Научи меня быть

Ноябрь подходил к концу, и Тэхён впервые за долгое время почувствовал, что хочет выйти на улицу просто так — чтобы увидеть, как город готовится к предстоящему рождеству, как зажигаются огни, как витрины магазинов становятся ярче и наряднее, как люди улыбаются чаще, чем обычно. Это желание было таким слабым, таким хрупким, что он боялся его спугнуть, но Чонгук заметил, как Тэхён задерживается у окна, глядя на прохожих с какими-то новыми, незнакомыми глазами, и однажды вечером, когда они уже поужинали и собирались смотреть телевизор, он вдруг сказал: — Пойдём гулять. Тэхён поднял голову от кружки и посмотрел на него с удивлением, потому что это было так непохоже на их обычный вечерний ритуал — кофе, диван, тихая музыка, иногда фильм, который Чонгук включал просто для фона. — Куда? — спросил он, чувствуя, как внутри шевелится что-то похожее на волнение, почти детское, почти забытое. — Просто погуляем, — ответил Чонгук, пожимая плечами, будто это было самым обычным делом. — Посмотрим на огни. Купим кофе по дороге. Ты же любишь кофе. — Я пью кофе дома, — возразил Тэхён, хотя уже понимал, что это возражение — просто формальность, потому что на самом деле ему хотелось сказать «да», хотелось выйти из этой квартиры, которая стала его убежищем, и почувствовать, что мир за её пределами не так страшен, как ему казалось все эти месяцы. — Дома ты пьёшь чёрный, а там попьёшь капучино, — сказал Чонгук, уже надевая куртку — Одевайся. Я не принимаю отказов. Тэхён взял пальто в руки — тяжёлое, тёплое, почти забытое — и провёл пальцами по воротнику, вспоминая, как надевал его в Берлине, когда шёл на встречи с клиентами, когда ехал смотреть новые проекты, когда просто бродил по городу, никуда не спеша. Та жизнь казалась такой далёкой, почти нереальной, будто он смотрел на неё сквозь мутное стекло, и он не был уверен, хочет ли он её вспоминать. Чонгук заметил его колебания, подошёл ближе и взял пальто из его рук, а потом, медленно, осторожно, будто одевал ребёнка, помог ему надеть его. Он поправил воротник, застегнул пуговицы, одёрнул рукава, и Тэхён смотрел на его сосредоточенное лицо, на то, как он хмурится, когда что-то идёт не так, на его пальцы, которые ловко управляются с пуговицами, и чувствовал, как внутри разливается тепло, не связанное с температурой воздуха. — Готов? — спросил Чонгук, отступая на шаг и оглядывая Тэхёна с довольным видом. — Кажется, да, — ответил Тэхён, и в его голосе не было уверенности, но была решимость — маленькая, хрупкая, но она была. Они вышли из квартиры, и Тэхён впервые за долгое время спустился в лифте не один. Чонгук стоял рядом, такой близкий, что их плечи почти касались, и Тэхён чувствовал тепло его тела даже сквозь плотную ткань куртки, и это тепло было как якорь, который не давал ему утонуть в панике. Улица встретила их холодным ветром и сотнями огней — витрины магазинов сияли золотом и серебром, на фонарных столбах висели гирлянды, а в воздухе пахло выпечкой, корицей и чем-то ещё, что Тэхён не мог определить, но что заставляло его сердце биться чаще. Город готовился к празднику, и эта подготовка была такой живой, такой настоящей, что Тэхён почувствовал себя частью этого мира. — Нравится? — спросил Чонгук, засовывая руки в карманы и поглядывая на Тэхёна сбоку. — Да, — ответил Тэхён, и это было честно. — Я не помню, когда в последний раз видел такие огни. — В Берлине, наверное, тоже красиво наряжают, — сказал Чонгук, и это не было вопросом, просто мыслью, которую он озвучил. — Не знаю, — ответил Тэхён, глядя на сияющую витрину ювелирного магазина. — Я редко выходил в это время. Слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много счастья, которое не было моим. — А сейчас? — спросил Чонгук, и в его голосе была та самая осторожность, которая появлялась, когда он боялся спугнуть что-то важное. — Сейчас, — Тэхён посмотрел на него, и на его губах появилась маленькая, робкая улыбка, — сейчас мне кажется, что немного счастья можно взять и себе. Чонгук улыбнулся той улыбкой, от которой у Тэхёна каждый раз замирало сердце, и они пошли дальше, медленно, никуда не спеша, и Тэхён смотрел по сторонам и замечал мелочи, которые раньше проходили мимо его внимания, — как ребёнок в красной шапке тянет маму за руку к витрине с игрушками, как старая пара держится за руки, переходя дорогу, как продавец каштанов улыбается каждому прохожему, будто они старые друзья. — Чонгук, — сказал он, когда они остановились у небольшой кофейни, из которой доносился аромат свежего кофе. — Мм? — Спасибо, что вытащил меня. — Это только начало, — ответил Чонгук, открывая дверь и пропуская Тэхёна внутрь. — У нас ещё куча дел. Надо купить ёлку, украшения, подарки. Ты же знаешь, я без ёлки не успокоюсь. Тэхён заказал капучино, как и обещал, и они сели у окна, и Тэхён смотрел на заснеженную улицу, на прохожих, которые спешили по своим делам, на машины, которые медленно ехали по скользкой дороге, и чувствовал, как внутри — там, где ещё недавно была только пустота и холод, — разливается что-то тёплое, живое, почти счастливое. Декабрь наступил незаметно — будто кто-то перелистнул календарь, и вместе с ним перелистнулась и его жизнь, став другой, более яркой, более наполненной, более похожей на ту, о которой он когда-то мечтал, но перестал мечтать, потому что мечты имели привычку не сбываться. Теперь он позволял себе мечтать понемногу, маленькими порциями, боясь, что если позволит себе слишком много, то реальность покажется ему слишком бледной и пустой. Чонгук заметил, что Тэхён изменился — он стал чаще выходить из своей комнаты, иногда даже без причины, просто чтобы посидеть на диване и посмотреть, как Чонгук работает за ноутбуком или читает книгу. Он стал чаще улыбаться — не той сдержанной, осторожной улыбкой, которую он прятал за холодностью, а настоящей, почти детской, такой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Он стал чаще прикасаться — случайно, будто невзначай, но Чонгук чувствовал каждое прикосновение, каждое мимолётное касание пальцев, каждое мгновение, когда их плечи соприкасались на диване. — Ты стал другим, — сказал однажды вечером Чонгук, когда они сидели на диване, укрытые одним пледом, и смотрели на ёлку, которую наконец-то купили и нарядили. — Каким? — спросил Тэхён, не отрывая взгляда от разноцветных огней, которые мигали в такт какой-то невидимой мелодии. — Счастливым, — ответил Чонгук, и в его голосе было столько тепла, столько нежности, что Тэхён почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он повернул голову и посмотрел на Чонгука — его профиль, освещённый гирляндой, его спокойные, тёплые глаза, его лёгкую улыбку, которая не требовала ничего взамен, и подумал о том, что, наверное, это и есть счастье — не громкое, не ослепительное, а тихое, домашнее, которое не нужно никому доказывать. — Я счастлив, — сказал он, и это было так непохоже на него, так откровенно, так уязвимо, что он сам испугался своих слов. — С тобой я счастлив. Чонгук не ответил, но его рука накрыла руку Тэхёна, и они сидели так долго, глядя на ёлку, на огни, на снег за окном, и молчали, потому что слова были не нужны — они только мешали бы той тишине, которая была полнее любых обещаний. Ёлку они выбирали в первый же выходной после того, как календарь перелистнулся на декабрь. Тэхён стоял у окна, глядя на серое небо, и чувствовал, как внутри, в том месте, которое он считал мёртвым, начинает зарождаться любопытство: каково это — наряжать ёлку с человеком, который не заставит тебя плакать в праздник? — Ты сегодня какой-то задумчивый, — раздался голос Чонгука откуда-то из глубины квартиры. Тэхён обернулся и увидел, что Чонгук стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на него с той смесью любопытства и беспокойства, которая стала привычной за эти месяцы. — Просто смотрю на погоду, — ответил Тэхён, отворачиваясь к окну, потому что говорить о том, что у него внутри, было всё ещё трудно, почти невозможно. — На погоду можно смотреть и на кухне, за чашкой кофе, — заметил Чонгук, подходя ближе и вставая рядом — так близко, что их плечи почти касались. — А если стоять у окна и вздыхать, как в дораме, значит, ты о чём-то думаешь. Рассказывай. — Я никогда не выбирал ёлку, — сказал Тэхён, и это вырвалось раньше, чем он успел подумать, стоит ли это говорить. Чонгук повернул голову и посмотрел на него с таким удивлением, будто Тэхён сказал, что никогда не видел снега. — Совсем? — переспросил Чонгук. — Никогда? — В детстве ёлку выбирала бабушка, — объяснил Тэхён, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое при воспоминании о бабушкиных руках, которые так бережно поправляли игрушки на их маленькой, почти игрушечной ёлке. — Она приносила её из леса. Маленькую, немного кривую, которая пахла смолой и морозом. А потом... потом я жил в Берлине, и у меня была искусственная ёлка, которую я купил в первый год, но после... — он замолчал, не зная, как сказать о том, что после начала отношений с Хёнином ёлка так и осталась лежать в коробке на антресолях, потому что доставать её и наряжать не было смысла — Хёнин не любил рождество. — После? — мягко спросил Чонгук, не настаивая, но и не отпуская. — После я перестал верить в праздники, — сказал Тэхён, и это было слишком честно, слишком откровенно, но почему-то ему не было стыдно. Чонгук не стал говорить, что это глупо, что в праздники нужно верить всегда, что Рождество — это время чудес. Он просто взял Тэхёна за руку — за ладонь, переплетя их пальцы, как будто это было самым естественным в мире, — и сказал: — Тогда сегодня у тебя будет первый раз. Поехали выбирать ёлку. Я знаю одно место, там огромный выбор. И живые, и искусственные. И даже ёлки в горшках, которые можно потом посадить во дворе. — Они дорогие, — возразил Тэхён, хотя уже понимал, что это возражение — просто формальность, потому что он хотел поехать, хотел выбрать ёлку, хотел, чтобы этот дом, их общий дом, пах хвоей и праздником, и чтобы Чонгук смотрел на него с той улыбкой, от которой у него замирало сердце. — Моя мама говорит, что ёлка — это не роскошь, а необходимость, — ответил Чонгук, уже натягивая куртку и протягивая Тэхёну его пальто — Как ты. Тэхён замер, не зная, что ответить на это «как ты», и в наступившей тишине он услышал, как его сердце бьётся быстрее, чем обычно. Чонгук, заметив его замешательство, усмехнулся и добавил: — Не смотри на меня так. Я просто сказал правду. Ты такая же необходимость. Без тебя я бы до сих пор сидел в одиночестве и думал, что я счастлив. Тэхён, натягивая пальто, чувствует, как уголки его губ предательски поднимаются вверх. — Но теперь у меня есть ты, — парировал Чонгук, открывая дверь и пропуская Тэхёна вперёд. — И я понимаю, что это и есть счастье. — Это неправда, — сказал Тэхён, выходя в коридор. — А ты поверь, — ответил Чонгук, закрывая дверь и вставляя ключ в замок.  Тэхён ничего не ответил, потому что Чонгук был прав, и это было страшно и приятно одновременно — осознавать, что ему не всё равно на него. Торговый центр оказался огромным, залитым золотистым светом и наполненным праздничной суетой, от которой у Тэхёна сначала закружилась голова. Люди сновали между рядами с тележками, полными подарков и еды, и Тэхён почувствовал, как привычная тревога начинает подниматься внутри, как сжимаются плечи, как хочется опустить голову и спрятаться от всего этого шума и суеты. Но Чонгук сжал его руку — крепко, но не больно, — и Тэхён почувствовал, как его дыхание выравнивается, как мышцы расслабляются, как мир перестаёт быть враждебным. — Я с тобой, — сказал Чонгук тихо, почти шёпотом, и эти два слова были проще любого лекарства. — Знаю, — ответил Тэхён, и это знание было единственным, что имело значение. Отдел с ёлками находился в самом конце торгового центра, и когда они дошли до него, Тэхён замер на пороге, потому что лес, который открылся перед ним, был не просто лесом — это был целый мир, состоящий из зелени, блеска и запаха хвои, который перебивал все остальные запахи и делал воздух почти невесомым. — Ну как? — спросил Чонгук, останавливаясь рядом и оглядывая этот праздничный лес с видом исследователя, который открыл новый континент. — Я не знаю, с чего начать, — честно признался Тэхён, потому что ему никогда не приходилось выбирать ёлку, и он понятия не имел, на что обращать внимание. — Начнём с больших, — решил Чонгук и потянул его к первому ряду, где стояли ёлки высотой почти до потолка. Они обошли почти все ёлки в этом ряду, и Тэхён заметил, как Чонгук трогает ветки, щипает иголки, проверяет, не осыпаются ли они, и в этих его движениях было что-то такое внимательное, почти нежное, что Тэхёну захотелось смотреть на это бесконечно. — Эта слишком высокая, — сказал Чонгук, отходя от очередной красавицы, которая возвышалась над ними как королева. — Не влезет в такси. — Они могут отказать? — спросил Тэхён. — Конечно! Скажет, что у него не грузовик. И мы останемся на парковке с ёлкой в руках как два идиота. Тэхён не выдержал и рассмеялся — тихо, почти неслышно, но Чонгук услышал и посмотрел на него с таким счастьем, будто Тэхён подарил ему не смех, а целый мир. — Ты смеёшься, — сказал Чонгук, и в его голосе было столько радости, что Тэхён почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Ты говоришь глупости, — ответил Тэхён, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — Я всегда говорю глупости, — парировал Чонгук. — Но ты смеёшься только на некоторые. Значит, я должен запомнить, на какие именно. — Ты собираешься записывать? — Я собираюсь повторять. Часто. Чтобы ты смеялся каждый день. И в этих словах, сказанных с улыбкой, но таких серьёзных по сути, было столько обещания, что Тэхён почувствовал, что ему захотелось плакать, но он сдержался, потому что плакать в торговом центре было как-то неуместно. — Смотри, — сказал Чонгук, отвлекая его от мыслей и указывая на ёлку в углу, которая стояла, прижавшись к стене, будто стеснялась своего скромного вида. Она была невысокой, чуть больше метра, с чуть кривыми ветками и не слишком густой хвоей, но в ней было что-то трогательное, почти беззащитное, что заставило Тэхёна остановиться и посмотреть на неё внимательнее. Чонгук подошёл к ёлке, обошёл её со всех сторон, потрогал ветки, понюхал — Тэхён не знал, зачем, потому что пахло от неё так же, как от всех остальных, хвоей и лесом. — Она тебе нравится? — спросил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Она... другая, — ответил Тэхён, не зная, как объяснить это чувство — будто эта ёлка не просто стояла в углу, а ждала, когда её заметят, и вот они пришли, и она смотрит на них своими зелёными глазами и надеется, что они возьмут её с собой. — Она похожа на тебя, — сказал Чонгук, и это было так неожиданно, что Тэхён сначала не понял, что он имеет в виду. — Чем? — спросил он, чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Немного кривая, но очень красивая. И боится своей красоты. Стоит в углу и надеется, что кто-нибудь её заметит. — Я не боюсь, — возразил Тэхён, хотя понимал, что это неправда. — Боишься, — мягко сказал Чонгук, подходя ближе и поправляя воротник пальто Тэхёна, который почему-то отогнулся. — Ты боишься улыбаться, боишься смеяться, боишься быть счастливым, но это пройдёт. Я сделаю так, чтобы это прошло. Он сказал это так просто, будто речь шла о том, чтобы поправить воротник, а не изменить чужую жизнь, и Тэхён вдруг подумал, что, наверное, так и выглядит настоящая любовь — не в громких словах и страстных признаниях, а в этих маленьких, незаметных жестах, которые говорят: «Я здесь. Я вижу тебя. Я буду с тобой, даже если ты кривой и непушистый и стоишь в углу, прижавшись к стене». — Берём? — спросил Чонгук, уже поднимая ёлку. — Берём, — ответил Тэхён, и это решение далось ему легче, чем он ожидал. Вместе с ёлкой они купили несколько коробок с игрушками — стеклянными шарами, деревянными звёздами, соломенными ангелами и маленькими оловянными солдатиками, которые стояли навытяжку и смотрели на мир блестящими, ничего не выражающими глазами. Чонгук схватил ещё и гирлянду — длинную, с разноцветными огнями, которые мигали в такт какой-то невидимой мелодии, — и Тэхён не стал спорить, потому что Чонгук смотрел на эту гирлянду так, будто это было не украшение, а сокровище, потерянное много лет назад и наконец найденное. — Как ты думаешь, — спросил Чонгук, когда они стояли в очереди на кассу, и ёлка торчала из тележки, задевая прохожих, — ёлка понимает, что её выбрали? — Ёлка не может понимать, — ответил Тэхён, хотя сам не был в этом уверен. — А я думаю, может, — сказал Чонгук, поглаживая ветку, которая упёрлась ему в плечо. — Она же живая. Ну, почти. В ней течёт сок, как в нас кровь. И она чувствует, когда её выбирают, а когда проходят мимо. — Откуда ты это знаешь? — Я чувствую, — ответил Чонгук, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Тэхён научился понимать как «я придумал что-то, и ты не сможешь отказаться, даже если захочешь». — Когда я был маленьким, мы с папой ходили в лес за ёлкой. Он всегда подходил к дереву, трогал его и говорил: «Извини, что срублю, но ты сделаешь наш дом красивым». И я думаю, ёлка его понимала. Потому что она всегда стояла ровно и не осыпалась. — Твой отец извинялся перед ёлкой? — Тэхён не мог скрыть улыбки. — А ты думаешь, это смешно? — Чонгук притворно нахмурился. — Это проявление уважения к природе. Мы все должны просить прощения у ёлок, которые мы срубаем. Или хотя бы благодарить их. — Я запомню, — сказал Тэхён, и этот разговор, такой нелепый, такой детский, отзывался в нём чем-то тёплым, почти родным, потому что он никогда не говорил о ёлках с Хёнином — тот считал такие разговоры глупыми и скучными, и Тэхён научился молчать о том, что ему дорого, чтобы не слышать «ты мог бы и лучше». Ёлка стояла посреди гостиной, немного кривая, с ветками, которые Чонгук так и не смог расправить до конца, и они оба смотрели на неё, переводя дыхание после того, как наконец-то водрузили её в подставку и закрепили так, чтобы она не падала при малейшем прикосновении. Чонгук вытер пот со лба тыльной стороной ладони и оглядел поле боя: коробки с игрушками были раскрыты, гирлянда лежала на полу запутанным клубком, мишура свисала с края стола, как разноцветные водоросли. — Кажется, мы переборщили с размером, — сказал Чонгук, кивая на ёлку, которая занимала почти треть гостиной. — Это ты хотел большую, — напомнил Тэхён, поднимая с пола упавший шар и вешая его обратно на ветку. — Я хотел пушистую, — возразил Чонгук, подходя к ёлке и поправляя криво висящую звезду. — А она получилась просто большой. И лысой с одной стороны. — У неё характер, — сказал Тэхён, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — У неё проблемы с самооценкой, — парировал Чонгук, отходя на шаг и прищуриваясь. — Но мы это исправим. Мы её нарядим так, что она станет королевой бала. — Это всего лишь ёлка, — заметил Тэхён, хотя сам уже начал распутывать гирлянду, потому что без неё ёлка и правда выглядела какой-то голой и несчастной. — Не всего лишь, — сказал Чонгук, выхватывая у него гирлянду и начиная наматывать её на ёлку, как змею, которая никак не хотела подчиняться. — Это символ. Символ уюта, тепла, семейного счастья. Всё, чего нам не хватало в жизни. — Мне не хватало только ёлки, — сухо сказал Тэхён, хотя на самом деле ему не хватало многого, и он только начинал это осознавать. — Ну, и меня, наверное, тоже, — добавил Чонгук, не оборачиваясь, и в его голосе не было самоуверенности, а была какая-то тёплая, почти робкая надежда. Тэхён не ответил, но подошёл ближе и начал поправлять гирлянду там, где Чонгук намотал её слишком туго. Их руки столкнулись на одной из веток, и Чонгук вместо того, чтобы убрать свою, накрыл ею ладонь Тэхёна и сжал. — Так лучше, — сказал он, и Тэхён не понял, говорит он о гирлянде или о чём-то другом. — Отпусти, — сказал Тэхён, но его голос прозвучал не так убедительно, как хотелось бы. — Не хочу, — ответил Чонгук, и они замерли, глядя на ёлку, на огни, которые ещё не были включены, на игрушки, которые ждали, когда их повесят. Потом Чонгук всё-таки отпустил его руку и отошёл к коробкам, вытаскивая оттуда игрушки — шары, звёзды, маленьких оловянных солдатиков, деревянных ангелов. Он разложил их на полу и начал разглядывать, как сокровища, перебирая каждую вещь с таким вниманием, будто от неё зависела судьба мира. — Этот шар я купил, потому что он напомнил мне небо в Пусане, — сказал он, поднимая вверх синий, почти прозрачный шар, который переливался на свету. — Когда я был маленьким, мы ездили к морю, и вода была такого же цвета. Ты был когда-нибудь в Пусане? — Нет, — ответил Тэхён, беря в руки красный шар и рассматривая его. — Но я слышал, там красиво. — Красиво, — согласился Чонгук, вешая синий шар на ветку. — Море, горы, рыбаки и запах соли. Иногда мне не хватает этого запаха. — Чего тебе не хватает? — спросил Тэхён, не отрывая взгляда от шара. — Соли, — ответил Чонгук с улыбкой. — И рыбы. И маминых пирожков с капустой. Но больше всего — времени, которое мы проводили вместе. Сейчас мы все разбежались. Папа на пенсии, мама работает, сестра в Америке, а я в Сеуле. Встречаемся редко. — Ты скучаешь по ним, — сказал Тэхён, и это было не вопросом. — Скучаю, — признался Чонгук. — Но теперь у меня есть ты. Это немного компенсирует. Тэхён хотел сказать, что он не замена семье, но передумал, потому что Чонгук смотрел на него с такой теплотой, что любые слова показались бы лишними. Вместо этого он взял золотую звезду и повесил её повыше, стараясь не задеть хрупкие игрушки. Чонгук подошёл к коробке с мишурой и начал распутывать её, и этот процесс был настолько завораживающе беспомощным, что Тэхён не выдержал и рассмеялся — негромко, но искренне. — Ты как котёнок, который запутался в клубках, — сказал он, наблюдая, как Чонгук пытается освободиться от серебряных нитей, которые обвили его руки, шею, торс. — Помоги, — взмолился Чонгук, и в его голосе была такая комичная безнадёжность, что Тэхён подошёл и начал распутывать мишуру, стараясь не рассмеяться снова. Их пальцы снова соприкоснулись, и Чонгук поймал его взгляд, и в этом взгляде было что-то игривое, почти озорное, как у мальчишки, который затеял шалость и ждёт, когда его поймают. — Ты специально? — спросил Тэхён, пытаясь придать голосу строгость, но у него плохо получалось. — Никогда, — ответил Чонгук, и в ту же секунду потянул на себя конец мишуры, заставив Тэхёна сделать шаг вперёд, прямо в его объятия. Они замерли, разделённые только серебряными нитями, которые теперь оплели их обоих. Чонгук смотрел на Тэхёна сверху вниз — он был чуть выше, — и его глаза блестели в свете лампы. — Ты нравишься мне, — сказал он вдруг, и это прозвучало так просто, так естественно, что Тэхён сначала не понял, что он сказал. — Что? — переспросил он, чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Ты нравишься мне, — повторил Чонгук, не отводя взгляда. — Твой голос, твои руки, твоё лицо, когда ты злишься на меня за подгоревшую яичницу. Ты нравишься мне весь. — Ты говоришь это только потому, что я держу тебя в мишуре, — сказал Тэхён, пытаясь перевести всё в шутку, но его голос дрожал. — Я говорю это, потому что это правда, — ответил Чонгук, и его руки легли на талию Тэхёна, притягивая его ближе. — А мишура — это просто повод. Он поцеловал его — легко, почти невесомо, будто пробуя на вкус, и Тэхён замер, не зная, что делать, куда деть руки, как дышать. Потом Чонгук отстранился, улыбнулся и сказал: — Теперь ты весь в блёстках. Тэхён посмотрел на свою футболку, которая и правда покрылась мелкими серебряными чешуйками, и вдруг рассмеялся — громко, свободно, так, как не смеялся, наверное, никогда в жизни. — Ты идиот, — сказал он, но в его голосе не было злости, только то самое тепло, которое он так долго прятал. — Я знаю, — ответил Чонгук, и снова поцеловал его — уже не так легко, а глубже, настойчивее, будто хотел запомнить этот момент навсегда. Тэхён не сопротивлялся. Он запустил пальцы в волосы Чонгука и закрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать, остаётся только этот поцелуй, только тепло чужих губ, только запах хвои и чего-то сладкого. Когда они отстранились, гирлянда на ёлке замигала сама собой — будто кто-то включил её специально, чтобы осветить этот момент. Они стояли, обнявшись, среди разбросанных игрушек и серебряной мишуры, и смотрели друг на друга, и никто не говорил ни слова, потому что слова были не нужны. — Ну что, продолжим? — спросил наконец Чонгук, кивая на оставшиеся коробки. — Продолжим, — ответил Тэхён, и они начали распутывать мишуру, которая теперь соединяла их, как невидимая нить. Они украшали ёлку почти до полуночи. Чонгук вешал игрушки, где попало, не обращая внимания на симметрию, и Тэхён сначала пытался их перевешивать, но потом махнул рукой и решил, что эта ёлка — их общая, и пусть она будет такой же нелепой и разноцветной, как они сами. — Смотри, — сказал Чонгук, когда они повесили последнюю игрушку — маленького ангела, который почему-то оказался внизу, почти у самого пола. — Он как будто смотрит на нас. — Ангелы всегда смотрят, — ответил Тэхён, и это прозвучало почти серьёзно. — Ты веришь в ангелов? — спросил Чонгук, садясь на диван и увлекая Тэхёна за собой. — Не знаю, — честно ответил Тэхён. — Но если они существуют, то, наверное, они похожи на этого. Маленькие, нелепые и немного кривые. — Как наша ёлка? — усмехнулся Чонгук. — Как наша ёлка, — согласился Тэхён. Они сидели, глядя на огни гирлянды, которые мигали в такт какой-то невидимой мелодии. Чонгук обнял его за плечи, притянул ближе, и Тэхён уткнулся носом ему в шею, вдыхая запах геля для душа, кофе и чего-то ещё, что он называл про себя «запахом дома». — Чонгук, — сказал он, почти шёпотом. — Мм? — Чонгук чуть повернул голову, и его губы коснулись его волос. — Мне хорошо с тобой. — И мне хорошо с тобой, — ответил Чонгук. — Очень хорошо. Они замолчали. Ёлка мигала. За окном падал снег. И Тэхён подумал, что, наверное, это и есть то самое — не громкое признание, не страстная клятва, а просто тихий вечер, наполненный светом и теплом, который останется с ним навсегда, даже если завтра наступит конец света. — Давай сделаем это традицией, — сказал Чонгук, когда Тэхён уже начал засыпать у него на плече. — Что именно? — спросил Тэхён, не открывая глаз. — Наряжать ёлку вместе каждый год. — Договорились, — ответил Тэхён, и это обещание далось ему легче, чем он ожидал. Уходить не хотелось, но Тэхёну было необходимо подумать. Мысли заполнили его голову и не давали выдохнуть. Он быстро буркнул Чонгуку «Спокойной ночи» и убежал в комнату, услышав напоследок «Сладких снов, Тэ».  Тэхён лёг в свою постель, но сон не шёл. Ёлка в гостиной продолжала мигать сквозь приоткрытую дверь, и разноцветные огни падали на потолок его комнаты, создавая причудливые тени, которые двигались в такт невидимой мелодии. Он лежал на спине, смотрел на этот танец света и тьмы и не мог перестать думать о том, что случилось сегодня вечером. Они наряжали ёлку почти четыре часа. Четыре часа смеха, споров, случайных прикосновений, которые становились всё более настойчивыми, и поцелуев — тех самых, от которых у Тэхёна кружилась голова и перехватывало дыхание. Чонгук целовал его легко, будто играя, будто проверяя, не исчезнет ли он, если сделать это слишком сильно. А потом целовал снова — уже увереннее, глубже, и каждый раз Тэхёну казалось, что он падает в пропасть, но падать было не страшно, потому что на дне этой пропасти его ждали тёплые руки. «Ты нравишься мне», — сказал Чонгук. Не «люблю», не «обожаю», не «не могу без тебя жить». Просто — «нравишься». И в этой простоте было что-то такое, от чего Тэхёну хотелось плакать, хотя он не плакал уже очень давно и думал, что разучился это делать. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и обхватил их руками, чувствуя, как холодный воздух комнаты касается его спины. Он думал о том, как Чонгук смотрел на него, когда говорил эти слова. В его глазах не было привычной уверенности, той самой, которая делала его таким ярким и солнечным. Была робость и надежда. Был страх — такой же, как у Тэхёна, когда он впервые переступил порог этой квартиры и понял, что ему некуда идти, кроме как вперёд. Тэхён закрыл глаза и почувствовал, как внутри — там, где ещё недавно была только пустота и холод, — разливается что-то тёплое, живое, почти болезненное в своей интенсивности. Он не знал, как это называть. Любовь? Привязанность? Благодарность? Или всё вместе, переплетённое в тугой узел, который невозможно развязать, можно только принять и нести дальше, как несут драгоценность, которую боишься разбить. Он вспомнил, как Чонгук целовал его в первый раз. В его голосе не было насмешки, только нежность, такая огромная, такая всепоглощающая, что Тэхёну захотелось провалиться сквозь землю, чтобы не видеть этих глаз, которые видели его насквозь. А потом был второй поцелуй. И третий. И четвёртый. Они целовались между игрушками, между гирляндами, между смехом и короткими спорами о том, куда лучше повесить звезду. И каждый раз Чонгук отстранялся первым, улыбался и говорил: «Давай дальше». Как будто эти поцелуи были просто частью игры, частью этого бесконечного, счастливого вечера, который, казалось, не закончится никогда. Но вечер закончился. Чонгук уже ушёл в свою комнату, пожелав сладких снов, и его голос был таким же тёплым, как и всегда, будто ничего не случилось. Будто они не целовались под ёлкой, будто он не говорил «ты нравишься мне», будто их руки не переплетались, когда они вешали гирлянду. Тэхён перевернулся на другой бок, уставился в стену, на которой уже не было теней, потому что огни гирлянды погасли — Чонгук, наверное, выключил их перед сном. Теперь комната была тёмной, только уличные фонари пробивались сквозь щель в шторе, создавая на потолке тусклые, бледные пятна. Он думал о том, что сказал бы Хёнин, если бы знал. Наверное, рассмеялся бы. Или сказал бы: «Он тебя бросит, как только узнает настоящего тебя». И Тэхён боялся, что Хёнин прав. Боялся, что Чонгук проснётся однажды утром и поймёт, что ошибся, что Тэхён не стоит его времени, его заботы, его поцелуев. Что он слишком сломанный, слишком холодный, слишком чужой для такого тёплого, живого человека. Он сжал подушку, прижал её к груди и почувствовал, как глаза начинают щипать. Но слёзы не пришли — они застряли где-то в горле, не находя выхода, и это было хуже, чем плакать, потому что плакать означало чувствовать. «Ты нравишься мне», — снова зазвучало в голове. Голос Чонгука был таким ясным, таким отчётливым, будто он стоял рядом и шептал эти слова в самое ухо. Тэхён сел на кровати, обхватил колени руками и уставился в темноту. Он думал о том, что должен ответить. Потому что сказать «ты тоже мне нравишься» было слишком просто, слишком мало, слишком нечестно. Потому что на самом деле он чувствовал больше. Но у него не было слов для этого «больше». Или они были, но он боялся их произносить, потому что слова имели силу, а сила могла разрушить то хрупкое, что строилось между ними день за днём, завтрак за завтраком, поцелуй за поцелуем. Он лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. В голове кружились мысли — обрывки фраз, отголоски смеха, тепло чужих губ на своих. Он вспомнил, как Чонгук поправлял воротник его пальто, когда они собирались в торговый центр. Как держал за руку, когда они шли между рядами с ёлками. Как смотрел на него, когда они вешали звезду, и в его глазах было что-то такое, от чего Тэхёну хотелось остановить время. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, час, может быть, два, может быть, вся ночь. «Ты нравишься мне», — снова прошептал он в темноту, теперь уже сам себе, пробуя эти слова на вкус. Они были тёплыми, мягкими, почти невесомыми. Они пахли корицей и хвоей. Тэхён улыбнулся в темноту — первый раз за эту долгую, бесконечную ночь — и почувствовал, как напряжение, которое сжимало его плечи, начинает отпускать. Не сразу, не полностью, но отпускает. Потому что, наверное, в этом и есть смысл — не в том, чтобы найти правильные слова, а в том, чтобы просто быть рядом. Слушать его дыхание за стеной. Знать, что он там. Он закрыл глаза и представил, как завтра утром выйдет на кухню, а Чонгук уже будет стоять у плиты, переворачивать яичницу и напевать что-то себе под нос. Он подойдёт к нему сзади, обнимет за талию, уткнётся носом в его макушку и скажет: — С добрым утром. А Чонгук ответит: — С добрым утром. И это будет началом нового дня. Нового дня, в котором они будут вместе. И в котором, может быть, однажды он найдёт в себе силы сказать то, что чувствует. Не «спасибо», не «ты нравишься мне», а что-то большее. Что-то, чему он пока не знает названия, но что уже живёт в нём, пустило корни и расцвело, как тот самый кактус на подоконнике, который вопреки всему продолжал расти. Тэхён перевернулся на спину, уставился в потолок, на котором уже не было теней, и подумал — а может быть, не нужно ничего говорить. Может быть, достаточно просто быть. За стеной скрипнула кровать — Чонгук, наверное, тоже не спал. И Тэхён вдруг почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым и светлым, и это чувство было таким сильным, таким огромным, что он испугался — а вдруг оно разорвёт его изнутри? Но оно не разрывало. Оно согревало и давало силы. Оно говорило: «Живи, двши и люби». Он закрыл глаза и впервые за долгое время не боялся того, что увидит во сне, потому что знал — за стеной есть человек, который скажет «с добрым утром» и улыбнётся, и эта улыбка будет самой большой наградой за всё, что он пережил. Тэхён уснул под утро, и ему снилась ёлка — огромная, пушистая, вся в огнях, и они с Чонгуком стояли под ней, держась за руки, и смотрели на звёзды, и им было тепло, потому что зима не может быть холодной, когда рядом есть тот, кто согревает одним своим присутствием. А когда он проснулся, на кухне уже пахло яичницей, и Чонгук напевал какую-то старую песню, и Тэхён улыбнулся — не той сдержанной, осторожной улыбкой, которую прятал за холодностью, а настоящей, почти счастливой, и подумал: «Сегодня я скажу ему что-то важное. Сегодня я найду слова». Или не сегодня. Или завтра. Или через неделю. Но он найдёт. Потому что такие вещи нельзя держать в себе вечно. Они просятся наружу, как вода сквозь трещину в плотине, и рано или поздно плотина рухнет, и Тэхён знал это, и боялся, и ждал, и надеялся, что когда это случится, Чонгук будет рядом, чтобы поймать его, чтобы не дать утонуть в потоке слов, которые он так долго сдерживал. Он встал, натянул свою белую рубашку — ту самую, в которой прожил эти странные, полные перемен месяцы, — и вышел на кухню. — Доброе утро, — сказал Чонгук, обернувшись, и его улыбка была такой же тёплой, как солнечный свет за окном, и Тэхён ответил: — Доброе утро. Завтрак в то утро был каким-то особенным потому, что в воздухе висело то самое напряжение, которое появляется, когда вот-вот должно случиться что-то важное. Тэхён сидел за столом, пил свой чёрный кофе и наблюдал, как Чонгук нервно постукивает пальцами по кружке — признак волнения, который он научился распознавать ещё несколько недель назад. — Ты сегодня какой-то дерганый, — заметил Тэхён, отставляя кружку. — Я не дерганый, — ответил Чонгук, и его уши покраснели, что было верным признаком того, что он врал. — Просто... мне нужно тебе кое-что сказать. Тэхён замер. Внутри шевельнулось что-то тревожное — не страх, скорее, предчувствие, смешанное с любопытством. Он смотрел, как Чонгук сжимает кружку так, что белеют костяшки, как он опускает взгляд, будто боится встретиться с ним глазами, как его губы шевелятся, подбирая слова. — Говори, — сказал Тэхён, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Мои родители пригласили нас на Новый год, — выпалил Чонгук, и слова вылетели так быстро, будто он боялся, что если не скажет сейчас, то не скажет никогда. — Не меня, а нас. Я сказал им, что не поеду без тебя. И они сказали, что ты тоже можешь приехать, если хочешь. Тэхён смотрел на него и не знал, что ответить. Поехать к родителям Чонгука. Увидеть, где он вырос. Это было так неожиданно, так серьёзно, так похоже на следующий шаг, о котором он ещё не успел подумать. — Они знают обо мне? — спросил он, и его голос был тише, чем он хотел. — Знают, что ты мой сосед, — ответил Чонгук, и его уши стали ещё краснее. — Я сказал им, что мы друзья. Что ты помогаешь мне по хозяйству и что ты хороший. — По хозяйству? — Тэхён поднял бровь, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка, которая должна была скрыть его собственное волнение. — Ну, ты же моешь посуду, — сказал Чонгук, пряча улыбку. — И иногда готовишь. Это помощь по хозяйству. — Я не только посуду мою, — заметил Тэхён. — Я ещё и ёлку с тобой наряжал. — Это уже семейная традиция, — парировал Чонгук. Тэхён хотел что-то сказать, но Чонгук вдруг стал серьёзным. Он отодвинул свою тарелку, сцепил пальцы в замок на столе и посмотрел на Тэхёна долгим, внимательным взглядом. — Они не знают, — сказал он. — Про нас. Про то, что мы... — он запнулся, и Тэхён почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Про то, что я тебя поцеловал. И про то, что ты мне нравишься. Я не хотел говорить им по телефону. Это нужно делать вживую, если ты не против. Тэхён опустил взгляд в кружку. Чёрный кофе остыл, на его поверхности застыла тонкая, почти незаметная плёнка. Он смотрел на неё и думал о том, что не готов. Не потому, что не хотел, чтобы родители Чонгука знали, а потому, что сам ещё не знал, как это назвать. Он поцеловал Чонгука в ответ — тогда, под ёлкой, когда они запутались в мишуре и смеялись, и в том поцелуе было столько тепла, столько нежности, что у него закружилась голова. Но слова «ты мне тоже нравишься» застряли в горле и так и не вышли. Он не знал, почему. Может быть, боялся, что если скажет, то это станет реальным, а реальное всегда больно терять. — Давай не будем им ничего говорить, — сказал он, поднимая взгляд на Чонгука. Чонгук посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? Понимание? Тэхён не мог разобрать. — Хорошо, — ответил Чонгук, и его голос был спокойным, будто он этого и ожидал. — Как скажешь. Мы просто друзья, которые вместе живут и вместе наряжают ёлку. — И вместе едят яичницу, — добавил Тэхён, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — И вместе едят яичницу, — повторил Чонгук, и в его голосе появилась та самая тёплая нотка, которая делала его таким родным. Они замолчали. Тэхён допил остывший кофе, поставил кружку на стол и почувствовал, как Чонгук накрывает его руку своей — легко, почти невесомо, будто спрашивая разрешения. Тэхён не убрал руку. — А твоя сестра? — спросил он, меняя тему. — Она будет? — Приедет на Новый год, — ответил Чонгук, и его лицо посветлело. — С мужем и сыном. Мальчишке пять лет, он обожает поезда и динозавров. Будет таскать тебя за руку и показывать свои игрушки. Не пугайся. — Я не пугаюсь детей, — сказал Тэхён, хотя на самом деле он почти не общался с детьми и не знал, как себя вести. — Испугаешься, — усмехнулся Чонгук. — Он очень настойчивый, как и я. Это семейное. — Твоя сестра знает? — спросил Тэхён. — Нет, — ответил Чонгук. — Я никому не говорил. — Я поеду, — сказал он, и слова вылетели раньше, чем он успел подумать. — Правда? — Чонгук посмотрел на него с такой надеждой, что у Тэхёна защемило сердце. — Правда, — ответил Тэхён. — Но только как друг, который помогает по хозяйству. — Конечно, — сказал Чонгук, и его улыбка была такой тёплой, что Тэхён почти пожалел, что не сказал «да» на его признание. Но он не был готов. И Чонгук, кажется, понимал это. Они доели завтрак, и Чонгук убрал со стола, а Тэхён сидел и смотрел в окно, где падал снег — крупный, медленный, почти волшебный. Он думал о том, как много изменилось за эти месяцы, и как мало ему понадобилось, чтобы почувствовать себя живым. Не счастливым, нет, до счастья было ещё далеко, но хотя бы не мёртвым. — Чонгук, — позвал он, когда Чонгук вытер руки и сел напротив. — Мм? — Твоя мама... она хороший человек? — Лучший, — ответил Чонгук без колебаний. — Тогда я не боюсь, — сказал Тэхён. — И правильно, — ответил Чонгук. — Бояться нечего. Моя семья — это просто люди. Они не кусаются. Тэхён усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти домашнее, и Чонгук заметил это — заметил и улыбнулся в ответ. — Тогда собирайся, — сказал Чонгук, вставая и направляясь к своей комнате. — Поезд завтра утром. Я покажу тебе Пусан и познакомлю с семьёй. Но только как друга, — добавил он, оборачиваясь, и в его глазах блестели озорные огоньки. — Который помогает по хозяйству. — Который моет посуду, — уточнил Тэхён. — И иногда готовит, — добавил Чонгук. — И наряжает ёлку. — Это уже семейная традиция, — повторил Чонгук. Они рассмеялись, и Тэхён почувствовал, как напряжение, которое сжимало его грудь, начало отпускать. Он не знал, что ждёт их в Пусане, не знал, как отреагируют родители Чонгука, не знал, сможет ли он быть «просто другом» в доме, где всё, наверное, было пропитано любовью и теплом. Но он знал одно — Чонгук будет рядом.