Научи меня быть

Поезд отходил в восемь утра. Они приехали на вокзал за час до отправления, потому что Чонгук боялся опоздать, хотя Тэхён говорил ему, что электричка не самолёт и что двадцати минут вполне достаточно, чтобы найти свой вагон и сесть на место. Чонгук не слушал — он носился по перрону с двумя сумками, перепроверял билеты, сверял номера вагонов и что-то бормотал себе под нос про то, что «в прошлый раз он чуть не сел не в тот поезд, потому что табло сломалось, а объявляли по-английски, которого он не понимает». Тэхён шёл следом, засунув руки в карманы пальто, и улыбался, глядя на эту суету, потому что Чонгук был таким настоящим в своей вечной спешке, что невозможно было не улыбаться. Он почти забыл о том сообщении, которое пришло на телефон сегодня утром, пока Чонгук еще спал. «Даже если ты сменишь номер, я всё равно найду тебя, Тэхён. Оказывается, ты не один. И ты собрался в Пусан. Забавно. Я всегда знал, что ты любишь море. Помнишь, как мы ездили на Балтийское побережье? Ты говорил, что вода там холодная, но красивая. Ты всегда любил красивое, даже если оно причиняло боль. Жди. Я не прощаюсь». Тэхён прочитал сообщение три раза, потом удалил его и заблокировал номер. Пальцы дрожали, и он засунул телефон под подушку, чтобы не видеть экран, но внутри всё равно остался этот холодный, липкий страх, который он так старательно замораживал последний месяц. Он не сказал Чонгуку. Не потому, что не доверял, а потому, что не хотел портить эту поездку, этот день, это утро, когда они наконец-то ехали к его родителям, и Чонгук был так счастлив, что Тэхён не имел права отнимать у него это счастье. В поезде они сидели у окна. Тэхён смотрел на проплывающие мимо поля, горы, маленькие станции, где никто не выходил, и думал о том, что Хёнин, наверное, уже знает, когда они едут, и что он, может быть, даже сидит в этом же поезде, в другом вагоне, и смотрит на него, улыбаясь своей сладкой, ядовитой улыбкой. — Ты какой-то тихий, — сказал Чонгук, отрываясь от окна и поворачиваясь к нему. — Просто смотрю, — ответил Тэхён, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Красиво здесь. — Да, — согласился Чонгук, но в его глазах мелькнуло беспокойство, и Тэхён понял, что он не поверил. — Ты не волнуйся. Мои родители нормальные. Мама, конечно, будет много спрашивать, но она не со зла. Она просто такая. А папа молчит в основном, но он хороший. — Я не волнуюсь, — сказал Тэхён, и это была неправда, но он хотел, чтобы Чонгук перестал смотреть на него с этой тревогой. — Тогда почему ты такой? — спросил Чонгук, и его голос был мягким, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть то, что хотел узнать. — Какой? — Не знаю... отстранённый, что ли. Как будто ты не здесь. Тэхён посмотрел на него и подумал о том, что, наверное, он должен рассказать. Должен сказать, что Хёнин написал. Должен показать сообщение. Должен предупредить, что, возможно, за ними следят. Но не сказал, потому что он боялся — боялся, что Чонгук испугается, отменит поездку, посмотрит на него с жалостью или, что ещё хуже, с разочарованием. — Я здесь, — сказал он, накрывая руку Чонгука своей. — Просто думаю о том, как в первый раз еду к родителям... к родителям своего... — он запнулся, не знал, как назвать Чонгука. Друг? Сосед? Парень? Они не говорили об этом, не определяли, и это было и страшно, и правильно одновременно. — Своего кого? — спросил Чонгук, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Тэхён научился понимать как «я знаю, что ты хочешь сказать, но хочу услышать это от тебя». — Своего человека, — ответил Тэхён, и это было лучшее, что он мог придумать. Чонгук улыбнулся, и его улыбка была такой яркой, что Тэхён почувствовал, как его страх начинает таять, превращаясь в что-то более живое. — Твой человек, — повторил Чонгук, и это прозвучало как клятва. — Мне нравится. Он переплёл свои пальцы с пальцами Тэхёна и сжал. Тэхён сжал в ответ. Они сидели так, глядя в окно, на поля и горы, которые проплывали мимо, и Тэхён чувствовал тепло его руки, и это тепло было сильнее страха, сильнее прошлого, сильнее Хёнина, который, может быть, смотрел на них откуда-то из темноты. Родители Чонгука жили на окраине Пусана, в небольшом доме с черепичной крышей и маленьким садом, где летом, наверное, цвели розы. Когда они подъехали на такси, мать Чонгука уже стояла на крыльце, в цветастом фартуке и с тёмными волосами, собранными в пучок, и улыбалась так же, как улыбался её сын — широко, открыто, солнечно. — Ну наконец-то! — воскликнула она, когда они вышли из машины, и Тэхён увидел, как её глаза пробежались по нему, оценивая, но не осуждающе, а скорее с любопытством. — А это, наверное, тот самый Тэхён, о котором ты мне столько рассказывал. — Здравствуйте, — сказал Тэхён, чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Здравствуй, здравствуй, — она подошла к нему и обняла — крепко, по-матерински, так, как обнимают не чужих людей, а своих. — Проходи, не стой на холоде. У нас сегодня мясо, пирог с вишней и ещё кое-что, что Чонгук просил приготовить. — Я не просил, — возразил Чонгук, но мать только отмахнулась. — Просил, просил. Говорил, что Тэхён любит грибы, так что я сделала грибной суп. Надеюсь, понравится. Тэхён не помнил, когда его обнимали так — нежно, заботливо, без требований и условий. Он стоял в чужом доме, в объятиях чужой женщины, и чувствовал, как его сердце наполняется любовью. Он подумал, что, наверное, именно так выглядит семья — не по крови, а по чувству. Отец Чонгука оказался невысоким, коренастым мужчиной с сединой в волосах и добрыми, спокойными глазами. Он не стал пожимать Тэхёну руку, как делают чужие люди, а просто хлопнул его по плечу и сказал: — Ну что, парень, рассказывай, как этот балбес тебя терроризирует. — Пап, — возмутился Чонгук, но его отец только рассмеялся и ушёл помогать жене на кухню. Они сидели за большим деревянным столом, ели мясо, пили чай с мятой и говорили о всякой ерунде — о погоде, о ценах на мясо, о том, что соседский пёс опять перерыл забор. Тэхён слушал и улыбался. Чонгук сидел рядом и иногда касался его ноги под столом, и это были случайные, почти невесомые прикосновения, от которых у Тэхёна внутри всё переворачивалось, и он забывал о Хёнине, о сообщении, о том холодном, липком страхе, который преследовал его этот день. После обеда мать Чонгука сказала, что им нужно проветриться, и отправила их в маленький сад с яблонями и с качелями, которые, наверное, помнили Чонгука ещё ребёнком. — Я здесь качели сломал, — сказал Чонгук, показывая на перекладину, которая была скреплена проволокой. — Мне было десять. Мы с другом решили, что сможем перелететь через забор. Не смогли. — Ты ударился? — спросил Тэхён, садясь на качели и покачиваясь. — Ударился и порвал штаны. Мама ругалась, а папа смеялся, — ответил Чонгук, садясь рядом. — А потом они купили новые качели. Эти. И сказали, что если я их сломаю, то буду сидеть на земле. Они качались, глядя на звёзды, которые были видны так отчётливо, как в городе не бывает никогда, и Тэхён думал о том, что, наверное, это и есть то самое — дом, семья, уют, которые он искал всю жизнь и нашёл в самом неожиданном месте. — Чонгук, — сказал он, когда ветер стал холоднее. — Мм? — Чонгук повернул голову, и в его глазах отражались звёзды. — Я рад, что мы приехали. — Я тоже, — ответил Чонгук. — Мама уже спрашивала, когда ты приедешь снова. Она сказала, что ты слишком худой и что я тебя плохо кормлю. — Ты меня хорошо кормишь, — сказал Тэхён, и уголок его губ дёрнулся вверх. — Скажи это ей, — вздохнул Чонгук. — А то она вечно недовольна. Они замолчали, и Тэхён почувствовал, как его телефон завибрировал в кармане — коротко, один раз, будто кто-то проверил, на месте ли он. Он не стал доставать его, не стал смотреть, потому что знал, что там, и не хотел, чтобы этот вечер, этот сад, эти качели были испорчены. — Ты чего? — спросил Чонгук, заметив, что Тэхён напрягся. — Ничего, — ответил Тэхён, убирая руку в карман и нажимая кнопку выключения звука, чтобы телефон не вибрировал снова. — Просто холодно. — Пойдём в дом, — сказал Чонгук, вставая и протягивая ему руку. — Мама, наверное, уже чай заварила. Перед сном, когда Чонгук уже засопел на своей половине кровати — они спали в одной комнате, потому что Чонгук сказал, что «гостевая не топленая, там холодно, а здесь у меня обогреватель», хотя Тэхён подозревал, что дело было не в обогревателе. Тэхён достал телефон, открыл сообщение и прочитал его. «Пусан тебе идёт, Тэхён. Ты всегда был красивым, когда улыбался. Но помни: я видел тебя другим. Я видел тебя на коленях. Я видел твои слёзы. Я видел, как ты умолял. Этот твой новый друг — он не знает настоящего тебя, а я знаю. И я не прощу. Ты моя вещь, Тэхён. Вещи не уходят от хозяина. Я приду за тобой. Неважно, сколько времени пройдёт. Неважно, куда ты спрячешься. Ты мой. Всегда был моим. Всегда будешь». Он удалил сообщение, заблокировал ещё один номер и положил телефон на тумбочку экраном вниз. Пальцы дрожали. Внутри всё сжималось от страха — глухого, тягучего, который оседал в груди тяжёлым камнем и не давал дышать полной грудью. Хёнин был где-то рядом, и Тэхён чувствовал это каждой клеткой своего тела, даже здесь, в чужом доме, в тёплой постели, рядом с Чонгуком, который спал и даже во сне улыбался. Он повернулся на бок, глядя на лицо Чонгука — спокойное, расслабленное, такое уязвимое во сне. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, ресницы длинные, тёмные, отбрасывают тени на щёки. Тэхён смотрел на него и думал о том, что, наверное, он должен рассказать. Он протянул руку и осторожно, боясь разбудить, коснулся пальцами щеки Чонгука. Кожа была тёплой, гладкой, и Тэхён почувствовал, как его сердце сжимается от нежности и отчаяния одновременно. «Я не позволю ему тебя тронуть, — подумал он. — Я лучше уйду сам, чем он коснётся тебя». Чонгук заворочался во сне, и его рука легла на плечо Тэхёна. Тэхён почувствовал, как его дыхание выравнивается, как страх отпускает, как мир перестаёт быть враждебным. Он закрыл глаза и заснул под тихое, ровное дыхание человека, который спал рядом и даже во сне защищал его от всего, что могло причинить боль. Утром они пили чай на кухне, и мать Чонгука кормила их блинчиками с творогом, которые пахли ванилью и детством, и рассказывала о том, что сегодня должна приехать сестра Чонгука с мужем и дочкой. — Дэймон уже спрашивал, когда приедет дядя Чонгук, — сказала мать, улыбаясь. — Он ему рисунок нарисовал. Сам. Кривой, конечно, но очень милый. — Он умеет? — удивился Чонгук. — Он умеет всё, что хочет, — ответила мать с гордостью. — Весь в тебя. Тэхён слушал этот разговор и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он никогда не был в такой семье — где говорят о пустяках, где ждут приезда сестры с ребёнком, где пекут блинчики по утрам и смеются над кривыми варежками. В его семье было по-другому — тихо, пусто, одиноко после смерти матери и бабушки. Он почти забыл, как это звучит. Сестра Чонгука приехала после обеда. Она была похожа на брата — такие же тёплые глаза, такая же широкая улыбка, только волосы светлее и кудрявые, и она говорила громче, чем Чонгук, и жестикулировала так, будто рассказывала не историю, а показывала театральное представление. Вечером они снова сидели за большим столом — уже все вместе. Мать Чонгука подала утку с яблоками. Тэхён ел и чувствовал, как его страх постепенно отпускает, тает под этими голосами, под этими улыбками. Сестра Чонгука — Миён — сидела напротив и рассказывала о том, как её сын Дэймон неделю назад разбил вазу, которую им подарили на свадьбу, и как муж пытался склеить осколки, но получилось криво, и теперь ваза стоит в углу и напоминает им о том, что дети — это радость, но иногда радость бьёт посуду. — Дэймон, покажи дяде Чонгуку, что ты нарисовал, — сказала Миён, и мальчик лет пяти, с такими же, как у Чонгука, тёплыми глазами и вихрастыми волосами, вылез из-за стола и подбежал к дяде с рисунком в руках. — Дядя Чонгук, смотри! Это ты! — закричал Дэймон, тыча пальцем в нарисованный кривой карандашный портрет, на котором угадывались большие глаза и широкая улыбка. — А это твой друг! — добавил он, показывая на вторую фигуру, которая была чуть выше первой и почему-то зелёного цвета. — Почему я зелёный? — Потому что ты любишь зелёный чай, — серьёзно ответил Дэймон на корейском с лёгким акцентом. — Мама сказала, что ты пьёшь зелёный чай, а я рисую людей цветом того, что они любят. — А дядя Чонгук любит яичницу, — догадался Тэхён, глядя на жёлто-оранжевые разводы на портрете Чонгука. — Да! — обрадовался Дэймон. — Ты очень умный! Муж Миён — Джун, высокий мужчина с мягкой улыбкой и тёмными, как у всех в этой семье, глазами, — сидел рядом и смотрел на сына с такой любовью, что Тэхён почувствовал, как у него щемит в груди. — Он каждый день спрашивает, когда мы поедем к дяде Чонгуку, — сказал Джун, и его корейский был чуть медленнее, чем у остальных, но очень правильный. — Я говорю: «Дядя Чонгук работает». А он говорит: «Дядя Чонгук должен отдыхать». Так что мы приехали. — Дядя Чонгук должен отдыхать! — подтвердил Дэймон, кивая. Чонгук рассмеялся и подхватил Дэймона на руки и мальчик завизжал от восторга. Тэхён с улыькой смотрел на эту картину — на Чонгука, который кружит племянника, на улыбающихся родителей, на сестру, которая держит мужа за руку. Миён рассказывала о жизни в Лос-Анджелесе — о том, как Дэймон ходит в корейскую школу по выходным, чтобы не забывать язык, как Джун учит его играть в бейсбол, и как они скучают по корейской еде, потому что в американских магазинах не найти хорошего кимчи. — Я им посылаю, — сказала мать Чонгука с гордостью. — Раз в месяц — банку кимчи и домашнее печенье. Они там без меня пропадут. — Пропадём, — согласился Джун с улыбкой. — Без вашего печенья Дэймон отказывается завтракать. — Потому что американское печенье невкусное, — заявил Дэймон, и все засмеялись. Тэхён слушал этот разговор и чувствовал, как приобретает новую семью. После ужина, когда все разошлись — сестра с мужем уложили Дэймона спать, родители ушли на кухню мыть посуду, а Чонгук остался в гостиной смотреть какой-то старый фильм, — Тэхён вышел на крыльцо. Ночь была холодной, ясной, звёзды висели низко, почти касаясь крыш. Он стоял, сжимая в руке телефон, и смотрел в темноту, и думал о том, что Хёнин, наверное, смотрит на него откуда-то из этой темноты. Улыбается и ждёт. — Ты замёрзнешь, — раздался голос Чонгука за спиной. Тэхён обернулся. Чонгук стоял в дверях, в своей домашней кофте, с шарфом в руках. — Я принёс тебе шарф, — сказал он, подходя ближе и наматывая шарф на шею Тэхёна. — Мама сказала, что если ты заболеешь, она меня убьёт. — Она тебя убьёт? — спросил Тэхён, чувствуя, как уголок его губ дёргается вверх. — Она меня убьёт, — подтвердил Чонгук, завязывая шарф узлом. — И закопает в саду под яблоней. — Жестоко. — Она любит тебя больше, чем меня, — вздохнул Чонгук. — Уже. Они стояли на крыльце, глядя на звёзды, и Тэхён чувствовал тепло шарфа и тепло тела Чонгука, стоящего рядом, и ему казалось, что этот момент может длиться вечно, если бы не Хёнин. — Чонгук, — сказал он. — Мм? — Ты... ты бы хотел узнать обо мне всё? Даже то, что я пытаюсь забыть? Чонгук повернулся к нему, и в его глазах была та самая теплота, которая согревала Тэхёна в самые холодные ночи. — Я хочу знать тебя, — сказал он. — Настоящего. Со всем, что было. Но только если ты захочешь рассказать. Я не буду лезть. Не буду спрашивать. Просто знай, что я всегда готов тебя выслушать. Тэхён смотрел на него, и ему хотелось плакать — от любви, от страха, от того, что он не может быть таким смелым и открытым. — Я расскажу, — сказал он. — Когда-нибудь. Не сейчас. — Я подожду, — ответил Чонгук. Он взял Тэхёна за руку, и они пошли в дом. На следующее утро Чонгук разбудил Тэхёна раньше обычного — не затем, чтобы куда-то спешить, а просто потому, что обещал море, и он хотел показать его Тэхёну, пока город ещё спал и берег был пустым. — Вставай, — сказал он, садясь на край кровати и поглаживая Тэхёна по плечу. — Я хочу тебе кое-что показать. Тэхён открыл глаза и увидел лицо Чонгука освещённое мягким утренним светом, который просачивался сквозь шторы. Он улыбнулся и Чонгук замер на секунду, глядя на него, а потом наклонился и поцеловал его в лоб. — Одевайся теплее, — сказал он, вставая. — На улице холодно. Они вышли из дома, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом. Чонгук вёл Тэхёна за руку по узким улочкам Пусана, мимо спящих домов и закрытых магазинов, и Тэхён смотрел на их переплетённые пальцы и думал о том, что, наверное, это и есть то самое — просто идти рядом с человеком, которого ты любишь, и не бояться, что кто-то увидит, не бояться, что кто-то осудит, не бояться, что завтра этого не будет. Они вышли к набережной и Тэхён замер. Море было спокойным — не бурным, не штормовым, а тихим, почти зеркальным. Оно отражало небо, которое было ещё розовым от восходящего солнца. Волны лениво накатывали на берег, оставляя на песке белую пену, и этот звук — мерный, успокаивающий — был единственным, что нарушало тишину. — Красиво, — сказал Тэхён. Это слово было слишком слабым для того, что он чувствовал. — Я знал, что тебе понравится, — ответил Чонгук, и в его голосе слышалась гордость, будто это он создал это море, этот рассвет, этот ветер, который трепал их волосы. — В детстве я часто приходил сюда с папой. Мы смотрели на корабли и мечтали о путешествиях. Он говорил, что однажды мы объедем весь мир. Не объехали, но я всё равно люблю это место. Он снял куртку, расстелил её на холодном песке и сел, похлопав по месту рядом с собой. Тэхён сел. Чонгук тут же притянул его к себе, обняв за плечи. Тэхён почувствовал, как его тело расслабляется, как уходит напряжение. — Знаешь, — сказал Чонгук, глядя на горизонт, — я часто представлял, как приведу сюда того, кого полюблю. Думал, что буду говорить красивые слова, смотреть в глаза, держать за руку, а сейчас просто сижу и молчу, и мне кажется, что это правильно. Потому что слова иногда мешают. А тут и так всё понятно. Тэхён повернул голову и посмотрел на него — на его профиль, освещённый первыми лучами солнца, на чуть приоткрытые губы, на глаза, которые смотрели на море, но видели, наверное, что-то другое — их будущее, их дом, их жизнь. — И что тебе понятно? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что я люблю тебя, — ответил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Что хочу быть с тобой. Что всё остальное — ерунда. Тэхён почувствовал, как его сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, громче, почти болезненно. Он хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле, потому что они были слишком большими, слишком важными, слишком похожими на те, которые он когда-то говорил Хёнину, и Хёнин их не слышал, или слышал, но не придал значения, или придал, но потом забыл, как забывают о том, что не имеет цены. Чонгук улыбнулся и Тэхён почувствовал, как его глаза наполняются слезами. — Не плачь, я все понимаю — сказал Чонгук, вытирая его щёку пальцами. — Сегодня хороший день. Море, солнце, мы. Не надо плакать. — Это от счастья, — ответил Тэхён, и это было правдой. Они сидели на песке, обнявшись, и смотрели, как солнце поднимается над морем, окрашивая воду в золотой и розовый цвета, и Тэхён думал о том, что, наверное, это и есть тот самый момент, ради которого стоит жить. — Чонгук, — сказал он, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть воздух. — Мм? — Чонгук повернул голову, и в его глазах отражались блики воды. — Спасибо, что привёл меня сюда. — Не за что, — ответил Чонгук. — Это место теперь и твоё тоже. Он поцеловал его — нежно, медленно, будто пробуя на вкус. Тэхён закрыл глаза и почувствовал, как его сердце замирает, а потом бьётся с новой силой. Ему показалось, что время остановилось, и они будут сидеть здесь вечно, на этом холодном песке, под этим тёплым солнцем, и никто не сможет их разлучить. Но время не остановилось. И телефон в кармане снова завибрировал. Они вернулись домой к завтраку. Тэхён чувствовал себя почти счастливым — море, рассвет, поцелуй, Чонгук рядом. Почти. Потому что вибрация телефона в кармане напоминала о себе, и он знал, что это Хёнин, и не хотел смотреть, но не мог. Он ушёл в туалет, закрыл дверь, достал телефон. Новое сообщение. Снова незнакомый номер. Он открыл его, и слова ударили по глазам, как пощёчина. «Чон Чонгук, 1997 года рождения, дизайнер интерьеров, студия «2J. Интерьеры» в районе Хондэ. Его родителей зовут Чон Минхо и Ли Сукджа. У него есть сестра Миён, которая живёт в Америке с мужем Джун Хо и сыном Дэймоном. У него нет кредитов, нет судимостей, нет тёмного прошлого. Он чист. Как тебе такой подарок, Тэхён? Я знаю о нём всё. И если ты не вернёшься, я расскажу ему о тебе. Всё. Что ты делал в Берлине. Кем ты был. Чем ты платил за мою любовь. Ты думал, что сможешь спрятаться? От меня не прячутся. Я даю тебе неделю. Неделю, Тэхён. Потом я приду. Выбирай. Ты или он». Тэхён прочитал сообщение один раз, потом второй, потом третий. Пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживал телефон. Внутри всё кричало — от страха, от отчаяния, от бессилия. Хёнин знал. Хёнин знал всё. И он не врал — он мог рассказать. Он мог разрушить жизнь Чонгука одним письмом, одним звонком, одним визитом к его родителям. Тэхён прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Дышать было трудно. Воздух застревал в горле, не доходя до лёгких. «Неделя, — подумал он. — У меня есть неделя, чтобы решить. Уйти самому или ждать, пока он всё разрушит». Он сунул телефон в карман, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало — бледный, с красными глазами, с трясущимися губами. «Ты не должен был влюбляться в меня, — подумал он, глядя на своё отражение. — Ты не должен был верить. Ты не должен был спасать меня. Теперь я должен спасти тебя. Даже если для этого придётся уйти». Он вышел из туалета и улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не значила, которая прятала страх и боль. — Всё в порядке? — спросил Чонгук, нарезая хлеб на кухне. — Да, — ответил Тэхён. — Всё в порядке. Он сел за стол, взял кружку с чёрным кофе и сделал глоток. Кофе был горьким, и это было хорошо — горечь напоминала ему, что он ещё жив, что он ещё может чувствовать, что он ещё может выбирать. «Я выберу тебя, — подумал он, глядя на Чонгука, который улыбался и рассказывал что-то матери про море. — Всегда буду выбирать тебя. Даже если для этого придётся исчезнуть». Он не знал, как это сделает. Не знал, хватит ли у него сил. Но знал одно — он скорее умрёт, чем позволит Хёнину причинить боль Чонгуку. Вечером, когда все собрались за столом, Дэймон показывал свои новые рисунки, Миён спорила с мужем о том, какое вино лучше подать к утке. Мать Чонгука смеялась, а отец Чонгука поддакивал Миён. Тэхён смотрел на эту картину и впитывал её в себя, как губка, запоминая каждую деталь, каждое слово, каждую улыбку. Потому что он не знал, увидит ли это всё ещё раз. Чонгук сидел рядом. Их пальцы были сплетены. Тэхёну казалось, что он никогда не сможет отпустить их. Но он знал, что придётся.