Мой морепродукт

      — Опять плывёшь к своей селёдке? — голос Морского Владыки, глубокий и грозный, рокотом прокатился по пещере Ёсана, словно штормовые волны, вырывая его из туманной задумчивости.       Слова эхом отразились от стен, заставив сердце Ёсана сжаться, и он замер, не доплыв до выхода всего несколько метров, почувствовав, как холод пробежал по спине.       — Тебе следует перестать плыть у него на поводу. — продолжил Владыка жёстким голосом, пытаясь вразумить своего сына. — Ты уже взрослый, и…       Ёсан почувствовал, как внутри него что-то ломается. Он не мог не слышать упрёк в словах Морского Владыки. Это было так больно, ведь из его груди пытались выдернуть что-то важное.       — Именно, что взрослый, — шёпотом огрызнулся Ёсан, сдерживая бурю эмоций внутри себя и всё-таки выскользнул из своих покоев, направляясь в самое безопасное место в океане — на их коралловый риф.       Слова Владыки, словно острые шипы морского ежа, впивались в душу, оставляя кровоточащие раны.

      «Селёдка»…

      Так он называл его единственную, настоящую любовь — нежный, робкий взгляд, ласковое прикосновение хвоста, неповторимая мелодия, которую он пел Ёсану в тёмных глубинах, мелодия, полная нежности и любви.       Мелодия, которая была только для него, для одного Ёсана.       Как мог Отец, Владыка Морей, Повелитель Глубин, тот, кто должен был защищать и понимать его, унизить то, что было самым сокровенным и важным в жизни собственного сына? Это была не просто минутная слабость, это была любовь — чистая, искренняя и нежная. Любовь, что дарила ему дополнительную пару плавников, позволяла видеть мир в ярких красках, даже в самых тёмных глубинах.       Как мог Владыка, Повелитель Морей, который видел всё, не заметить этой любви?       Как мог Отец не видеть этой чистоты, этой искренности в глазах своего ребёнка, когда Ёсан впервые предстал перед ним, пойманный с поличным?       Как мог не заметить, как голос Ёсана дрожал от волнения, а слова, полные страсти, источали чистейшую искренность, пока тот признавался в своих чувствах, что впервые в своей жизни испытал к Сирене.       И даже все слова, сказанные тогда в зале, не заставили сердце Владыки дрогнуть — последовал лишь приказ разорвать всякие отношения с этим существом, пока слёзы сына растворялись в водах родного дома.       Сердце Ёсана разрывалось от непонимания и отчаяния.       Даже Феликс, родной брат, Наследный Принц их подводного царства, тихонько приплыл в тот вечер в пещеру Ёсана и, улыбнувшись, переплёл с ним свои щупальца, позволяя родному человеку лить слёзы столько, сколько он захочет.       — Я и не думал, что мой брат такой храбрый! — Феликс всегда был добр и, даже несмотря на то, что должен принять традиции их семьи, полностью поддерживал связь Ёсана с его маленькой сиреной, в то время как от своей большой любви отказался. — Я тобой горжусь, Ёсан.       Ёсану хотелось, чтобы и Отец им гордился.

      «Я тобой горжусь»

      Эти слова были якорем, который удерживал его от полного погружения в пучину безысходности. Казалось, будущее Ёсана должно быть проще, легче, на нем не лежал груз наследника, ему не приходилось сталкиваться с суровым взглядом отца. Однако, именно его любовь к существу, которое общество считало недостойным, сделала его изгоем в глазах отца. Его сердце разрывалось от боли, когда он видел презрение в глазах близких, когда слышал шепоты за спиной.       Ёсан стал разочарованием.       Стал позором.       И теперь, по воле Владыки, ему предстояло разорвать все, что связывало его с Уёном — с его единственным источником света в этом мраке. Уён был для него всем: его радостью, его смыслом, его любовью.       И даже если он всё ещё не признался в этом самой сирене, он признался перед всей семьёй и признался самому себе в этом ещё пять лет назад, в день их первой встречи.       Пробираясь через толщу воды, Ёсан пытался расставить все мысли в своей голове по полочкам, однако сердце всё равно перетягивало всё внимание на себя, шепча о том, что ему не стоит поступать как брат.       Он стоял на пороге выбора, который разрывал его сердце на части. Как он может отсечь часть себя, часть своей души, что стала ему ближе и дороже всех королевских дворцов и титулов?       Приказ отца эхом отдавался в его сознании, становясь всё громче и невыносимее с каждой милей его пути. Ёсан знал, что если ослушается, то потеряет всё: и свою любовь, и свою жизнь. Но как можно предать свою душу ради чужих амбиций?       Он нёсся сквозь тёмные воды, гонимый шквалом эмоций. Волны, раньше казавшиеся ему ласковыми объятиями, теперь бились о его тело со всей присущей водной стихии яростью. Каждая новая волна, каждый новый удар был его криком, его болью, его отчаянием. Ему вторили рыбы, мелькая вокруг, словно отголоски его боли, их безмолвные движения лишь подчеркивали его одиночество и упрекали в его выборе.       Где-то в глубине души, среди обломков разбитых «Надежд», тлела вера в то, что любовь не может быть грехом и что существа, подобные Уёну, тоже несут в себе свет. Эта хрупкая мысль боролась с ледяным дыханием страха и отчаяния, внушаемого Отцом.       Ему хотелось кричать, но голос застревал в горле.       Хотелось бороться, но сил на борьбу уже не было.       Отец хотел, чтобы Ёсан поверил в то, что Уён зачаровал его своим голосом, своим пением. Очаровал своей мнимой красотой, чтобы впоследствии заманить Ёсана в свои сети и обрести на гибель. Повелитель морей говорил ужасные вещи в адрес Уёна, пытаясь вбить в зелёную голову Ёсана, что тот был соблазнён сиреной, заманившей его в свои порочные сети.       Но несмотря на все предупреждения и угрозы, Ёсан был готов без остатка отдаться этому голосу. Он был готов забыть обо всех предостережениях и плыть за Уёном куда угодно, даже если это означало гибель.       Слова отца падали как тяжелые камни в безмолвную гладь воды, расходясь ледяными кругами боли в груди Ёсана. Каждое «он тебя обманул», каждое «он соблазнил уже тысячу, и ты не будешь последним» пронзало острее кинжала, но даже эти обвинения не заставили его сомневаться в чистоте собственных чувств.       Как можно назвать обманом то, что заставляет сердце биться так отчаянно, что кажется — оно вот-вот вырвется из груди?       Когда утром Отец величественно вплыл в покои сына, Ёсан, застигнутый врасплох этим внезапным вторжением, почувствовал, как его сердце сжалось от тревоги, ведь после их бурного обсуждения неделю назад, этот момент явно не сулил ничего хорошего. Отец, грозный Повелитель Морей, не терпел никаких проявлений слабости или чувств, которые могли бы отвлечь его сына от долга. В попытке утихомирить чувства Ёсана, Морской Владыка велел запереть его в собственной комнате, и сейчас, стоя посреди пещеры, призывал того отбросить всякие мысли о Чон Уёне.       Ёсан, смотря в темные и суровые, словно штормовые волны, глаза Повелителя Морей, чувствовал, как внутри него разгорается тихий, но яростный протест. Он знал: то, что он испытывает к Уёну, — это не слепое подчинение чужой воле, а свет, разрывающий тьму его одиночества. Его душа, наполненная мечтами о возлюбленном, взбунтовалась против жестоких приказов Отца. Он хотел кричать, спорить, доказать, что любовь — это не слабость. Но он знал, что никакие слова не найдут отклика в сердце Отца, что любое сопротивление будет безжалостно подавлено, поэтому не придумал ничего лучше, чем сбежать из собственного дома, найти Уёна и признаться ему в своих чувствах, где, зависимо от ответа сирены, примет окончательное решение относительно своего будущего.       И относительно своего сердца.       Он помнил момент, как голос Уёна впервые коснулся его слуха — словно ледяной порыв ветра в самый жаркий день. Это не было колдовством или песней. Это был самый нелепый комментарий, который он когда-либо слышал в свой адрес.       — Ой, водоросля… — раздался насмешливый голос сверху, когда Ёсан, поджимая под себя небольшие чёрные щупальца, пытался сгруппироваться среди кораллового рифа, словно маленький комочек в бескрайнем океане.       Ему тогда едва исполнилось шестнадцать, и его щупальца только-только приняли окончательный цвет.       Чёрный.             Не благородный.                   Простой и порочный.       И тогда, спустя всего несколько месяцев, Отец объявил его младшего брата Феликса следующим в очереди на престол, приказав Ёсану не мешаться и во всём помогать брату, которого сам юный Кан любил безмерно, и сам был всеми щупальцами за то, чтобы именно он стал будущим Владыкой Морей. Однако Феликс стал чаще пропадать на занятиях, и Ёсан чувствовал себя бесконечно одиноким в собственном доме, уплывая с каждым днём всё дальше и дальше от дома, пока однажды не наткнулся на это место. Этот риф стал для него спасением, местом, где он мог найти покой и уединение.       Но даже здесь, среди красоты и безмятежности, его покой умудрился кто-то нарушить.       Видимо, кто-то совершенно страх потерял.

      «Водоросля»

      Ёсан провёл ладонью, облачённой в чёрную материю, по своим зелёным волосам, словно пытаясь унять волнение, и поднял растерянный взгляд, полный смеси смущения и любопытства, вверх, где столкнулся с глубокими, как океан, глазами сирены, что, по ощущениям, была не сильно старше него.       Он был настолько ошеломлён красотой, что потерял дар речи. Его мысли путались, а слова, которые он так хотел произнести, застряли где-то в горле, не находя выхода, и этот момент Ёсан понял, что никогда раньше не испытывал ничего подобного.       Этот юноша был опасен для сердца Ёсана.       Не потому, что он был сиреной, а потому, что Ёсан влюбился в него с первого взгляда, и ему не нужна была магия соблазнения и прочие фокусы, чтобы притягивать к себе; достаточно было этой пугающей тишины, скрытой в тихих нотах, что сирена посвящала Ёсану.       В нотах, которые разбивали мир на куски и собирали заново, но уже вокруг Уёна.       Отец видел лишь неминуемую гибель в выборе своего сына, но Ёсан видел спасение.       Если этот путь и вел в бездну, Ёсан был готов утонуть в ней, лишь бы не возвращаться в ту пустоту, от которой он избавился благодаря сирене.       Добравшись до рифа, Ёсан первым делом начал искать глазами своего возлюбленного. Прошло почти пять лет с их первой встречи, и это до сих пор было их местом, которое никто не мог отнять.       Феликс уже давно несёт на своих плечах все тяготы подводного мира, будучи Наследным Принцем, и Ёсан как никто другой знает, что все эти обязанности давят на брата, словно тяжёлые камни, брошенные с пирса. Феликс научился скрывать свои настоящие чувства, слишком далекие от ожиданий Отца.       А Ёсан… отстранённый, забытый, презираемый в собственном доме. Каждое слово Отца с того дня, когда ему донесли о том, что Ёсана видели в компании сирены, ранит, как острые кораллы, впивающиеся в плоть.       И какие бы приказы не отдавал Морской Владыка, больнее всего Ёсану было от осознания, что он так и не признался в своих чувствах тому, кому посвятил своё сердце.       Его любовь остаётся невысказанной, словно утонувшая жемчужина, скрытая в глубинах океана.       Оглядевшись по сторонам, Ёсан понял, что находится один. Подплыв к большому, величественному рифу, Кан замер, чувствуя, как его щупальца дрожат от напряжения. Воспоминания о прошлом нахлынули на него, как волна, и он закрыл глаза, пытаясь снова ощутить себя крошечным и незаметным.

      Снова.

      — Мой маленький осьминожек, — мелодичный голос, доносящийся сверху, заставил Ёсана вздрогнуть и стремительно поднять голову.       Над ним, подобно золотистому шелку, извивался прекрасный хвост сирены.       — Уже не водоросля? — ухмыльнулся Ёсан, краснея от радости встречи с возлюбленным.       — Уже пять лет как нет, Ёсан-и, — мурлыкнул Уён, нарезая красивые круги вокруг. — Какая ты водоросля, ты ведь мой морепродукт.       На такой комментарий Ёсан густо покраснел, а Уён разрезал водную толщу своим звонким смехом.       Увидеть Уёна после стольких дней разлуки было как внезапно вынырнуть из глубокого, тёмного океана на яркий солнечный свет. Золотистый хвост сирены, играющий солнечными бликами, был самым прекрасным зрелищем, которое Ёсан когда-либо видел.       «Мой морепродукт», — прошептал его внутренний голос, и эти слова прозвучали как самый нежный и трогательный комплимент.       Прозвище было странным, но в то же время мягким и нежным, согревающим Ёсана изнутри, как никогда раньше. Уён с такой лёгкостью умел заставить Ёсана чувствовать себя любимым и желанным, отчего Ёсан всегда переживал, что неверно понимает всю доброту, дарованную в его адрес.

      «Он соблазнил уже тысячу, и ты не будешь последним».

      Ёсан улыбнулся своей самой искренней улыбкой, прогоняя из головы грубые слова Отца, потому что верил Уёну.       Уён не поступил бы так с хрупким сердцем Кан Ёсана.       И даже тогда, узнав, что неуклюжий осьминожек, что прятался в коралловом рифе, сам Кан Ёсан, сын их правителя, Уён поймал самый настоящий ужас, представляя себе картины, как его отправляют в суп без права на последнее слово. Но это знание не отстранило сирену от Ёсана, и Уён продолжал искать встречи с ним.       От этого факта Кан чувствовал, как нежность к сирене растёт с каждой секундой, и это было не просто влечением, вызванным намеренным соблазнением, как считал его Отец, а глубокая, всеобъемлющая любовь, которая заставляла сердце трепетать.       Ёсан просто хотел провести вечность рядом с Уёном, чувствуя тепло прикосновений, слыша мелодичный голос, видя его сияющие глаза.       Уён, словно почувствовав его мысли, замедлил свои движения вокруг и осторожно приблизился, нежно побуждая щупальца Ёсана оторваться от поверхности рифа. Он скользнул вокруг Ёсана, невесомо окутывая его, как мягкое одеяло, даруя ощущение покоя и безопасности.       Уён провёл пальцами по щеке Ёсана, и это прикосновение было настолько нежным, что казалось, будто сама морская пена, играющая на прибрежных волнах, оставила на его коже свой ласковый след.       — Ты мой, Ёсан-и, — шёпот, в котором звучала такая безграничная любовь, что Ёсан почувствовал, как его собственное сердце забыло, как правильно функционировать.       Каждое прикосновение Уёна зажигало в душе Ёсана целую вселенную нежности. Его руки, словно ласкающие волны, нежно скользили по гладкой коже Ёсана, вызывая трепет и сладостное томление. Ёсан мог бы вечно утопать в этом ласковом объятии, забыв обо всем на свете, лишь бы быть рядом с ним.       Лишь бы чувствовать себя любимым, даже несмотря на приказ отца порвать все связи с сиреной.       Ёсан осторожно подплыл чуть ближе к Уёну, ощущая каждой щупальцей тепло его небольшого тела, ощущая его тяжёлое дыхание близ своей шеи, пока сам Чон осторожно касался кончиками пальцев раскрытой ладони в чёрной перчатке.       Сын Владыки Морей был дома, в объятиях своего любимого, там, где страх и сомнения растворялись, уступая место абсолютной вере и нежности.       И Ёсан ему верил.       Верил до самой последней капли воды в этом мире, и поэтому решился на последний, отчаянный шаг, который положил бы конец его мучениям.       И разбил бы себе сердце после отказал сирены.       — Я люблю тебя, Уён, — эти слова вырвались из уст тихо, почти шепотом, словно Ёсан боялся, что они разлетятся и потеряются в пространстве, перевернув за собой весь океан.       — И я тебя, мой маленький морепродукт, — незамедлительно прошептал Уён дрожащим голосом, глядя прямо в глаза возлюбленного.       Сердце, подобно древнему коралловому рифу, оказалось переполнено чувствами, отчего Ёсан, сильно зажмурившись и прикусив губу, прижался еще ближе, обвивая щупальцами пространство вокруг Уёна. Осторожно приблизившись к Ёсану, Чон чувственно скользнул взглядом на приоткрытые плюшевые губы, словно спрашивая разрешение, которое, к слову, сердце сына Повелителя Морей уже давно выдало сирене заочно.       Сглотнув, Ёсан слегка кивнул, на что Уён резко подался вперёд, сокращая сантиметры между ними и прижался своими губами к губам возлюбленного.       Поцелуй Уёна ощущался как первая волна, целующая берег — нежно, страстно и с напором. Губы Ёсана, до этого будучи нетронутыми и лишь манящие обещанием, теперь отзывались на каждое его прикосновение с таким трепетом, что казалось, весь океан замер, с восхищением наблюдая за этим союзом. Каждый удар сердца эхом отдавался в груди Уёна, эхом отдавался даже в самых далёких пещерах их подводного царства, подтверждая всю истинность момента.       То, что их различия были столь велики — сын Повелителя Морей и юная сирена — перестало иметь значение. В глубинах океана, где ценность чувств измеряется не происхождением, а искренностью чувства, они были лишь двумя сердцами, объединенными внезапным, всепоглощающим пламенем, что не угасает даже в окружении великих вод.       Ёсан закрыл глаза, всецело отдаваясь наслаждению. Он чувствовал, как все силы природы переплетаются в этом поцелуе — сила моря, стремящаяся к небу, сила жизни, рождающая новый союз. Это было больше, чем просто физическая близость; это было слияние двух сущностей, двух разных миров, которые нашли друг друга в необъятной глубине океана.       Ёсан мечтал об этом годами.       Мечтал ощутить вкус губ любимого на своих хотя бы один единственный раз, не мечтая о большем.       Несколько раз, ночуя в пещере своего брата, Ёсан просил рассказать, каково это — целоваться с кем-то, кого любишь. И наблюдая весь спектр эмоций на лице Феликса, мечтал ощутить что-то подобное, только, желательно, с благоприятным исходом. Мысль о том, что наследнику пришлось оставить свою единственную любовь позади, разбивала сердце Ёсану, и он хотел, чтобы тот однажды почувствовал себя свободным в своём законном праве любить того, кого выберет сердцем.       Своё право на любовь Ёсан не готов был отдавать никому.       Особенно своему Отцу.       Уён, медленно отстранившись и оставив между ними несколько миллиметров, прошептал имя Ёсана, и этот прекрасный шёпот отозвался в каждой клеточке его существа, заставив вновь сократить это жалкое расстояние и раствориться друг в друге с головой.       Ёсан с головокружительной скоростью впитывал каждое движение губ своего возлюбленного. Осторожно, с затаённым трепетом, он касался нежной кожи, а губы его, словно вторя Уёну, осторожно обхватывали губы возлюбленного в ответ, рождая в душе Ёсана бурю чувств.       Каждый вдох Ёсана смешивался со вздохом Уёна, создавая общую неповторимую мелодию.       Каждый тихий стон сирены побуждал Ёсана быть смелее в своих действиях.       Уён же, чувствуя ответную страсть от своего возлюбленного, углубил поцелуй, исследуя новые грани их близости, пока руки нежно обнимали Ёсана, прижимая ещё ближе.       И мир вокруг перестал существовать.       Исчезли волны, утих шум моря, даже звезды, казалось, погасли, оставив их в полной темноте, где светом служили лишь их собственные, пылающие любовью сердца.       Ёсан ощущал, как его собственная сущность растворяется в Уёне, создавая нечто новое, более глубокое, более совершенное. Это был акт абсолютного доверия, добровольного отречения от всего, что он знал, ради чего-то, что ощущал всем своим существом как истинное, как единственно верное.       Когда Уён наконец отстранился, напоследок нежно лизнув верхнюю губу своего первого и единственного, Ёсан почувствовал лёгкую дрожь, которая возникла не от внезапной потери тепла, а от осознания пережитого.       Уён, словно читая его мысли, слегка улыбнулся, и эта улыбка была ярче тысячи солнц, освещающих водную гладь, после чего мягко коснулся щеки, проведя большим пальцем по припухшей от ласк нижней губе Кан Ёсана, ещё влажной от мгновения их близости, отчего сын Морского Владыки замер, пытаясь впитать в каждую частичку своего существа всю глубину этого прикосновения, ощутить, как тепло рук Уёна проникает в самое сердце, согревая самые потаенные уголки его души.       Ёсан склонил голову, прижимаясь щекой к ладони Уёна и ощущая, как уходят все страхи, все сомнения, оставляя после себя лишь тихую, вечную любовь, которую даже Отец будет не в состоянии отобрать у своего сына.       Для скромного осьминога это был не просто первый поцелуй, а целая вечность, спрессованная в одно мгновение. Точка невозврата, после которой прежней жизни уже никогда не будет, ведь в мире, где правили свои законы, и где осьминоги, к слову, имели весьма своеобразные обычаи, поцелуй означал нечто большее, чем просто соприкосновение губ.       Это было дарение души, сердца и всего существа без остатка.       И что с того, что его избранником оказалась сирена?       Ёсану в этот момент было абсолютно плевать на морскую мифологию.

Его избранником был Чон Уён — и эта «селёдка» была всей его вселенной, а всё остальное — лишь мелкие, незначительные прилагательные, не стоящие и тени внимания.