Old letters and heroism?

Солнце уже давно встало, пробиваясь сквозь щели в шторах тонкими золотыми полосками, но в спальне царил полумрак — уютный, тёплый, тот, в котором хочется лежать и никуда не спешить. За окном щебетали птицы, где-то в доме слышались приглушённые голоса детей — Клементин о чём-то спорила с Коулом, Кингсли, который ещё не до конца оправился после болезни, но уже бодрился и требовал завтрак, Перегрин молчал, но его присутствие чувствовалось. А здесь, в спальне, на широкой кровати под толстым одеялом, лежали двое. Купер и Драматург. Они проснулись уже давно — оба знали это, оба чувствовали, как наступающее утро заставляет шевелиться, но никто не хотел открывать глаза первым. Лежать вот так — в полудрёме, чувствуя тепло другого тела рядом — было слишком хорошо, чтобы прерывать это мгновение. Купер лежал на спине, одна его рука была вытянута вдоль тела, другая — обнимала Драматурга за плечи, прижимая к себе. Драматург уткнулся носом в его шею, и его дыхание — тёплое, чуть щекочущее — заставляло Купера иногда вздрагивать и улыбаться. — Ты не спишь, — наконец сказал Драматург. Голос его был низким, с хрипотцой — таким он бывал только по утрам, когда горло ещё не проснулось. — Сплю, — ответил Купер, не открывая глаз. — Ты улыбаешься. — Это во сне. — Во сне не улыбаются. — Я улыбаюсь. Я счастливый человек. Драматург приподнял голову и посмотрел на Купера сверху вниз — на его серые глаза, которые всё ещё были закрыты, на тёмные ресницы, на лёгкую щетину на подбородке. — Ты не счастливый, — сказал Драматург. — Ты уставший. — Это одно и то же. — Нет. Счастье — это когда у тебя есть силы радоваться. А усталость — это когда нет сил даже на радость. Купер открыл глаза. Посмотрел на Драматурга — на его лицо, бледное после бессонных ночей, на морщинки в уголках глаз, на тёмные круги под глазами, которые не проходили уже много лет. На его губы — чуть потрескавшиеся, но мягкие. На его волосы, спутанные, торчащие во все стороны. — У меня есть силы, — сказал Купер. — На тебя — есть всегда. Он притянул Драматурга ближе и поцеловал. Медленно, с наслаждением, как целуют утром, когда никто не видит и никто не торопит. Драматург ответил — без стеснения, без спешки. Их губы встречались, расходились, снова встречались, будто здоровались после долгой разлуки, хотя разлуки не было — они лежали рядом всю ночь. Под одеялом их тела были близко — так близко, как только могут быть два человека, которые знают друг друга до последней складочки на коже, до последнего шрама, до последней родинки. Они не носили одежду, когда спали — давно перестали, потому что ткань только мешала, создавала лишнюю границу между ними, а границ быть не должно. Не здесь. Не между ними. Купер провёл рукой по спине Драматурга — от плеч до поясницы, нежно, медленно, будто гладил кошку. Кожа Драматурга была мягкой, чуть прохладной — он всегда был холодным по утрам, даже под тёплым одеялом. Купер знал это. И знал, как согреть. — Ты холодный, — сказал Купер. — Это ты горячий, — ответил Драматург, прижимаясь ближе. — Как печка. Как камин. Как летнее солнце. — Я люблю тебя, — сказал Купер. — Я знаю. — Я говорю это слишком редко. — Ты говоришь это каждый раз, когда смотришь на меня так, как сейчас. Каждый раз, когда обнимаешь меня перед сном. Каждый раз, когда просыпаешься и не убираешь руку, даже если она затекла. Купер улыбнулся. Он поцеловал Драматурга в лоб — долго, почти благоговейно. Потом в щёку. Потом в уголок губ. Потом снова в губы. — Если мы не встанем, дети устроят бунт, — сказал Драматург между поцелуями. — Пусть устраивают. — Кингсли полезет на кухню сам и уронит банку с мёдом. — У нас есть второй мёд. — Клементин нарисует что-нибудь на стенах. — Стены красивые. Рисунок их только украсит. — Коул запишет в тетрадку, что мы ленивые. — Мы не ленивые. Мы любящие. — Детям всё равно. — Дети подождут. У нас есть время. Драматург хотел возразить, но Купер снова поцеловал его — на этот раз в шею, в то место, которое он любил больше всего, где пульс бился быстрее всего. Драматург выдохнул — тихо, с каким-то странным звуком, похожим на смесь вздоха и стона. — Ты специально, — сказал он. — Что? — Ты делаешь это, чтобы я не ушёл. — И это работает? Драматург не ответил. Вместо этого он сам поцеловал Купера — в плечо, в ключицу, в грудь, туда, где сердце. Купер прикрыл глаза и почувствовал, как тепло разливается по телу — не то, которое бывает от печки, а то, которое бывает только от того, кто любит тебя по-настоящему. — Мы могли бы остаться здесь на весь день, — сказал Купер. — Нет, не могли бы. Дети съедят всё, что есть в доме, и сожгут кухню. — Драматург. — Что? — Ты слишком ответственный. — Кто-то должен быть. — Я тоже ответственный. Просто сегодня я хочу быть безответственным. С тобой. Драматург поднял голову и посмотрел на Купера долгим взглядом — тёмным, усталым, но бесконечно нежным. Он провёл пальцами по его щеке — по щетине, по скулам, по губам, таким мягким, несмотря на всю свою мужскую грубость. — Ты красивее всех, кого я знаю, — сказал Драматург. — Ты говоришь это только потому, что я сейчас без рубашки. — Я говорю это потому, что ты красивее всех, кого я знаю. И с рубашкой, и без. И в грязи, и в пыли. И когда ты чинишь крышу, и когда падаешь с этой крыши. И когда ты злишься, и когда ты смеёшься. Ты всегда красивый. Купер покраснел. Даже после стольких лет совместной жизни он краснел от таких слов. — Ты писатель, — сказал он. — Ты умеешь говорить красиво. — Я не пишу. Я говорю. Тебе. — И поэтому мне стыдно. — Почему стыдно? — Потому что я не умею так. Я могу только любить. И целовать. И обнимать. — Этого достаточно. Купер притянул Драматурга к себе и обнял так крепко, как будто боялся, что тот растворится в воздухе. Драматург уткнулся носом в его шею и тоже обнял — руками, ногами, всем телом, как обнимают только в тех моментах, когда не нужно ничего говорить, потому что тела говорят лучше слов. — Давай вставать, — прошептал Драматург. — Нет. — Купер. — Нет. — Я хочу есть. — Мёд в кладовке. — Я хочу есть горячее. — Купер в постели. Горячее — потом. Драматург засмеялся — тихо, с вибрацией, которая отозвалась в груди Купера. Тот засмеялся в ответ. Они лежали и смеялись, прижавшись друг к другу, и это было так просто и так правильно, что не хотелось, чтобы это заканчивалось. Но за дверью послышался топот, а потом голос Кингсли — громкий, требовательный, уже почти здоровый: — Купер! Драматург! Вставайте! Клементин нарисовала кота на стене! А Коул записал это в тетрадку! — Какого кота? — крикнул Купер, не открывая двери. — Рыжего! С усами! Он похож на вас обоих! — Мы не похожи на кота! — крикнул Драматург. — Похожи! Перрин сказал! Перегрин что-то сказал в ответ — неразборчиво, тихо, но Кингсли захихикал. Купер и Драматург переглянулись. — Вставай, — сказал Драматург. — Не хочу. — Надо. — Я боюсь, что когда я встану, это утро закончится. А мне нравится это утро. — Завтра будет новое утро. И мы снова будем лежать. И снова не будем вставать. — Обещаешь? — Обещаю. Купер вздохнул. Поцеловал Драматурга в последний раз — долго, глубоко, не торопясь — и сел на кровати. Одеяло сползло, открывая его плечи, грудь, руки, покрытые шрамами и мозолями. Драматург смотрел на него и думал о том, что никогда не устанет смотреть. — Надевай рубашку, — сказал он. — Не хочу. — Дети увидят. — Пусть видят. Они знают, что у людей есть тело. — Купер. — Ладно, ладно. Купер натянул рубашку — ту, что лежала на спинке стула, старую, потрёпанную, но чистую. Драматург тоже встал — не торопясь, не стесняясь своей наготы, потому что перед Купером ему нечего было стесняться. Купер смотрел на него и улыбался — той своей тёплой, чуть смущённой улыбкой, от которой у Драматурга каждый раз перехватывало дыхание. — Ты красивый, — сказал Купер. — Я знаю. — Я говорю это слишком редко. — Ты говоришь это каждый раз, когда смотришь на меня так, как сейчас. Иди уже. Кингсли, наверное, уже съел весь мёд. Купер подошёл к двери, но на пороге обернулся. — Драматург. — Мм? — Это утро было хорошим. — Было. — Завтра повторим? — Завтра повторим. Купер улыбнулся и вышел в коридор. Драматург остался один, стоя посреди спальни, и думал о том, что, наверное, это и есть та любовь, о которой он писал все эти годы. Не выдуманная. Не придуманная. Настоящая. Та, которая не боится быть уязвимой. Та, которая не стесняется целоваться по утрам. Та, которая остаётся, даже когда чернила заканчиваются, а силы — тоже. Он надел халат и пошёл за Купером — на кухню, к детям, к шуму, к мёду и коту на стене, который был похож на них обоих. И улыбался.