Разбитое сердце

      Чёрные цепи впиваются в запястья до крови. Люк висит в темноте, ледяная вода повсюду, невозможно сделать ни вдоха, и в груди разливается жжение, постепенно превращаясь в боль. Кромешная тьма, единственный слабый свет исходит от него самого, от пронизывающих тело вен, заполненных золотом. Люк задыхается и почти готов проглотить черноту, только чтобы наконец перестать чувствовать вовсе.       И в этот самый момент, не раньше и не позже, горячие ладони обнимают его. Открывая глаза, Люк окунается в золото чужого взгляда. Внимательного, ищущего и неожиданно поражающего вспыхнувшим облегчением взгляда.       От того, кто так обнимает, от этого золотоглазого мальчишки тоже исходит свет. На миг даже кажется, что он и есть свет, но скорее всего это угасающий разум порождает иллюзии, а в незнакомце всего лишь сияет его собственная форте. Золотая форте, такая же золотая, как кровь Люка. Единственный цвет, что ему доступен, кроме черноты.       Мальчишка — нет, неверно звать его так, просто в это слово вцепилось мутнеющее сознание, — юноша обнимает Люка крепче, но теперь одной рукой, в другой же золотом вспыхивает клинок. Лезвие легко рассекает чёрные цепи, и они, прежде казавшиеся живыми из-за напитавшей их силы, рассеиваются во тьме, что их и породила. Юноша же тянет, выталкивает Люка к свету, заставляет его подняться над водой как раз в тот момент, когда невыносимая боль в лёгких вынуждает его сделать судорожный вдох.                     Судорожный вдох в тишине спальни кажется всхлипом. Проснувшись, Люк сразу же садится на постели и прижимает к груди ладонь. Во сне боль жила в лёгких, наяву она заполняет сердце, лечения от этой болезни нет, и Люк только впивается ногтями в собственную кожу, будто бы если вырвать сердце прямо сейчас, оно станет беспокоить меньше.       Ровер не снился ему уже очень давно. Возможно, последние пять или даже семь лет. Не снилась ни чёрная тьма воды, одинаковая вверху и внизу, ни тускнеющий свет собственной крови под белой кожей, ни цепи, впивающиеся так, что густые и плотные капли, становясь сферами, плавно опускаются, пока чернота не поглощает их бледное сияние.       Не снилось то, как Ровер приходит на помощь и обнимает бережно, крепко и надёжно.       Но пусть сны не приходили, сердце продолжало ныть, ныть, ныть, терзаемое тоской.       Люк поднимается с постели, идёт на кухню и наливает себе воды. В Академии всё спокойно, настолько спокойно, что можно создать мир, полный рутины, работы и встреч. Можно, выискивая тех, кто жаждет этот покой разрушить, возвращаться к себе в одно и то же время, ложиться спать и просыпаться в один и тот же час. Когда-то Люк думал, что такого в искажённом бедствием мире не может быть, но Ровер привёл его в это место…       Привёл… и оставил.       Иногда Люк с горькой улыбкой сравнивает себя с котом, которого на время зимы приютили горячие и ласковые руки. Приютили, заставили поверить себе, а потом исчезли. И пусть новый дом лучше прежнего, но жажда, чтобы руки снова гладили, прикасались и оберегали, слишком сильна.       Жажда.       Люк залпом выпивает полстакана воды, от того, насколько она холодна, сводит челюсть, воспоминания о сне становятся ярче и больнее, но на короткое мгновение, может, на одно движение ресниц или одно биение сердца Люк видит перед собой лицо Ровера. От этого не легче, но он не облегчения ищет, а проверяет себя.       Больше всего в этом искажённом мире он боится не смерти, а забыть эти золотые глаза.                     Утром Люк улыбается всем, как и прежде, здоровается со студентами, проверяет своё расписание. Ничего необычного, совсем ничего, день не предвещает никаких странностей, но, к сожалению, оказывается слишком размеренным, чтобы перестать думать о сне. В какой-то момент Люк понимает, что терзает себя образами черноты и переливчатого золота, всматриваясь в строчки коротких новостей.       Он едва ли понимает, о чём в них говорится, когда слышит окликающий голос одной из студенток. Он оборачивается, и требуются все силы, всё спокойствие и весь профессионализм, чтобы удержать себя в руках.       Ровер стоит рядом с Линей, молча глядя на него, но в золотом взгляде как будто ничего нет. Ни старой тоски, ни узнавания, ничего такого. Удивительно, но Ровер совсем не изменился, он совершенно такой же, будто не повзрослел ни капли. Но Люк и тут одёргивает себя — разве он не знает, что Ровер… не из этого мира. Возможно, время никогда не посмеет наложить на него свою печать.       Люк приветствует его так, точно Ровер на самом деле не исчезал так надолго, однако знакомый голос отвечает ему холодно и осторожно. И золотые глаза не улыбаются, они всматриваются… с непониманием.       Люк ловит себя на желании схватить за плечи и встряхнуть… Но только мягко кивает.       Ровер… не помнит его.                     Ровер не помнит. А Люк просыпается среди ночи снова от собственного крика. Во сне были цепи и тьма, всё тот же кошмар, вот только Ровер не пришёл за ним и не вытащил из воды. Люк знал, что чернота раздавит его, поглотит золото его крови, сотрёт его, и никто не станет его спасать.       Ночь действительно темна, но совсем ничем ему не угрожает.       Люк поднимается, бездумно приходит на кухню и начинает готовить. Странно, но ему это действительно нравится, быть может, потому, что процесс требует сосредоточенности, а сконцентрировавшись на том, чтобы какие-нибудь вафли не превратились в угли, не успеваешь подумать, как тоскуешь по кому-то конкретному. Впрочем, это не точно.       Ровер любил его вафли. Когда они просыпались рядом, вафли оказывались подходящим завтраком — а ещё возможностью немногим дольше остаться только вдвоём.       Тогда Люк не разгадал его до конца, каждый раз, когда казалось, что он подошёл очень близко, Ровер неожиданно отстранялся. И вот… однажды ушёл.       Да, он нужен был там, он необходим был не только Лахай-Рою, но…       Ноздри щекочет аромат подгорающих вафель. Люк ругает себя, что отвлёкся, бросает готовку и потом долго стоит на пороге спальни, точно сон затаился под смятым одеялом и готов напасть на него, если приблизиться.       — Почему я не могу тебя забыть? — спрашивает Люк у темноты, хотя, конечно, имеет в виду совсем не её. — Почему ты меня не помнишь? Что произошло? Что с тобой случилось и… ты ли это? Может, я просто наконец-то сошёл с ума?..       Усмехнувшись, Люк всё-таки возвращается в постель. Скоро начнётся новый день, а это новые заботы, встречи со студентами, множество мелких и крупных проблем и задач. Если нырнуть в работу, сердце не станет болеть так отчаянно.       Наверное. Несмотря на то, насколько хорошим врачом был Люк, он так и не разобрался, что делать с болезнью разбитого сердца.