, сумасшедшая, несовершенная, но настоящая. Где есть место для всех. Вскоре старшие дети закончили обедать и разбрелись по своим делам. Сонхо и Сонджэ наконец решили, кто пойдёт в душ первым, и скрылись в ванной, продолжая спорить даже сквозь закрытую дверь. Уён ушёл в свою комнату с блокнотом, Хёнджун разложил учебники на кухонном столе. В доме стало чуть тише, хотя «чуть тише» в этом доме означало всего лишь «не ураган, а сильный ветер». Айен, услышав снаружи крики младших, спустился вниз. Он появился на крыльце, прищурился от солнца и посмотрел на Хенджина, который все еще стоял в объятиях отца. Феликс держал на руках Рири, которая что-то снова увлечённо рассказывала про свою куклу. — Айен, — позвал Хенджин, заметив сына. — Иди сюда. Познакомься с новым братиком. Айен только глаза закатил, почти так же профессионально, как и его папа. Наследственность. — Ага, слышал уже, что ты усыновил дядю Феликса, — язвительно заметил он. — И что я должен делить с ним комнату. — Никто не будет делить твою комнату, — фыркнул Хенджин. — Это была шутка. — А мне сказали, что дядя Феликс теперь будет жить у нас, и я должна с ним играть, — встряла Рири с серьезным лицом. — Кто тебе сказал? — спросил Айен, переводя взгляд на сестру. — Я сама сказала, — гордо ответила Рири. — Я так решила. Айен вздохнул с такой обреченностью, будто ему только что объявили о конце света, но в уголках его губ уже пряталась улыбка. — Ну, тогда добро пожаловать в семью, — сказал он Феликсу. — Только предупреждаю: я ни с кем не делю свою комнату. Это не шутка, мне отец обещал! И мои вещи тоже не трогай. — Договорились, — улыбнулся Феликс. — Он хороший, — добавил Айен, повернувшись к отцу. — По крайней мере, не такой странный, как остальные. — Спасибо, — Хенджин скривил губы. — Как всегда, делаешь мне больно своими комплиментами. Айен усмехнулся, и в этой усмешке было столько отцовского, что Феликс на мгновение замер. Он видел эту усмешку каждый раз, когда Хенджин шутил над кем-то. И теперь она повторилась на лице его старшего сына. Солнце клонилось к закату, и его лучи заливали двор мягким золотом. Где-то в доме зазвонил телефон, но никто не пошел его искать. Дети кричали, смеялись, требовали внимания. Хенджин все еще стоял в объятиях Чана, но уже улыбался устало и тепло. — Дядя Феликс, — сказала Рири, прижимаясь к его щеке. — А ты теперь будешь приходить к нам каждый день? Феликс посмотрел на нее, на ее серьезные глаза, на ее растрепанные волосы, и улыбнулся. — Буду, — пообещал он. — Каждый день. Если вы меня пустите. — Мы пустим! — закричали хором Чонсу и Минджэ из песочницы. Хенджин поднял голову, усмехнулся. — Слышал, — сказал он. — Консенсус. Добро пожаловать в семью, Ли Феликс. У нас тут весело. Иногда страшно, но чаще весело. И мы кормим всех, кто заходит. Даже если они не хотят есть. Феликс рассмеялся и прижал к себе Рири. Он чувствовал, как ее маленькие ладошки обхватывают его шею, как она дышит ему в ухо, как бьется ее маленькое сердце, быстро, часто, как у всех детей, которые счастливы. И в этот момент он понял, что, наверное, все-таки нашел свой дом. Не только на этом крыльце, вообще во всем этом районе, где без спроса ходят в гости, где ссорятся и мирятся каждый день, но никого не бросают.