На районе

Вечер на кухне был тихим, насколько это вообще возможно в доме, где живут восемь детей. Но сейчас старшие уехали в лагерь, а младшие уже спали, утомленные долгим днем и ласковыми угрозами Хенджина про скорую и «большого-большого дядю с уколами». Хенджин стоял у плиты, заваривая чай. Бан Чан сидел за столом и, казалось, смотрел сквозь стену. Весь день он был каким-то отрешенным, отвечал односложно и ни разу не попытался утащить Хенджина в спальню. Это было подозрительно. Хенджин поставил кружку перед мужем и уселся напротив, с видом кота, который только что съел всю сметану и готов задушить того, кто решит спросить, где она. — Ну, рассказывай, — потребовал он, закуривая и щелкая зажигалкой. Чан поднял на него усталый взгляд. И в этом взгляде была такая странная, глухая тоска, что Хенджин невольно выпрямился. — Я сегодня видел Чанбина, — начал Чан. — У них все хорошо. Дочки в садике. Хосок чем-то там занят. Ну, сам знаешь. — Ясное дело, — согласился Хенджин, отпивая чай, но пока не очень понимая, к чему он ведет. — И я задумался… о нас, — продолжил Чан, и его голос стал каким-то тягучим и болезненным. — Чанбин — ответственный. У него работа. Он заботится о Хосоке. Ремонт сделал. Крыша не течет. Он бы никогда… — Чан запнулся, сглотнул, глядя в сторону, — он бы не допустил такого. Не допустил бы, чтобы его омега рожал одного за другим, пока не вымотается до состояния тени на заборе. Хенджин медленно опустил кружку на стол. Пауза затянулась. — И что бы было? — спросил он с опасной ленцой в голосе. — Сравниваешь себя с ним? Думаешь, он был бы лучше? — А разве нет? — Чан поднял на него глаза. В них была такая мука, что Хенджин на секунду забыл, как дышать. — Посмотри, Чанбин бережет своего мужа. У него всего две дочки. Две! Он знает меру. Он не стал бы позволять тебе рожать восьмерых. Он бы посмотрел на тебя, на твою усталость, на то, как ты встаешь в половине пятого утра и ложишься в два часа ночи, и сказал бы: «Стоп. Хватит. Нам хватит». Он замолчал, тяжело дыша. Хенджин не перебивал. — Что я тебе дал, Хенджин? — спросил Чан, и голос его дрогнул. — Бесконечные смены на заводе? Дырявые носки, которые ты зашиваешь по ночам? Восемь детей, которые орут, капризничают и вечно что-то ломают? Я дал тебе только проблемы, тревоги и этот бесконечный круговорот, где ты только и делаешь, что стираешь, кормишь, успокаиваешь и снова стираешь. Ты не живешь, ты выживаешь. Рядом со мной ты только и делаешь, что выживаешь. Хенджин молча смотрел на него, пальцы сжимали зажигалку. — Чанбин бы не допустил такого, — повторил Чан с какой-то надрывной уверенностью. — Он бы не позволил тебе превратиться в тень. У тебя были бы выходные, отдых, жизнь, а не этот… — он обвёл рукой кухню, — этот цирк. Он бы тебя берег. Он точно знал, что ты красивый, умный, способный. Ты в школе хорошо учился... Тишина стала тягучей, как старая патока. —  Когда мы начинали шестнадцать лет назад, у меня не было ничего кроме трусов на мне, да и сейчас я недалеко от этого ушел. Если ты меня выгонишь, то я так и уйду с одной парой трусов. — У тебя приличные трусы, — задумчиво заметил Хенджин. — Ну, вчерашние, конечно, но приличные. — Не отвлекай! — отмахнулся Чан. — Он мог бы заботиться о тебе лучше, чем я. У него есть стабильность. Он видел многое. А я просто… я просто люблю тебя. И детей. Но этого ведь мало, да? Хенджин затушил сигарету, отодвинул пепельницу, не сводя глаз с мужа. Он ждал, пока Чан выговорится. И когда тот замолчал, переводя дыхание, Хенджин тихо заговорил: — Чан, мне было пятнадцать. Мать вечно выставляла меня из дома. У меня были сопли, три прыща на лбу, и я не знал, как жить дальше. И когда я увидел тебя, ты шел по улице с таким видом, будто знал ответ на все вопросы. Я тогда подумал: «Вот он, мой человек». И я не ошибся. Он взял руку Чана, переплел их пальцы. — Да, у нас восемь детей. И я устаю. И мы не высыпаемся. И денег вечно не хватает. Но, Чан, я сам выбрал эту жизнь. Я хотел каждого из них. Я хотел эту сумасшедшую кухню, где мы все не влезаем за одним столом. И если бы я хотел другого, если бы я хотел Чанбина, который бы «берег меня», я бы пошел к нему. Но я не пошел. И не пойду. Чан посмотрел на него. В его глазах блеснуло что-то нечитаемое. — Чанбин мог бы быть мне интересен, если бы я не встретил тебя, — продолжил Хенджин спокойно. — Он хороший человек. Ответственный. Но когда появился ты, все остальное перестало существовать. Я пришел домой в тот день, лег на кровать и стал представлять, как проживу с тобой всю жизнь. С тобой, а не с ним. Он сжал пальцы Чана. — Я не хочу, чтобы меня берегли, как хрупкую вещь. Я хочу, чтобы рядом был человек, который будет любить меня даже с этой уставшей рожей и кучей детей. И это — ты. Ты дал мне дом, семью, чувство, что я не один. Ты дал мне то, чего не мог бы дать никто другой. Хенджин улыбнулся, но улыбка была почти грустной. — Я мог бы попытаться с Чанбином. Возможно, с ним было бы спокойнее. Меньше детей. Меньше проблем. Но я никогда бы не был по-настоящему счастлив. Потому что у меня не было бы тебя. А ты — центр. Ты — причина, по которой я все это терплю. И если ты думаешь, что я могу сравнить тебя с кем-то, кто просто «не допустил бы» детей… ты ошибаешься. Чан молчал. Горло его сжалось, а глаза стали влажными. Он не нашел, что ответить. Он просто пересел поближе и уткнулся носом в плечо Хенджина, обнимая его так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Хенджин, гладя его по голове. — А теперь пойдем. Покажу тебе, что значит «выбрать идиота с кучей детей». Но сначала вымой посуду. Чан усмехнулся, а когда они уже поднимались по лестнице, Хенджин добавил, будто между делом, но в голосе была та самая теплая, хриплая интонация, которую Чан так любил: — И не смей больше сомневаться. Ты был, есть и будешь, даже если завтра я решу родить еще одного. Я своего не отдам, даже если ты сам будешь против. Они ушли в спальню, оставляя на кухне остывающий чай и теплую уверенность, что все будет хорошо.