Научи меня быть

Чонгук стоял в дверях пустой комнаты и понимал, что с ним происходит. С ним происходило то, что случалось всегда, когда он видел чужую боль. Его тело начинало жить отдельно от разума. Разум говорил: «Он тебе никто. Вы просто два незнакомца, которых по ошибке поселил в одну квартиру. У тебя нет никаких обязательств перед ним. Ты не должен о нём думать, не должен волноваться, не должен чувствовать». Но тело уже сделало шаг в сторону кухни. Руки уже взяли кружку с засохшим кофе. Пальцы уже сжимали губку, вымывая коричневые разводы с белой керамики. Вода текла по рукам, и Чонгук смотрел, как остатки кофе уходят в сливное отверстие, оставляя на белой эмали грязные разводы. Тэхён ушёл босиком. Вчера был дождь. Сегодня — тоже. На улице уже светало, но сквозь затянутое тучами небо едва пробивался бледный свет. Чонгук заметил это краем глаза, когда шёл на кухню: за окном было серо, сыро, мерзко. Он вернулся в гостиную. Та встретила его пустотой. Серый ламинат, белые стены, горы коробок у стены — на некоторых из них он до сих пор не стёр пыль, осевшую при переезде. Сдувшийся надувной матрас, на котором он провёл ночь, лежал на полу плоским бесформенным пятном. Простыня сползла, обнажив серый, искусственный материал, который холодил сквозь тонкую ткань. Чонгук опустился на матрас. Он жалобно скрипнул, выпуская остатки воздуха. Чонгук поджал ноги к груди, обхватил колени руками и положил на них подбородок. Плед, который он накинул на плечи, сполз, оголив шею — холод пробрался под ворот футболки, заставляя кожу покрыться мурашками. Он не поправил плед. В голове крутилось одно и то же, как заевшая пластинка: «Он ушёл босиком. В дождь. Без куртки. Куда? Зачем?» Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: Тэхён идёт по мокрому асфальту. Волосы слиплись от дождя, прилипли ко лбу и щекам. Белая рубашка промокла насквозь, стала почти прозрачной, прилипла к телу. Он не смотрит по сторонам. Не замечает людей, машин, светофоров. Просто идёт, потому что идти легче, чем стоять на месте. И ноги. Босые, бледные, почти синие от холода. Чонгук представил, как вода затекает между пальцами, как мелкие камешки впиваются в кожу, как с каждым шагом боль становится тупее, потому что ноги немеют. Он открыл глаза. Он знал это чувство. Знал его слишком хорошо. Это была жалость. Та самая жалость, из-за которой в детстве он приносил домой бездомных котят, а мама говорила: «Ты не сможешь спасти всех». Та самая жалость, из-за которой в школе он подкармливал мальчика из параллельного класса, которому родители забывали давать с собой еду — клал бутерброды в его рюкзак на большой перемене, пока тот был в столовой. Та самая жалость, из-за которой в двадцать лет он отдал свой единственный зонт старушке на остановке и промок до нитки, а потом три дня отлёживался с температурой, слушая, как мать ругается по телефону: «Когда ты уже научишься думать о себе?» Он не умел проходить мимо. Не умел закрывать глаза. Даже когда разум кричал: «Остановись, это не твоё дело». — Идиот, — сказал он себе в пустоту. Голос прозвучал глухо, чужой, как будто не его. Он не узнал его — хриплый после бессонницы, с сорванными нотками. Он не плакал, но горло саднило. Тишина не ответила. Он долго сидел так, глядя в одну точку на стене. Там, где краска легла неровно, на стыке панелей, виднелся крошечный дефект — миллиметр, не больше. Чонгук смотрел на него и думал: «В первый день я не заметил эту трещину. А теперь не могу отвести взгляд». Как будто квартира старела вместе с ним. Потом он нашёл в себе силы встать. Ноги затекли, пальцы покалывало, как после долгого сидения на корточках. Он потоптался на месте, восстанавливая кровообращение, и побрёл на кухню. Холодильник загудел, когда он открыл дверцу. Внутри было пусто. Только яйца, молоко, рис в контейнере и йогурты. Он купил их вчера в спешке, по дороге из студии. Персиковый, клубничный, черничный. Стояли ровными рядами, цветные, весёлые — такие нелепые в этой серой пустой кухне. Чонгук закрыл холодильник. Прислонился к нему лбом. Металл был холодным, гладким, пахло чем-то нейтральным и стерильным. Он стоял так минуту, другую. Слушал, как гудит мотор. — Где ты? — спросил он тихо. Никто не ответил. Чонгук работал дизайнером интерьеров. Свою студию он назвал «2J. Интерьеры» — две буквы «J» от имени и фамилии. Просто, глупо, но запоминается. Клиенты, которые видели вывеску, улыбались. «Чонгук, это же ваши инициалы?» «Да», — отвечал он. Его студия располагалась на втором этаже старого здания в районе Хондэ. Вход с торца, через металлическую дверь с облупившейся краской. Никакой вывески на улице, только номер квартиры на домофоне. Чонгук говорил, что это «интригует клиентов». На самом деле у него просто не было денег на хорошую вывеску. Зато внутри было уютно. Большое окно выходило на юг — с утра до обеда в комнату заливался солнечный свет, который Чонгук научился использовать как главный инструмент. Стены он покрасил в цвет «тёплое молоко» — выбирал этот оттенок две недели, приносил образцы домой, сравнивал при разном освещении. Пол — светлый ламинат, почти белый. На полу серый ковёр с длинным ворсом, который Чонгук нашёл на блошином рынке и отмывал два дня. Стол огромный, деревянный, из реставрированной столешницы, которую ему подарил Юнги. На столе всегда беспорядок: образцы обоев, цветовые веера, каталоги тканей, три кружки. Чонгук любил своё место. Здесь пахло деревом, красками, кофе из автомата на первом этаже. Здесь он чувствовал себя мастером, а не винтиком в чужой машине. Четыре месяца назад он уволился из крупной студии «Space & Soul», где проработал три года. Уволился, потому что устал согласовывать каждый оттенок с арт-директором. Потому что хотел смотреть на готовый интерьер и знать: это я. Моё. Моими руками. Отец сказал: «Сдуру. Стабильность дороже». Мать промолчала: она всегда боялась за него, боялась его вечного желания лезть в неизвестность. Сестра — единственная, кто поддержал — перевела ему пятьсот тысяч вон на первый месяц аренды. «Ты справишься, — написала она в сообщении. — Ты всегда справлялся». Чонгук сохранил это сообщение и перечитывал в плохие дни. Сейчас был как раз такой день. Он сидел за столом, перед ним —ноутбук с открытым эскизом кафе «Уют». Проект нужно было сдать через два дня. Стены цвета тёплого молока, деревянные стулья с мягкими сиденьями, диван у окна. На диване — подушки. На подушках — оранжевый акцент. Маленький, едва заметный, но он был. Чонгук добавил его на автомате, сам не заметив как. Он смотрел на этот оранжевый акцент и думал о Тэхёне. Мысли возвращались, как бумеранг. Чонгук не мог их остановить. Не мог сосредоточиться на линиях, на светотенях, на текстуре дерева. Перед глазами стояло одно и то же: белая рубашка, босые ноги, кружка с засохшим кофе на подоконнике. Он отодвинул клавиатуру, положил голову на руки. Лоб касался прохладной поверхности стола. — Ты чего такой кислый? — раздался голос от двери. Чонгук поднял голову. В дверях стоял Юнги. Как всегда, неожиданно и вовремя. Мин Юнги был его бывшим однокурсником, а теперь другом, который появлялся именно тогда, когда был нужен. Не раньше, не позже — всегда вовремя. Чонгук давно перестал удивляться. Он подозревал, что Юнги просто чувствует, когда ему плохо. Или у него стоит какая-то особая программа на телефоне. Сегодня Юнги был в своём обычном: чёрные джинсы, чёрная футболка, чёрная толстовка, которую он так и не снял, хотя на улице плюс пятнадцать. В руках два стаканчика кофе и бумажный пакет с роллами. — Ты выглядишь как смерть, — сказал Юнги, ставя кофе и еду на стол. — Американо, как ты любишь. Роллы с тунцом, потому что ты забываешь есть, когда переживаешь. — Спасибо, — Чонгук взял кофе. Сделал глоток. Юнги всегда заказывал самый крепкий — говорил, что «слабый кофе не бодрит, а только раздражает». Они сидели молча. Юнги не торопил. Ждал, пока Чонгук соберётся с мыслями. Чонгук сжимал стаканчик обеими руками, грея ладони. Смотрел на эскиз кафе на экране. На оранжевую подушку на диване. — Он ушёл, — сказал Чонгук. — Сосед? — Да. Утром проснулся — его нет. Комната пустая. Матрас пустой. Только кружка с засохшим кофе на подоконнике. Я вымыл её. Юнги не перебивал. Он раскрыл пакет с роллами, выложил их на пластиковую тарелку. Аккуратно, ровными рядами. Чонгук смотрел на его руки. Юнги умел делать даже такие мелочи с какой-то неспешной, медитативной тщательностью. — Он ушёл босиком, — добавил Чонгук. Юнги замер с соевым соусом в руке. — Босиком? — Я проверил обувь в прихожей. Кроссовки стоят на месте. Я их запомнил. — Вчера был дождь, — сказал Юнги. — Знаю. — И сегодня тоже. — Знаю. Юнги поставил соус на стол. Откинулся на спинку стула. Старый стул скрипнул, предупреждая, что не рассчитан на резкие движения, но Юнги проигнорировал. — И ты волнуешься? — спросил он. — Нет. — Врёшь. Чонгук не ответил. Юнги вздохнул. Наклонился вперёд, положил локти на колени. — Ты его не знаешь, — сказал он. — Вы вместе живёте три дня. Ты не знаешь его фамилии, не знаешь, где он работает, есть ли у него семья. А ты уже вымыл его кружку. — Откуда ты... — Ты сам сказал только что. Чонгук вспомнил. Действительно, сказал. — Ты всегда такой, — продолжил Юнги. — Лезущий. Помнишь, в универе ты подкармливал того парня из параллельного потока? Пак Хёнсу. Который вечно сидел на переменах с пустыми руками. — Он был голодный. — Он не просил. — Я не умею смотреть, как кто-то голодает. — Вот именно, — Юнги сделал паузу. — Ты не умеешь смотреть. И это твоя сила и твоя проблема одновременно. Чонгук хотел возразить, но не нашёл слов. Он знал, что Юнги прав. Юнги хлопнул его по плечу. — Сейчас нужно работать, — сказал он. — Клиент ждёт. Я зайду завтра. Чонгук остался один. Он сидел за столом, смотрел на эскиз кафе. Оранжевая подушка на диване казалась чужой. Он перерисовал её в зелёную. Потом снова в оранжевую. Потом сохранил файл и закрыл ноутбук. Не мог больше работать. Два часа спустя он сидел на полу у окна в своей студии, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на улицу. Ноги вытянул, руки положил на колени. В руке — телефон, который он вертел, крутил, разблокировал и блокировал снова, не зная, что искать. Он открыл браузер. Пальцы замерли над клавиатурой. Он не знал фамилии Тэхёна. Не удосужился поинтересоваться даже этим. Он закрыл браузер и отложил телефон. — Что ты делаешь? — спросил он себя вслух. Голос в пустой комнате прозвучал гулко. Не получив ответа, он поднялся. Ноги затекли, колени хрустнули. Он прошёлся по студии, трогая образцы тканей, разглаживая веер обоев, передвигая карандаши на столе. Рукам нужно было чем-то заняться. Бездействие сводило с ума. Он вернулся за стол. Открыл ноутбук. Начал новый эскиз частной квартиры молодой пары. Стены цвета слоновой кости, тёплое дерево, много света. Он рисовал не думая — линии ложились ровно, цвета сочетались правильно, но внутри было пусто. Как будто он рисовал не для них, а для себя. Чтобы заглушить мысли, но не получалось. Он закрыл ноутбук. Выключил свет и вышел из студии. На улице моросил дождь. Капли оседали на лице, на толстовке, на ресницах. Чонгук натянул капюшон — ткань промокла почти сразу. Он не пошёл на автобусную остановку. Шёл медленно, глядя себе под ноги. Лужи отражали серое небо. Мимо проходили люди — с зонтами, в капюшонах, в накинутых на голову куртках. Чонгук замечал их краем глаза, но не запоминал. Все они были чужими, как и Тэхён. «Но почему же тогда так тяжело?» — спросил он себя. Ответа не было. В подъезде пахло краской. На лифте он поднялся на седьмой этаж, достал ключи. Они звякнули в тишине коридора — слишком громко, как ему показалось. В прихожей было темно. Чонгук включил свет. Лампочка моргнула и загорелась. Он снял кроссовки, поставил их на полку. Слева — его, новые, почти не ношенные. Справа — кроссовки Тэхёна. Старые, потрёпанные, с развязанными шнурками. Они стояли на месте нетронутые. Чонгук смотрел на них секунду, другую. Потом прошёл в комнату Тэхёна. Дверь была закрыта — он закрыл её утром. Толкнул рукой, и дерево податливо скрипнуло. Дверь открылась. — Не вернулся, — сказал он вслух. Слова повисли в воздухе. Он закрыл дверь. Не плотно, оставил щель. Не знал, зачем. Может быть, чтобы слышать, если Тэхён вернётся. Может быть, чтобы самому верить, что он вернётся. — Где ты? — спросил он снова. Чонгук не хотел есть. Он опустился на пол. Сел, прислонившись спиной к дверце холодильника. Ноги вытянул, руки положил на колени. Пол был холодным. Ламинат тянул тепло из тела, но ему было всё равно. Он сидел так долго. Минуты сливались в часы. За окном темнело. Свет на кухне он не включил — только тот, что из гостиной, где горел торшер. Тусклый жёлтый свет падал на оранжевый ковёр, который он расстелил в первый день. Чонгук перевёл взгляд на стену. Там, где краска легла неровно, на стыке панелей, виднелся крошечный дефект. Он заметил его сегодня утром. Теперь не мог отвести глаз. Он смотрел на эту трещину и думал о Тэхёне. Думал о том, что тот сидел на этой кухне вчера утром. На том же месте? На полу? Чонгук не знал. Он видел его только на подоконнике — тонкая фигура в белой рубашке на фоне серого неба, ноги поджаты, руки обхватывают колени. Он тогда подумал: «Как можно сидеть на холодном подоконнике?» А теперь сам сидел на холодном полу и не чувствовал холода. Тело привыкает ко всему. Он закрыл глаза и снова увидел босые ноги на мокром асфальте. «Вернись, — подумал он. — Пожалуйста. Вернись». За окном шуршал дождь. Чонгук не помнил, как добрался до дивана. Наверное, просто встал и пошёл, когда ноги затекли окончательно. Он лёг, накрылся пледом, уткнулся лицом в подушку. «С ума схожу», — подумал он. И закрыл глаза. Заснул только под утро. Серый свет просочился сквозь шторы, упал на лицо. Чонгук открыл глаза. Сначала не понял, где находится. Взгляд упал на дверь в коридор — та была открыта. Он оставил её открытой? Или ему показалось? Он не помнил. Чонгук встал. Босые ноги коснулись холодного ламината — по телу пробежала дрожь. Он потоптался на месте, привыкая. Потом пошёл в комнату Тэхёна. Шёл медленно, стараясь не шуметь. Зачем? Тэхёна всё равно не было, но где-то таилась надежда. — Не вернулся, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. Он постоял так минуту, другую. Потом закрыл дверь. На этот раз плотнее. Сел на пол у холодильника. Прислонился спиной к дверце. Ноги вытянул, руки положил на колени. Смотрел в окно. Небо было серым. Дождь кончился, но тучи висели низко, почти касаясь крыш. Он думал о Тэхёне. Думал о том, где тот ночевал. Спал ли на вокзале на жёстких пластиковых сиденьях, подтянув колени к груди. Сидел ли в круглосуточной забегаловке с чашкой кофе. Бродил ли по улицам, не чувствуя ног, потому что холод давно убил чувствительность. «Не моё дело, — сказал он себе. — Не моё, не моё, не моё». Но мысли не уходили. День тянулся медленно. Чонгук опять приехал в студию, смотрел на эскиз кафе и не понимал, что с ним не так. Вроде бы всё правильно: стены тёплые, свет мягкий, стулья удобные. Но чего-то не хватало. Оранжевого акцента? Он уже добавил подушку. Мало? Может быть, растение в горшке. Или абажур. Он добавил маленький кактус на подоконник. Потом убрал. Потом поставил обратно. Закрыл ноутбук. Снова не работалось. Он подошёл к окну, прислонился лбом к стеклу. Стекло было холодным, почти прозрачным. На улице моросил дождь — тот же самый, что и вчера. Или новый? Чонгук не различал. — Ты чего у окна стоишь? — голос Юнги. — Вид на помойку лучше не стал. Чонгук обернулся. Юнги стоял в дверях, в руках его снова оказались два стаканчика кофе. На этот раз без роллов. — Есть будешь? — спросил Юнги, проходя внутрь. — Не хочу. — Надо. — Не хочу. Юнги не стал спорить. Поставил кофе на стол, сел на стул. Достал из кармана куртки шоколадный батончик и положил перед Чонгуком. — Съешь. Хотя бы это. Чонгук посмотрел на батончик. Потом на Юнги. — Он не вернулся, — сказал он. — Я понял. — Я не знаю, что делать. — Ждать. — А если не вернётся? Юнги пожал плечами. — Тогда будешь жить один. Ты же этого хотел. — Хотел. — Ну вот. Чонгук взял батончик. Откусил маленький кусочек. Шоколад таял на языке — сладкий, тягучий. Он почти не чувствовал вкуса. — Я вымыл его кружку, — сказал он. — Ты говорил. — Я вымыл её в первый же день. Как только понял, что он ушёл. Не знаю, зачем. Просто... она стояла на подоконнике. Я смотрел на неё и не мог дышать. Юнги молчал. — Это глупо, правда? — Чонгук усмехнулся — криво, без радости. — Обычная кружка. А я не мог на неё смотреть. — Не глупо, — сказал Юнги. — Это ты. Чонгук не ответил. — Сегодня вечером, если не вернётся, — сказал Юнги, вставая, — пиши. Поедем по больницам. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Юнги вышел. Чонгук остался один. Смотрел на эскиз кафе, на маленький кактус на подоконнике. И решил оставить его. Чонгук вернулся в квартиру вечером. В прихожей он включил свет. Лампочка моргнула и загорелась. Снял кроссовки, поставил на полку. Слева — его. Справа — кроссовки Тэхёна. Стоят на месте. Он прошёл в комнату Тэхёна. Дверь была закрыта. Открыл, и его опять встретила пустота. Решив лечь спать, Чонгук долго ворочался. Шагов за стеной не было. Юнги он так и не позвонил. Чонгук проснулся от того, что ему показалось, будто скрипнула дверь. Он сел. Сердце колотилось где-то в горле. Взгляд метнулся к коридору — темно, тихо. Он посмотрел на телефон. Три часа ночи. — Приснилось, — сказал он вслух. Лёг обратно. Укрылся пледом с головой. Горячий воздух от дыхания скапливался под тканью. Становилось душно, но он не вылезал. В этой маленькой пещере из пледа было безопаснее. Он закрыл глаза. Снова увидел босые ноги на мокром асфальте. «Вернись, — подумал он. — Пожалуйста. Вернись». Чонгук проснулся от звука дождя. Дождь барабанил по стеклу, по крышам, по подоконнику. Капли стекали вниз тонкими дорожками, размывая очертания домов напротив. Чонгук лежал на диване, укрытый пледом. Тело болело: привыкнуть к новому месту было тяжело. Он сел. Посмотрел на дверь в коридор. Встал. — Не вернулся, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. Он думал о том, что скажет, если Тэхён вернётся. «Где ты был? Я волновался». Слишком лично. «Я вымыл твою кружку». Глупо. «Я скучал». Слишком правдиво. Он не знал, что сказать. Не знал, имеет ли право вообще что-то говорить.  И в этот момент в прихожей щёлкнул замок. Чонгук замер. Сначала — звук ключа, вставленного в замочную скважину. Потом — металлический щелчок, от которого сердце ухнуло куда-то вниз. Потом — ручка повернулась, и дверь открылась. Чонгук не дышал. Он сидел на полу, прислонившись к холодильнику, босиком, в той же футболке, что и вчера, и не мог заставить себя встать. Шаги в прихожей были медленные, в них чувствовалось усталость. Тэхён появился в дверях кухни. Босиком. В той же белой рубашке, что и три дня назад — теперь она была мятой, грязной, с тёмными разводами на рукавах. Волосы слиплись от дождя, прилипли ко лбу и щекам. Под глазами залегли тени — глубокие, фиолетовые, как синяки. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а губы потрескались. В руке он держал пустой пакет из круглосуточного магазина. Внутри — ничего. Тэхён поднял голову и увидел Чонгука. — Ты здесь, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. Или кричал. Или молчал так долго, что забыл, как звучит собственный голос. Слова застряли в горле. Он хотел сказать столько всего сразу — «где ты был», «я волновался», «ты идиот», «ты не представляешь, что я себе надумал за эти три дня». Но вместо этого из горла вырвался только выдох — шумный, дрожащий, почти жалобный. Он смотрел на Тэхёна: на его бледное лицо, потрескавшиеся губы, посиневшие пальцы ног, которые едва касались пола — Тэхён стоял на пятках, словно боялся наступить на ступни полной стопой. Значит, ноги болели. Значит, он всё-таки чувствовал боль. Почему-то от этого осознания Чонгуку стало не легче, а ещё тяжелее. Тэхён стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Чонгука. В его глазах не было ни удивления, ни радости. Не было ничего — только пустота и усталость. Он выглядел так, будто не спал трое суток. Или спал, но на камнях. Или не спал вообще, а просто шёл босиком по мокрому асфальту. Чонгук вдруг понял, что всё ещё сидит на полу, прислонившись спиной к холодильнику. Ноги вытянуты, руки лежат на коленях. Футболка мятая, волосы торчат в разные стороны. Он, наверное, выглядит не лучше Тэхёна. Но ему было всё равно. — Ты вернулся, — сказал Чонгук. Голос сел, прозвучал хрипло, почти шепотом. Тэхён кивнул. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. — Вернулся. — Где ты был? Тэхён не ответил сразу. Он перевёл взгляд на окно, за которым моросил дождь. Капли стекали по стеклу тонкими дорожками, размывая очертания домов напротив. Чонгук заметил, как Тэхён смотрит на эти дорожки — не мигая, словно видел в них что-то важное. Словно пытался прочитать что-то в этом бесконечном движении воды по стеклу. — Гулял, — сказал он наконец. Чонгук хотел закричать. Хотел вскочить на ноги, подойти к Тэхёну, схватить его за плечи и трясти, пока из него не выпадут настоящие слова. Гулял? Три дня? Босиком? В дождь? Без куртки? Это не «гулял». Это «я пытался исчезнуть». Это «я хотел почувствовать что угодно, кроме пустоты, что внутри». Это «я наказывал себя». Но он не закричал. Он остался сидеть на полу, потому что ноги не слушались. Потому что внутри всё дрожало мелкими толчками, как после долгой болезни. Потому что если бы он встал, то, наверное, упал бы. — Три дня? — переспросил он. — Ты гулял три дня? — Да. — Босиком? Тэхён посмотрел на свои ноги. Чонгук тоже перевëл на них взгляд. Пальцы были красными, почти бордовыми, с мелкими трещинами на сгибах. На пятках виднелись ссадины: чёрные корочки запёкшейся крови. Щиколотки тонкие, почти прозрачные. Чонгук вспомнил, как вчера представлял себе эту картину — босые ноги на мокром асфальте. Реальность оказалась хуже. — Да, — сказал Тэхён. — В дождь? — В дождь. — Без куртки? — Я не замёрз. — Ты врёшь! — Чонгук не выдержал. Голос сорвался, стал громче, чем он хотел. — Ты весь посинел! У тебя губы трескаются, когда ты говоришь! Ты еле стоишь на ногах! И ты говоришь, что не замёрз? Тэхён не ответил. Он просто стоял и смотрел на Чонгука. В его взгляде не было обиды, не было злости — не было ничего. Как будто он не слышал крика. Или слышал, но не придал значения. Чонгук вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он опустил голову, уставился в пол. Ламинат был серым, холодным, с мелкими царапинами — следы от мебели, которую он всё ещё не купил. — Почему? — спросил он тихо. — Почему ты ушёл? Тэхён молчал так долго, что Чонгук уже решил — не ответит. В кухне было тихо, только холодильник гудел — низко, ровно, как сердцебиение спящего великана. — Не мог там находиться, — сказал Тэхён наконец. — Где? В квартире? — Внутри, — Тэхён постучал пальцем по груди. По тому месту, где сердце. Палец был бледным, почти белым, с синеватым ногтем. — Там всё сжалось. Не мог дышать. Чонгук поднял голову. Посмотрел на Тэхёна. На его бледное лицо. На тени под глазами. На руки, которые дрожали — едва заметно, мелкими толчками. — Здесь? — спросил Чонгук. — В этой квартире? — Не в квартире. — Тэхён покачал головой. — Во мне. Чонгук не знал, что сказать. Он смотрел на Тэхёна и видел не холодного и замкнутого соседа, а того, кто потерял точку опоры. Кто не знал, как быть с самим собой. — Я вымыл твою кружку, — сказал Чонгук. Тэхён моргнул. — Что? — Кружку. Ту, с кофе. Она стояла на подоконнике. Я вымыл её в первый же день. Поставил в сушилку. — Зачем? — Не знаю, — Чонгук провёл рукой по лицу. — Просто... я не мог на неё смотреть. Засохший кофе. Он напоминал мне, что ты ушёл. А я... — Он замолчал. Слова застряли в горле. — Я не хотел об этом думать. Тэхён смотрел на него. Долго. В его глазах что-то мелькнуло — тень удивления? Непонимания? Чонгук не смог разобрать. — Ты странный, — сказал Тэхён. — Знаю, — Чонгук усмехнулся. Усмешка вышла кривой, больной. — Мне уже говорили. Тэхён перевёл взгляд на сушилку. Белая кружка стояла на решётке — чистая, блестящая, как новая. Чонгук заметил, как Тэхён смотрит на неё — не мигая, будто видел в первый раз. — Спасибо, — сказал Тэхён тихо. — За что? — За кружку. Они замолчали. Дождь за окном не прекращался. Капли стекали по стеклу, собирались в тяжёлые дорожки, падали на подоконник. Чонгук смотрел на эти дорожки и думал о том, как вода всё смывает. Грязь, пыль, следы. Но не память. — Ты голоден? — спросил он. — Не знаю. — Как это — не знаю? — Не чувствую, — сказал Тэхён. — Ничего не чувствую. Чонгук сжал кулаки.  — Садись, — сказал он. — Я сделаю чай. — Я не хочу чай. — А я не спрашиваю. Тэхён не двинулся с места. Стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Чонгука. В его взгляде не было вызова. Не было упрямства. Была только пустота. Чонгук встал. Ноги затекли, колени хрустнули. Он подошёл к плите, поставил чайник. Чонгук повернулся к Тэхёну. Тот всё ещё стоял в дверях, но теперь его взгляд был прикован к кружке. — Садись, — повторил Чонгук. Голос прозвучал тихо, почти умоляюще. Тэхён сделал шаг. Осторожно, как будто пол под ногами мог провалиться. Потом ещё один. Потом опустился на пол — стульев всё ещё не было — и прислонился спиной к стене. Чонгук сел напротив. Протянул кружку. Тэхён взял. Обхватил обеими руками. Кружка была горячей — пар поднимался вверх, затуманивая его лицо. Чонгук смотрел на него и не знал, что сказать. — Ты не спросишь? — сказал Тэхён, не поднимая глаз. — О чём? — Где я был. — Ты сказал — гулял. — Ты же знаешь, что я вру. — Да, — Чонгук сделал глоток чая. Чай был горячим, обжигал губы. — Но я не буду спрашивать. Потому что ты не ответишь. Тэхён поднял глаза. В них было что-то новое. Не холод. Не пустота. Усталость? Облегчение? Чонгук не мог разобрать. — Спасибо, — сказал Тэхён снова. — Ты уже говорил. — Я знаю. Но это за другое. — За что? — За то, что не спросил. Они замолчали. — Иди в душ, — сказал Чонгук. — Ты весь мокрый. Простынешь. — Хорошо, — сказал Тэхён. Он встал — медленно, держась за стену. Кружку он оставил на столешнице. У двери в ванную он остановился, не оборачиваясь. — Чонгук? — Да? — Ты переживал? — Да. — Почему? Чонгук оставил этот вопрос без ответа, да и Тэхен не требовал. Все будто бы понимали без слов. Чонгук услышал, как зашумела вода. Он прислонился к столешнице, закрыл глаза. — Вернулся, — сказал он тихо. — Вернулся живой. Он выдохнул. Впервые за три дня — полной грудью. Чонгук лёг на диван. Плед оставил Тэхёну. Укрылся курткой, которую снял перед сном. Было холодно, но он не жаловался. За стеной было тихо. Тэхён, наверное, уже спал. Или не спал. Но хотя бы был дома. Чонгук закрыл глаза. Заснул почти сразу — первый раз за три дня. Ему снилось что-то тёплое. Он не запомнил сон, но проснулся с улыбкой.