Old letters and heroism?

Утро началось с шума. Кингсли бегал по коридору босиком, потому что снова потерял носки. Купер гонялся за ним с носками в руках — чистыми, шерстяными, теми, что вязала бабушка соседа в прошлом году. Кингсли уверял, что носки ему не нужны, что он хочет закаляться, как настоящий рыцарь. Купер отвечал, что настоящие рыцари не кашляют по ночам и не просят чай с мёдом при первых признаках простуды. — Я не кашляю! — крикнул Кингсли, пробегая мимо двери гостиной. — Ты кашлял вчера, — крикнул Купер в ответ. — Это был не кашель. Это была отрыжка. — Отрыжка не звучит как «ко-ко-ко». — Моя звучит. Купер всё-таки поймал его у лестницы — нагнал, подхватил и посадил себе на плечи. Кингсли взвизгнул от восторга и забарабанил пятками по груди Купера. — Носки! — потребовал Купер. — Носки! — передразнил Кингсли. — Надевай, или я отнесу тебя на улицу в таком виде. — А там холодно? — Там осень. — А я люблю осень. — Ты любишь жаловаться на осень. Кингсли задумался, потом вздохнул и взял носки. Надел их. Криво, один наизнанку, но надел. — Доволен? — спросил он. — Нет. Но это уже что-то. Купер спустил его с плеч, и Кингсли побежал на кухню — теперь уже в носках, тёплых и немного колючих. На кухне уже сидели почти все. Коул — с тетрадкой, но не писал, а просто вертел перо в пальцах. Клементин — с чашкой чая, пар от которой поднимался к потолку и там растворялся. Драматург — с книгой, которую он на самом деле не читал, а просто держал для вида. Перегрин — без всего, просто сидел и смотрел в окно, на Луг, который сегодня был особенно зелёным. — Наконец-то, — сказала Клементин, когда Кингсли влетел в кухню. — Мы уж думали, ты заночевал в коридоре. — Я искал носки, — сказал Кингсли, усаживаясь на своё место — то, которое было подальше от окна, потому что оттуда дуло. — Нашёл? — Как видишь. — Один наизнанку. — Это новая мода. — Это старая лень. Кингсли показал ей язык. Клементин показала язык в ответ. Купер вошёл сзади и разлил чай всем — в кружки большие и маленькие, какие кому достались. — Завтрак будет через десять минут, — сказал он. — Яичница с хлебом. — С мёдом? — спросил Кингсли. — Яичница с мёдом — это гадость. — Это вкусно. — Ты ел такое? — Нет. Но я хочу попробовать. — Попробуешь в другой раз. Сегодня — просто яичница. Кингсли вздохнул, но спорить не стал. Он был голоден, а спорить на голодный желудок было плохой идеей. Драматург отложил книгу и посмотрел на всех. На Купера, который стоял у плиты и помешивал яичницу. На Клементин, которая рисовала что-то на салфетке — кажется, Коула, но не точно. На Коула, который украдкой поглядывал на рисунок и краснел. На Кингсли, который болтал ногами под столом, потому что не доставал до пола. На Перегрина, который всё ещё смотрел в окно, но уголками губ уже улыбался. — Тихо, — сказал Драматург. — Что? — спросил Купер, оборачиваясь. — Ничего. Просто хорошо. Купер улыбнулся и вернулся к яичнице. За завтраком говорили о том, что сегодня делать. Купер предлагал починить крышу — там прохудилась пара черепиц. Клементин предлагала пойти в лес за грибами — сезон ещё не прошёл. Коул предлагал остаться дома и читать — у него накопилось много книг, которые он хотел перечитать. Кингсли предлагал играть в рыцарей и драконов — он всегда предлагал играть в рыцарей и драконов. Перегрин промолчал. Он редко предлагал. Он просто смотрел и ждал, что выберут другие. — Давайте сначала доделаем дела, а потом играть, — сказал Купер. — Крыша не починится сама. — А грибы не соберутся сами, — сказала Клементин. — А книги не прочитаются сами, — сказал Коул. — А драконы не придут сами, — сказал Кингсли. Все замолчали. Потом засмеялись. — Ладно, — сказал Купер. — Давайте так: я чиню крышу. Клементин, ты помогаешь мне на земле — подаёшь черепицу, следишь, чтобы я не упал. — Я всегда слежу, чтобы ты не упал, — сказала Клементин. — Коул, ты собираешь грибы в лесу. Но не один — с Кингсли. — Я не хочу с Кингсли, — сказал Коул. — Он шумит. Грибы боятся шума. — Грибы не боятся шума, — сказал Кингсли. — Грибы не умеют бояться. У них нет ушей. — Как ты узнал? — Перрин сказал. Все посмотрели на Перегрина. Тот пожал плечами. — У грибов нет ушей, — сказал он. — Это биология. — У нас нет биологии, — сказал Драматург. — У нас есть Луг. — На Луге тоже нет ушей у грибов. — Откуда ты знаешь? — Я вижу. Драматург махнул рукой. С Перегрином спорить было бесполезно. — Тогда так, — сказал Купер. — Клементин со мной. Коул и Кингсли — в лес за грибами. Перегрин — с Драматургом. — А что мы будем делать? — спросил Драматург. — Вы будете… — Купер задумался, — будете следить, чтобы дом не развалился. — Дом не развалится. — А вдруг? Кто-то же должен. Драматург посмотрел на Купера. Посмотрел так — долго, внимательно, с той тёплой усталостью, которая бывает только у тех, кто прожил с человеком несколько лет и всё ещё не устал его разглядывать. — Хорошо, — сказал Драматург. — Мы присмотрим. — Договорились, — сказал Купер. Они разошлись кто куда. Купер и Клементин вышли во двор. Купер залез на крышу — осторожно, потому что черепица была скользкой от утренней росы. Клементин стояла внизу и подавала ему новые черепицы — одну за другой, аккуратно, чтобы не разбить. — Держи, — говорила она. — Держу, — отвечал он. Так они работали молча, но это молчание не было тяжёлым. Оно было тёплым, как одеяло, в которое заворачиваешься холодной ночью. Купер иногда поглядывал вниз — проверял, не устала ли Клементин. Она не уставала. Она улыбалась — своей улыбкой, которая была похожа на солнце, пробивающееся сквозь тучи. — Ты сегодня какая-то радостная, — сказал Купер. — А ты какой-то грустный. — Я не грустный. Я сосредоточенный. — Сосредоточенность — это когда брови сдвинуты. А у тебя глаза грустные. Купер опустил взгляд. Он не думал, что дети замечают такие вещи. — Просто думаю о своём, — сказал он. — О чём? — О том, как хорошо, что вы у нас есть. Клементин замолчала. Потом взяла новую черепицу и протянула её вверх. — Мы тоже так думаем, — сказала она. — О тебе. И о Драматурге. Купер взял черепицу. Их пальцы на секунду встретились — его, большие, шершавые, мозолистые, и её, маленькие, чумазые от угля. — Спасибо, — сказал Купер. — За что? — За то, что ты есть. Клементин улыбнулась и ничего не ответила. Не нужно было. В лесу было тихо и сыро. Коул шёл впереди, Кингсли — за ним. Кингсли топал, как слон, и Коул то и дело оглядывался и шикал на него. — Ты спугнёшь все грибы, — говорил Коул. — Грибы не слышат. — А ты откуда знаешь? — Перрин сказал. Коул вздохнул. Он решил, что после этой прогулки напишет в тетрадке: «Сегодня я понял, что Кингсли — самый шумный грибник на свете». Они нашли несколько подберёзовиков, три лисички и один гриб, который Кингсли назвал «великий шампиньон», хотя это был обычный сыроежка. Коул записывал в тетрадку названия, места, где нашли, и размеры. Кингсли просто радовался. — Смотри! — крикнул он, показывая на пенёк, обросший мхом. — Здесь целая семья! — Это не семья. Это опята. — А опята — это семья? — Опята — это грибы. — Но они растут вместе. Значит, они семья. Коул посмотрел на опята. Потом на Кингсли. — Может быть, — сказал он. — Давай не будем их трогать. Пусть растут. — А мы есть будем что? — У нас есть другие грибы. А эти — пусть живут. Кингсли кивнул. Он был согласен. Он вообще был согласен на всё, что не требовало сидеть на месте. Они пошли дальше. Коул иногда останавливался и записывал что-то в тетрадку — не только про грибы, но и про то, как пахнет лес, как свет падает сквозь листья, как Кингсли чихает на одуванчики, принимая их за грибы. «Он громкий, — написал Коул. — Но я рад, что мы пошли вместе». Он не показал эту запись Кингсли. Слишком личное. Но написал. Потому что Коул писал всё, что чувствовал. Это было его главное правило. В доме было тихо. Драматург сидел за столом и смотрел в окно. Перегрин сидел на диване и смотрел на Драматурга. — Ты думаешь о нём, — сказал Перегрин. — О ком? — спросил Драматург, хотя знал. — О Купере. — Всегда. — Даже когда пишешь? — Даже когда пишу. Особенно когда пишу. Перегрин кивнул. Он понимал. Не потому, что сам любил — нет, он был слишком маленьким для такой любви. Но он видел. Он видел то, что было внутри людей, даже когда они прятали это глубоко. А Драматург не прятал. Он был открытой книгой, только написанной на чужом языке. — Он тебя любит, — сказал Перегрин. — Я знаю. — Ты его тоже. — Знаю. — Почему ты не говоришь ему чаще? Драматург повернулся к Перегрину. Его глаза — тёмные, усталые, с морщинками в уголках — смотрели внимательно и чуть удивлённо. — Откуда ты знаешь, что я ему не говорю? — Я вижу. — И что ты видишь? — Что ты боишься, что слова испугаются, когда ты их скажешь вслух. И что они умрут у тебя на губах, не долетев до него. Драматург замер. Он не ожидал такой правды от двенадцатилетнего мальчика с чёрными волосами и разными глазами. — Ты страшный, — сказал Драматург. — Знаю. — Но ты прав. — Я всегда прав. Драматург вздохнул. Отодвинул стул и подошёл к окну. За стеклом — Луг, золотой, бесконечный, как любовь, которую он не умел называть по имени. — Я скажу ему сегодня, — сказал Драматург. — Вечером. Когда все уснут. — Я не сплю по ночам. Я услышу. — Тогда скажу, когда ты не услышишь. — Я всё равно услышу. — Ты невыносим. — Это тоже я знаю. Драматург засмеялся — тихо, с хрипотцой, но искренне. Перегрин чуть улыбнулся. Они понимали друг друга. Не как взрослый и ребёнок. Как два человека, которые умели видеть то, что другие не замечают. К вечеру все собрались за столом. Купер спустился с крыши — довольный, с тёмными от пыли руками. Клементин принесла грибы — Коул и Кингсли набрали полную корзину. Драматург разлил чай. Перегрин разложил хлеб на тарелке, ровными кусками, потому что не любил, когда хлеб ломают руками. За ужином говорили о том, кто что делал. Кингсли рассказывал о великом шампиньоне — три раза. Клементин показывала мозоль на ладони — от черепицы, тяжёлая попалась. Коул читал вслух свои записи — про лес, про свет, про то, как Кингсли чихнул на одуванчики. Перегрин слушал. Драматург слушал. Купер слушал. А потом, когда все доели и выпили чай, Купер сказал: — Сегодня был хороший день. — Почему? — спросил Кингсли. — Потому что никто никуда не ушёл. — Опять? Ты говорил это уже вчера. — И скажу завтра. Кингсли подумал, хотел ответить что-то ехидное, но вместо этого улыбнулся и сказал: — Ладно. Тогда и я скажу. Сегодня был хороший день. — Почему? — спросила Клементин. — Потому что я нашёл носки. — Ты потерял их утром и нашёл через пять минут. — Это неважно. Главное — финал. Все засмеялись. Даже Перегрин — совсем чуть-чуть, только уголками губ, но все заметили. А потом они сидели у камина. Кто на диване, кто на полу, кто в кресле. Купер и Драматург — рядом, плечо к плечу. Клементин и Коул — напротив, на ковре, Клементин рисовала, Коул записывал. Кингсли и Перегрин — на подоконнике, Кингсли смотрел на звёзды, Перегрин смотрел на Кингсли. — Спокойной ночи, — сказал Купер. — Спокойной ночи, — ответили все. Не хором, не вместе, а кто когда. Но Купер услышал каждого. Потому что дом был маленьким, а семья — большой. И это было главное.