Old letters and heroism?

Вечер опустился на дом, как уставший зверь, который наконец-то нашёл место для сна. Дети разбрелись по комнатам — Кингсли уснул на диване в гостиной, уронив голову на колени Перегрину. Перегрин не двигался. Он сидел неподвижно, глядя на догорающий камин, и гладил Кингсли по волосам — медленно, рассеянно, как будто делал это всю жизнь. Клементин и Коул ушли наверх. Она рисовала, он записывал. Иногда они переглядывались и улыбались — так, как улыбаются только те, кто знает друг о друге что-то важное, но не говорит вслух. А в спальне на втором этаже горела одна свеча. Купер и Драматург лежали на кровати лицом друг к другу. Не вплотную — на расстоянии ладони. Рука Купера лежала поверх одеяла, Драматург касался его пальцев своими — чернильными, усталыми, родными. — Ты сегодня молчаливый, — сказал Купер. — Я всегда молчаливый, когда думаю. — О чём думаешь? — О том, как мы оказались здесь. — В этом доме? — В этой жизни. С детьми, которых не рожали. С любовью, которую не выбирали. Со всем этим. Купер провёл пальцами по щеке Драматурга — медленно, нежно. — А ты жалеешь? — Ни разу. — Ни разу? — Даже когда ты храпишь. — Я не храплю. — Храпишь. Но мне нравится. Это значит, что ты рядом. Они замолчали. В комнате было тихо — только потрескивание свечи и дыхание двух мужчин, которые знали друг друга лучше, чем самих себя. — Драматург, — сказал Купер. — Мм? — Иди сюда. Драматург придвинулся ближе. Купер обнял его, прижал к себе и поцеловал в лоб. Драматург вздохнул — глубоко, с каким-то облегчением — и уткнулся носом в шею Купера. — Ты пахнешь костром, — сказал он. — Это от камина. — Нет. Это от тебя. Ты всегда так пахнешь, когда возвращаешься домой. — А ты пахнешь бумагой. И чернилами. И чем-то ещё. — Чем? — Не знаю. Но мне нравится. Купер провёл рукой по спине Драматурга — от лопаток до поясницы, снова и снова. Драматург выдохнул — громче, чем хотел. — Не останавливайся, — прошептал он. — Не собирался. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца — два ритма, которые пытались совпасть. Иногда совпадали. Иногда нет. Но они всегда были рядом. — Купер, — прошептал Драматург. — Что? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Я говорю это слишком редко. — Ты говоришь это каждый раз, когда смотришь на меня. Каждый раз, когда берёшь за руку. Каждый раз, когда ты здесь. Драматург поднял голову и посмотрел на Купера. В полумраке его глаза блестели — влажные, внимательные, любящие. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я знаю. — Я хочу тебя сильно. Прямо сейчас. Купер ничего не ответил. Он наклонился и поцеловал Драматурга — не нежно, не быстро, а так, как будто хотел выпить его до дна. Драматург ответил — с той же страстью, с тем же голодом. Их дыхание смешалось. Руки скользнули под одеяло, скидывая ткань, которая мешала быть ближе. Драматург притянул Купера к себе, обхватил ногами за талию и прошептал: — Входи. — Сейчас. Дальше были только звуки. Тяжёлое дыхание, прерывистые стоны, шёпот имён, скрип кровати. Купер целовал Драматурга в плечи, в шею, в губы. Драматург впивался пальцами в его спину, оставляя красные полосы. — Не останавливайся, — прошептал он. — Не собирался. — Быстрее. — Быстрее? — Да. Купер ускорился. Драматург стонал — громко, не сдерживаясь, потому что дети были далеко, а стены — толстыми. Но не настолько, чтобы Перегрин не услышал. Он сидел внизу, в гостиной, с Кингсли на коленях, и слушал. Не специально — просто уши улавливали всё. Стоны Купера. Хриплый шёпот Драматурга. Ритмичный скрип кровати. Перегрин знал, что это значит. Он видел сквозь стены. И видел, как переплетены тела двух мужчин, как они двигаются в одном ритме, как кончают вместе — с тихими криками, которые заглушают подушками. Он не краснел. Не отворачивался. Он просто знал — это любовь. Взрослая. Настоящая. Та, о которой он когда-нибудь узнает сам. — Перрин, — пробормотал Кингсли во сне. — Я здесь, — ответил Перегрин. Он поправил одеяло на плечах Кингсли и продолжил гладить его по волосам. А наверху, в спальне, Купер и Драматург лежали в обнимку, тяжело дыша, мокрые от пота, счастливые. — Ты устал? — спросил Купер. — Убит, — ответил Драматург. — Хорошо? — Лучше, чем хорошо. Они не спали. Они смотрели друг на друга и улыбались — устало, счастливо, бесконечно. — Ещё? — спросил Купер. — Дай отдышаться. — Три минуты. — Пять. — Четыре. — Договорились. Купер поцеловал Драматурга в нос и закрыл глаза. Драматург прижался к нему и тоже закрыл глаза. Через четыре минуты они начали снова. А внизу, в гостиной, Перегрин чуть улыбнулся. Только чуть. Потому что некоторые вещи не нужно объяснять. Их нужно просто чувствовать. Ночь длилась долго. Свеча догорела. Дети спали. А в спальне на втором этаже двое мужчин любили друг друга — снова и снова, пока не закончились силы. И даже тогда — не остановились. Потому что любовь не заканчивается. Даже когда заканчивается ночь.