Old letters and heroism?

Утро началось с кашля. Сначала Купер подумал, что это скрипит дверь — старая, рассохшаяся, та, что вела в кладовку. Но дверь не скрипела. Она была закрыта. Кашель повторился — глухой, надрывный, детский. Купер выскочил из спальни быстрее, чем Драматург успел открыть глаза. Босиком, в одной рубашке, он пробежал по коридору и толкнул дверь в комнату Кингсли. Кингсли сидел на кровати, обхватив колени руками. Его каштановые кудри слиплись от пота, небесно-голубые глаза покраснели и слезились, нос покраснел, щёки горели. Он выглядел маленьким — ещё меньше, чем обычно, — и таким несчастным, что у Купера сжалось сердце. — Привет, — сказал Купер тихо, садясь на край кровати. — Привет, — прошептал Кингсли. Голос его сел, звучал чужеродно, как будто говорил не он, а кто-то другой. — Как ты? — Нормально. — Ты кашляешь. — Это не я. Это дверь. — Я уже проверял дверь. Это ты. Кингсли хотел возразить, но вместо этого закашлялся снова — долго, противно, до слёз. Купер обнял его, прижал к себе и гладил по спине, пока кашель не утих. — Ты заболел, — сказал Купер. — Неправда. — У тебя температура. — Это я укутался. — У тебя сопли. — Это… я плакал. — О чём? Кингсли замолчал. Потом шмыгнул носом и сказал: — Не помню. Купер вздохнул. Он встал, подошёл к двери и крикнул в коридор: — Драматург! Кингсли заболел. Из спальни донеслось что-то неразборчивое, а через минуту Драматург появился в дверях — заспанный, в халате, с пером за ухом. Он посмотрел на Кингсли, покачал головой и сказал: — Я говорил. Носки. — Я носил носки, — обиженно сказал Кингсли. — Ты носил их вчера. А позавчера бегал босиком по лужам. — Это было весело. — И ты заболел. — Но было весело. Драматург хотел ответить, но махнул рукой и ушёл на кухню — греть молоко с мёдом. Старый рецепт, который помогал всегда. Ну, почти всегда. Купер остался с Кингсли. Он потрогал его лоб — горячий, как печка. Убрал слипшиеся волосы с лица. — Лежи, — сказал он. — Я принесу лекарства. — Я не хочу лекарства. — А хочешь? — Я хочу, чтобы Перрин пришёл. Купер замер. — Я сейчас позову его, — сказал он и вышел. Кингсли остался один. Он смотрел в потолок и считал трещины. Раз, два, три. Потом снова кашель. Потом слёзы — не от боли, от бессилия. Болеть было обидно. Болеть было скучно. Болеть было страшно, потому что ты маленький, а мир большой, и непонятно, справишься ли ты без помощи. Дверь открылась. Перрин. Перегрин стоял на пороге, в той же одежде, что и вчера — он редко переодевался по утрам, потому что вставал раньше всех и не видел смысла. Его чёрные волосы были распущены, пучок распался во сне, косы висели неровными прядями. Разноцветные глаза смотрели на Кингсли с тревогой — такой сильной, что её могли заметить даже те, кто не умел видеть. — Ты заболел, — сказал Перегрин. Не спросил. Утвердил. — Немного, — прошептал Кингсли. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Я не хотел тебя обидеть. Но ты выглядишь ужасно. — Я знаю. Перегрин подошёл к кровати и сел на край. Не слишком близко — на расстоянии, которое позволяло видеть лицо Кингсли целиком. Он смотрел на его покрасневший нос, на мокрые щёки, на слипшиеся ресницы. И видел то, что не видел никто: Кингсли было страшно. Не от болезни. От того, что он слабый. Что не может бегать, играть, шуметь. Что все будут его жалеть, а он этого не хотел. — Ты не слабый, — сказал Перегрин. — Откуда ты знаешь? — Я вижу. Кингсли смотрел на него долго. Потом протянул руки и сказал: — Иди сюда. Перегрин подвинулся ближе. Кингсли обхватил его за шею и прижался всем телом. Он был горячим — таким горячим, что через одежду чувствовался жар. Перегрин не отодвинулся. Он обнял Кингсли в ответ — осторожно, как будто тот мог разбиться. — Не уходи, — прошептал Кингсли ему в плечо. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. — Даже если Купер позовёт? — Даже если Драматург напишет самую важную историю. — Даже если будет пожар? — Я вынесу тебя на руках. — Даже если… — Кингсли, — Перегрин отстранился чуть-чуть, чтобы видеть его лицо. — Я не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Ты это знаешь. Ты всегда это знал. Кингсли кивнул. И снова прижался к Перегрину. Так они и сидели — Кингсли на коленях у Перегрина, обняв его за шею, уткнувшись носом в его плечо. Перегрин гладил его по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного котёнка. В комнату вошёл Купер с чашкой молока и мёда. Увидел их — двоих, сплетённых в один клубок — и остановился в дверях. — Я принёс лекарство, — сказал он тихо. — Поставь на стол, — сказал Перегрин. — Он выпьет позже. — Ему нужно сейчас. — Он выпьет. Но не сейчас. Купер хотел спорить, но посмотрел на Кингсли — тот даже не поднял головы, только сжал пальцы на спине Перегрина крепче — и поставил чашку на прикроватную тумбочку. — Я приду через час, — сказал Купер. — Через два, — поправил Перегрин. — Через полтора. — Договорились. Купер вышел. Перегрин остался. Кингсли пошевелился, устраиваясь поудобнее. Его ноги свесились с колен Перегрина, голова лежала на плече, дыхание было тёплым и неровным. — Перрин, — сказал Кингсли. — Мм. — А ты боишься болеть? — Нет. — Почему? — Потому что я болел всего два раза в жизни. И оба раза ты сидел рядом. — Я помню. Первый раз — когда мне было пять. Ты принёс мне мёд. — Ты не ел его. Ты спал. — А второй раз? — Второй раз — когда тебе было семь. Ты принёс мне воду. — Я помню. Я хотел принести чай, но пролил. — Чай был вкусный. Даже пролитый. Кингсли улыбнулся в плечо Перегрина. Улыбка вышла слабой, болезненной, но настоящей. — Ты самый лучший, — сказал Кингсли. — Я знаю, — сказал Перегрин. — А теперь спи. — Я не хочу спать. — Ты болен. Больные спят. — А если мне приснится плохой сон? — Я разбужу. — А если ты не услышишь? — Я всегда слышу, когда ты зовёшь. Кингсли вздохнул, закрыл глаза и через минуту уснул — прямо так, на коленях у Перегрина. Его пальцы разжались, голова откинулась, дыхание стало глубже, но неровным — иногда перебивалось кашлем, даже во сне. Перегрин не двигался. Он сидел неподвижно, обнимая Кингсли одной рукой, а другой — гладил его по волосам. Спокойно. Медленно. Так, как делал это всегда, когда Кингсли было плохо. В комнату заглянула Клементин. Увидела их и хотела что-то сказать, но Перегрин поднял палец к губам — тихо. Она кивнула и исчезла. Через минуту в дверях появился Коул. Тоже хотел что-то сказать — но Перегрин уже смотрел на него, и взгляд его говорил: «Только попробуй». Коул развернулся и ушёл. Драматург заглянул через полчаса. Он принёс тёплый плед — тот, пушистый, которым укрывались все вместе. Перегрин принял его одной рукой — второй продолжал обнимать Кингсли. Накрыл их обоих. — Ты хороший, — сказал Драматург. — Я знаю, — сказал Перегрин. — Я не про это. Ты просто… хороший. Ты мог бы быть где угодно. Ты мог бы смотреть на звёзды, или писать свои видения, или сидеть на крыше. Но ты здесь. — Он просил остаться. — Если бы он не просил, ты бы остался? Перегрин не ответил. Он смотрел на спящего Кингсли — на его красный нос, на влажные ресницы, на каштановые кудри, которые рассыпались по плечу. И думал о том, что не может представить себя в другом месте. Ни сейчас, ни через десять лет, ни через сто. — Я бы остался, — сказал он наконец. Драматург кивнул и вышел. Через полтора часа пришёл Купер. Как и обещал. — Молоко остыло, — сказал он тихо. — Я разогрею, — сказал Перегрин. — Ты не умеешь разогревать молоко. — Научусь. Купер посмотрел на них — на Перегрина, который сидел неподвижно уже больше двух часов, на Кингсли, который спал у него на коленях, на плед, который сполз на пол. Он поднял плед и снова укрыл их. — Позови меня, если что-то понадобится, — сказал Купер. — Позову, — сказал Перегрин. Но не позвал. Потому что Перегрин редко звал на помощь. Он справлялся сам. Кингсли проснулся ближе к вечеру. Открыл глаза, увидел Перегрина — тот всё ещё сидел с ним, всё ещё обнимал, всё ещё был рядом. Кингсли улыбнулся — слабо, но искренне. — Ты не ушёл, — сказал он. — Я же обещал. — А молоко? — Остыло. Я не умею разогревать. — Я умею. Меня научил Купер. — Ты болен. Больные не разогревают молоко. — Тогда разогрей ты. — Я не умею. — Тогда я попрошу Купера. — Уже поздно. Купер спит. — Тогда я буду пить холодное. — Ты будешь пить холодное, и тебе станет хуже. — Мне уже хуже. Хуже не будет. — Кингсли. — Что? — Не говори глупости. Кингсли хотел ответить, но вместо этого закашлялся — долго, надрывно, до слёз. Перегрин прижал его к себе крепче, гладил по спине, ждал, пока кашель утихнет. — Я ненавижу болеть, — прошептал Кингсли. — Я знаю. — Я ненавижу быть слабым. — Ты не слабый. — Я слабый. Я не могу даже встать с кровати. — Это не слабость. Это болезнь. Болезнь не слабость. Кингсли поднял голову и посмотрел Перегрину в глаза — в его разноцветные глаза, один зелёный, один коричневый, которые видели больше, чем нужно. — Ты правда думаешь, что я не слабый? — спросил он. — Я никогда не думал иначе, — сказал Перегрин. Кингсли молчал. Потом снова прижался к Перегрину, обнял его и прошептал: — Останься сегодня со мной. На всю ночь. — Я и так остаюсь. — Не только сидеть. Лежать. Спина к спине. Или как хочешь. — Как хочешь ты. — Я хочу, чтобы ты лежал рядом. И чтобы мы дышали вместе. Перегрин ничего не сказал. Он просто лёг на кровать, притянул Кингсли к себе, укрыл их обоих пледом и обнял его так, чтобы тот чувствовал тепло — не от одеяла, а от него, от Перегрина, от человека, который был с ним всегда. Кингсли закрыл глаза. И через минуту уснул — снова, опять, как будто сон был единственным лекарством, которое помогало. Перегрин не спал. Он смотрел в потолок и с лушал дыхание Кингсли — неровное, прерывистое, иногда с кашлем. И думал о том, что, наверное, это и есть любовь. Не та, о которой пишут в книгах. А та, о которой молчат, потому что слова слишком грубы для такого. Он не сказал этого Кингсли. Сейчас было не время. Но он знал. И Кингсли знал. И этого было достаточно.