Old letters and heroism?

Утро на кухне было шумным. Кингсли, который окончательно пошёл на поправку, носился по комнате с такой скоростью, что Купер уже трижды ловил его за шиворот, чтобы тот не врезался в стол. Каштановые кудри Кингсли торчали во все стороны, небесно-голубые глаза горели энергией, которую невозможно было унять — болезнь отступила, оставив после себя только лёгкую хрипотцу в голосе и желание наверстать упущенное. — Я хочу мёд! — крикнул Кингсли, пробегая мимо Купера. — Ты уже съел половину банки. — Это была маленькая банка. — Это была обычная банка. — Для меня она маленькая. Я вырос, пока болел. — Ты не вырос. Ты похудел. — Это я сбросил лишнее. Чтобы легче было бегать. Купер вздохнул и налил Кингсли ещё чаю — с мёдом, конечно, потому что без мёда тот отказывался пить. Кингсли схватил кружку, отхлебнул, обжёгся, зашипел, но кружку не выпустил. — Осторожнее, — сказал Перегрин. Он сидел за столом — на своём обычном месте, у окна, откуда был виден Луг. Его чёрные волосы сегодня были собраны в пучок на макушке, две неровные косы свисали на плечи, но одна уже расплелась — он не заметил. Разноцветные глаза — один цвета старой оливы, другой цвета каштана — смотрели на Кингсли с той особенной внимательностью, которая появлялась у Перегрина только тогда, когда речь шла о нём. — Я осторожный, — сказал Кингсли, садясь рядом с Перегрином. — Я самый осторожный в этом доме. — В этом доме живёт Купер, который упал с крыши три раза за последний месяц, — сказала Клементин, не отрываясь от рисунка. — Ты на втором месте. — А кто на первом? — Купер. — А кто на третьем? — Ты. — А кто на четвёртом? — Коул. Он вчера споткнулся о ковёр. — Я специально, — сказал Коул, краснея. — Я проверял, надёжно ли лежит ковёр. — И как? — спросил Драматург, входя в кухню. Он был в халате — мятом, с пером за ухом, сонный, но уже улыбающийся. Спальня отпустила его неохотно — он чувствовал это по тому, как хотелось вернуться под одеяло, прижаться к Куперу и закрыть глаза. Но дети не дали. Дети всегда не давали. — Ковёр лежит надёжно, — сказал Коул. — Я упал, а он не сдвинулся. — Значит, ты доволен результатом эксперимента? — Да. — Тогда падай чаще. Мы будем знать, что ковёр держится. Клементин засмеялась. Кингсли захихикал. Перегрин чуть улыбнулся. Коул покраснел ещё сильнее и уткнулся в свою тетрадку, делая вид, что записывает что-то очень важное. Драматург сел за стол — рядом с Купером, потому что другие места были заняты. Купер подвинулся, хотя места и так хватало. Он всегда так делал — будто ему нужно было быть ближе, даже когда ближе уже некуда. — Ты выспался? — спросил Купер тихо. — Нет. — Я тоже. — Это потому, что мы поздно легли. — Это потому, что мы не хотели расставаться. Драматург взял Купера за руку под столом — привычное движение, незаметное для детей. Купер сжал в ответ. — Прекратите, — сказал Кингсли, который почему-то всегда замечал такие вещи. — Вы опять держитесь за руки. — Мы не держимся, — сказал Купер. — Я вижу. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. Перрин, скажи им. Перегрин посмотрел на руки Купера и Драматурга — те лежали на столе рядом, почти касаясь, но не касаясь. Он перевёл взгляд на Кингсли. — Они не держатся за руки, — сказал Перегрин. — Просто их руки очень близко. Это другое. — А какая разница? — Разница в намерении. Кингсли нахмурился, пытаясь понять, что такое «намерение». Потом махнул рукой и вернулся к чаю. — Ладно, — сказал он. — Но если они поцелуются, я крикну. — Мы не поцелуемся, — сказал Драматург. — А почему? Вы же любите друг друга. — Мы любим друг друга, но не при детях. — А мы и не дети. Мы уже большие. — Ты вчера плакал, потому что у тебя кончился мёд, — сказала Клементин. — Это был не плач. Это была стратегическая истерика. — Что? — Стратегическая истерика. Я плакал, чтобы Купер купил новый мёд. — И он купил? — Купил. Значит, стратегия сработала. Купер покачал головой, но улыбнулся. Драматург тоже улыбнулся. Дети — даже самые шумные, даже самые капризные — делали дом домом. — Давайте завтракать, — сказал Купер. — Кто хочет яичницу? — Я! — крикнул Кингсли. — Я, — сказал Коул. — Я, — сказала Клементин. — Я, — сказал Перегрин. — Я, — сказал Драматург. Купер встал и пошёл к плите. Драматург смотрел ему вслед — на его широкие плечи, на то, как он двигается, на то, как свет падает на его волосы. — Ты смотришь, — сказал Перегрин. — Всегда. — Ты смотришь на него так, будто он — твоя самая любимая история. — Так и есть, — сказал Драматург. — Он — моя самая любимая история. Перегрин кивнул. Он понимал. Не потому, что сам любил — нет, он был слишком маленьким для такой любви. Но он видел. И видел, что эта любовь — настоящая. Та, которая не кончается. Та, ради которой стоит просыпаться по утрам. Купер вернулся к столу с тарелками. Драматург помог ему разложить яичницу. Их руки встретились над тарелкой Кингсли — случайно, или не случайно. — Ты сегодня нежный, — сказал Купер. — Я всегда нежный. — Нет. Ты жёсткий. Ты писатель. У писателей толстая кожа. — Это у журналистов толстая кожа. У писателей — тонкая. Мы чувствуем слишком много. — Тогда почему ты не плачешь? — Потому что ты рядом. Рядом с тобой не хочется плакать. Купер хотел ответить, но Кингсли перебил: — Я хочу добавки! — Ты ещё не доел. — Я уже доел. Смотри. Тарелка Кингсли была пуста — он съел яичницу за три минуты, пока все только начинали. Купер вздохнул и отдал ему свою порцию. — Ты добрый, — сказал Кингсли. — Я голодный. — Но ты всё равно отдал. — Потому что ты маленький. Маленькие едят больше. — Это неправда. Это большие едят больше. — В этом доме маленькие едят больше, потому что большие любят маленьких. Кингсли задумался. Потом улыбнулся и сказал: — Я тебя тоже люблю. Купер потрепал его по каштановым кудрям и вернулся к плите — делать себе новую порцию. Клементин рисовала. На этот раз не на салфетке — на чистом листе, который принесла из своей комнаты. Она рисовала кухню. Всех, кто сидел за столом. Купера у плиты. Драматурга с книгой. Коула с тетрадкой. Кингсли с кружкой. Перегрина у окна. И себя — в углу, с уголком в руке. — Что ты рисуешь? — спросил Коул, заглядывая в лист. — Нас, — ответила Клементин. — Всех? — Всех. Даже тех, кого нет. — Кого нет? — Не знаю. Но они будут. Коул посмотрел на неё — на её веснушки, на её светло-блондинистые кудри, на её голубо-серебристые глаза, которые видели то, чего не видел никто. — Ты страшная, — сказал он. — Я знаю. — Но я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю. Они сидели рядом, как сидели всегда — он ниже, она выше, но это не имело значения. Важно было только то, что они есть. И что они вместе. Кингсли допил чай и поставил кружку на стол с громким стуком. — А теперь во что играем? — спросил он. — В тишину? — предложил Перегрин. — Нет. — В молчанку? — Нет. — В шахматы? — Нет. — Тогда во что? — В рыцарей и драконов! — крикнул Кингсли. — Мы играем в рыцарей и драконов каждый день, — сказала Клементин. — Потому что это лучшая игра! — Сегодня я буду драконом, — сказал Перегрин. Кингсли уставился на него с удивлением. Перегрин никогда не вызывался быть драконом. Перегрин обычно сидел в стороне и смотрел. — Правда? — спросил Кингсли. — Правда. Но ты должен меня победить. — Я всегда побеждаю. — Не всегда. В прошлый раз ты споткнулся о ковёр и проиграл. — Это был не ковёр. Это была ловушка. — Ловушка, которую ты сам себе поставил. — Это была самооборона. — От ковра? — От тебя. Ты слишком страшный дракон. Перегрин улыбнулся — той своей полуулыбкой, которую Кингсли видел только тогда, когда они были вдвоём. Сейчас он видел её при всех — при Купере, при Драматурге, при Клементин, при Коуле. И это было так неожиданно, что Кингсли замер. — Ты улыбнулся, — сказал он. — Нет. — Улыбнулся. Я видел. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. Кингсли встал из-за стола, подошёл к Перегрину и взял его за руку — маленькую, веснушчатую, с мёдом под ногтями. — Пойдём, — сказал он. — Ты будешь драконом, а я рыцарем. — У тебя нет меча. — Мой меч — моя храбрость. — Это не сработает против дракона. — А что сработает? — Мёд. Драконы любят мёд. Кингсли засмеялся и потащил Перегрина за собой — в гостиную, где было больше места. Перегрин шёл за ним, чуть наклоняясь, потому что был выше, и его рука — тёплая, спокойная — лежала в руке Кингсли. Купер и Драматург смотрели им вслед. — Они хорошие, — сказал Купер. — Они лучшие, — ответил Драматург. — Лучше нас? — Другие. Но тоже хорошие. Купер взял Драматурга за руку — теперь открыто, не прячась. Драматург сжал в ответ. — Ты сегодня смелый, — сказал Драматург. — Я всегда смелый. Просто сегодня я не хочу прятать. — Почему? — Потому что это утро. Потому что дети играют. Потому что я люблю тебя. Драматург ничего не ответил. Он только улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. И они пошли в гостиную — смотреть, как Кингсли побеждает дракона мёдом, как Клементин рисует это в свой блокнот, как Коул записывает в тетрадку, как Перегрин притворяется, что проигрывает, хотя мог бы выиграть в одну секунду. Дом наполнился звуками. Криками, смехом, топотом. Иногда — поцелуями, которые никто не видел, но все чувствовали.