Old letters and heroism?

Утро после той долгой ночи, когда Купер и Драматург наконец-то вышли из спальни, было тихим и каким-то неуверенным, как будто дом сам ещё не проснулся. Дети уже позавтракали — Клементин нарисовала дракона на салфетке, Коул записал в тетрадку, что дракон получился красивым, а Кингсли съел три куска хлеба с мёдом и запил всё чаем. Взрослые спустились позже. Купер был в старой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с влажными после душа волосами. Драматург — в халате, с пером за ухом, сонный, но довольный. Они сели за стол, и Купер налил себе чаю, а Драматург взял книгу, но не читал — смотрел на детей. — Вы сегодня какие-то… мягкие, — заметила Клементин. — Выспались, — сказал Купер. — Всю ночь? — Всю ночь. Перегрин, который сидел на своём обычном месте у окна, посмотрел на взрослых своими разными глазами — оливковым и каштановым. Он знал, что они не спали всю ночь. Он слышал. Но ничего не сказал. Только чуть отвернулся к окну, делая вид, что его занимает Луг. Кингсли ничего не заметил. Он доел хлеб, облизал ложку и заявил: — Я пойду искать сокровища. — Куда? — спросил Купер. — К ручью. — Один? — Я уже большой. — Тебе девять. — Почти десять. Это почти взрослый. Купер хотел возразить, но Драматург положил руку ему на плечо. — Пусть идёт, — сказал он. — Перегрин проследит. Кингсли нахмурился. — Я не хочу, чтобы за мной следили. — Тогда не делай глупостей, — сказал Перегрин. — Я никогда не делаю глупостей. — Ты делаешь глупости каждые пять минут. — Это не глупости. Это эксперименты. Перегрин вздохнул и вышел из-за стола. Он не пошёл за Кингсли — он пошёл на крышу. Оттуда было видно всё. И Кингсли тоже. Кингсли выбежал во двор, перепрыгнул через ступеньку крыльца и побежал в сторону ручья. Он бежал быстро, размахивая палкой, которую нашёл по дороге — это был его меч. Он сражался с драконами, спасал принцесс и искал сокровища. А потом нашёл лужу. Огромную. Глубокую. Тёплую. Она блестела на солнце, как зеркало, в котором отражалось небо. — Ух ты, — сказал Кингсли. Он остановился на краю, подумал секунду — и прыгнул. Вода оказалась грязной. Не прозрачной, как в ручье, а тёмно-коричневой, как какао с молоком. Она была тёплой и мягкой, она облепила его ноги, руки, живот, лицо. Кингсли засмеялся. Он плескался, валялся, пытался поймать лягушку, но лягушка оказалась быстрее. Он катался по грязи, как поросёнок, и не думал о том, что будет потом. А потом он встал, посмотрел на себя и понял — домой идти нельзя. Но идти надо было. Он поплёлся обратно. Медленно, потому что ботинки налились грязью и стали тяжёлыми. Палку он потерял. Драконов не нашёл. Сокровищами оказалась грязь. Дверь в дом открылась с трудом — его пальцы скользили по ручке. — Я вернулся, — сказал Кингсли. Клементин посмотрела на него и закрыла лицо руками. — Ты ужасен, — сказала она. — Я велик, — ответил Кингсли. Коул отложил тетрадку и медленно, очень медленно, записал одну фразу. «Сегодня Кингсли пришёл домой грязнее, чем когда-либо. Это новый рекорд». Купер вышел из кухни, увидел Кингсли и замер. — Ты… — начал он. — Я купался, — сказал Кингсли. — В грязи? — В сокровищах. Купер хотел рассердиться, но не смог. Вместо этого он покачал головой и сказал: — Перегрин, займись им. Перегрин уже стоял в дверях. Он спустился с крыши, когда увидел, как Кингсли бредёт через двор, оставляя за собой тёмные следы на траве. Он подошёл к Кингсли, посмотрел на него — на лицо, на котором остались только белки глаз, на волосы, торчащие во все стороны и похожие на гнездо, на рубашку, которую придётся выбрасывать. — Ты обещал не делать глупостей, — сказал Перегрин. — Я не делал. Это были эксперименты. — С грязью? — С гравитацией. — И что ты выяснил? — Что я тяжелее, чем кажется. Перегрин вздохнул. Взял Кингсли за руку — грязную, липкую, с землёй под ногтями. Кингсли не сопротивлялся. — Пойдём, — сказал Перегрин. — Куда? — В ванную. Кингсли удивился. Перегрин редко предлагал идти куда-то, кроме крыши. — Зачем? — Мыть тебя. По-настоящему. Ванная находилась на первом этаже, за кухней. Маленькая комнатка, где стояла чугунная ванна на львиных лапах. Купер поставил её прошлой весной, когда понял, что дети слишком часто болеют после мытья в тазу. Ванна была старой, но горячей воды держала много. Перегрин закрыл дверь. Зажёг свечу — электричества в доме не было, только светильники с маслом. Пока вода текла из крана — Купер сам провёл трубы от котла — Перегрин помог Кингсли стащить ботинки. Те оторвались с чавкающим звуком. — Носки тоже снимай, — сказал Перегрин. — Я знаю. — И штаны. — Ты отвернёшься? — Нет. — Почему? — Чтобы ты не упал в ванну. — Я не упаду. — Ты всегда падаешь. Кингсли стянул штаны, рубашку — она прилипла к телу и не хотела слезать. Перегрин помог, потянув за подол. Ткань соскочила с влажным хлопком, и Кингсли остался в одних трусах. — Трусы тоже снимай, — сказал Перегрин. — А вот тут отвернись. — Зачем? — Я стесняюсь. — Ты не стесняешься. Ты прыгал в грязи при всех лягушках. — Лягушки не считаются. — Я считаюсь? Кингсли подумал. — Ты не считаешься, — сказал он. — Ты свой. — Тогда снимай. Кингсли снял трусы и быстро — очень быстро, чтобы Перегрин не смотрел — забрался в ванну. Вода была горячей — почти обжигающей, но Кингсли любил горячую воду. Он опустился по шею и вздохнул. — Хорошо, — сказал он. — Не закрывай глаза, — сказал Перегрин. — Утонешь. — Не утону. — Ты уже тонул в луже. — Это была не лужа. Это было море грязи. Перегрин взял мочалку, намылил её — мылом, пахнущим травами. Кингсли хотел забрать мочалку, но Перегрин не дал. — Я сам, — сказал Перегрин. — Я не маленький. — Ты маленький. И грязный. Лежи. Кингсли не стал спорить. Он откинулся на край ванны и закрыл глаза. Перегрин начал водить мочалкой по его плечам — медленно, аккуратно, смывая слои грязи, которые въелись в кожу. Вода вокруг Кингсли становилась коричневой. — Ты похож на болотного духа, — сказал Перегрин. — Красивого болотного духа? — Грязного. — Грязь смоется. Красота останется. Перегрин ничего не ответил. Он тёр дальше — спину, руки, грудь. Кингсли иногда вздыхал, иногда постанывал от удовольствия. — Живот, — сказал Перегрин. — Сам. — Лежи. Перегрин провёл мочалкой по животу Кингсли — тот захихикал и попытался увернуться. — Щекотно! — Терпи. — Не могу! — Можешь. Перегрин закончил с животом и перешёл к ногам. Кингсли вытянул их вперёд, и Перегрин мыл каждую ступню отдельно — между пальцами, на пятках, везде, где могла спрятаться грязь. — Ты трёшь слишком сильно, — сказал Кингсли. — Грязь не оттирается. — Трёшь слабее. — Ты будешь грязным. — Буду чистым внутри. Перегрин не ответил. Он взял ковш, зачерпнул чистой воды из большого котла, который стоял рядом, и полил голову Кингсли. Тот зажмурился, но не пискнул. — Шампунь, — сказал Перегрин. — Какой? — Твой. С ромашкой. Перегрин налил шампунь на ладонь и начал мыть Кингсли голову — медленно, массируя кожу кончиками пальцев. Кингсли закрыл глаза и расслабился. — Ты мог бы быть парикмахером, — сказал он. — Я лучше. — Кем? — Тем, кто есть. Из волос Кингсли вылезли два листика, одна травинка и маленькая улитка. Перегрин аккуратно поймал улитку и отложил на край раковины. — Не убей её, — сказал Кингсли. — Я не убиваю. — Она живая. — Я знаю. Перегрин сполоснул голову Кингсли чистой водой. Последний раз. Грязная вода ушла в слив, а Кингсли остался сидеть в ванне, чистый, розовый, счастливый. — Всё? — спросил он. — Почти. Перегрин взял полотенце — большое, пушистое, то, которым обычно укрывались вместе вечером у камина. Он раскрыл его и протянул Кингсли. — Выходи. Кингсли встал, вода стекла с него ручьями. Перегрин накинул полотенце ему на плечи и начал вытирать — сначала голову, потом плечи, потом спину. Кингсли стоял смирно, что было на него не похоже. — Ты не брызгаешься, — заметил Перегрин. — Я устал. — От грязи? — От сокровищ. Перегрин опустился перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне. Его разноцветные глаза — оливковый и каштановый — смотрели в небесно-голубые глаза Кингсли. — Ты чистый, — сказал Перегрин. — Как я выгляжу? — Как человек. — Красивый? — Ты всегда красивый. Даже когда грязный. Кингсли улыбнулся — своей широкой, солнечной улыбкой. — Перрин, — сказал он. — Что? — Ты бы пошёл со мной, если бы я позвал? — Куда? — В грязь. — Зачем? — Чтобы быть грязным вместе. Перегрин подумал. Потом ответил: — Пошёл бы. — Правда? — Правда. — Даже если испачкаешь свою любимую рубашку? — Я постираю. — Даже если улитки залезут в волосы? — Я вытащу. — Даже если Купер будет ругаться? — Я скажу, что это моя идея. Кингсли засмеялся — громко, счастливо, на весь дом. А потом обнял Перегрина — мокрый, голый, завёрнутый в полотенце. Перегрин не отодвинулся. Он обнял в ответ. — Ты меня намочишь, — сказал он. — А ты не боишься воды. — Я не боюсь. Я люблю, когда ты рядом. — Даже мокрый? — Даже грязный. Даже больной. Даже грустный. Кингсли отстранился и посмотрел на Перегрина. — Ты говоришь странные вещи, — сказал он. — Я всегда говорю странные вещи. — Только со мной? — Только с тобой. Перегрин помог Кингсли надеть чистое бельё, штаны, рубашку — всё, что принёс Купер, пока они мылись. Носки — тёплые, шерстяные, те, что вязала бабушка соседа. Кингсли натянул их сам. Они вышли из ванной. В доме пахло мылом и свежестью. Купер сидел в гостиной и читал газету — хотя газет в доме не было, это был лист бумаги с каракулями Драматурга. — Чист? — спросил он, не поднимая головы. — Чист, — сказал Перегрин. — Спасибо. — Пожалуйста. Кингсли подбежал к Куперу и забрался на колени. — Ты не злишься? — спросил он. — Нет. — Почему? — Потому что ты чистый. — А если бы я не отмылся? — Тогда злился бы. Кингсли вздохнул с облегчением и уткнулся носом в плечо Купера. — Ты пахнешь мёдом, — сказал он. — Ты пахнешь ромашкой. Это приятно. Клементин и Коул сидели на диване. Клементин закончила рисунок — на нём Кингсли был чистым. — Я сэкономила тебе время, — сказала она. — Что? — не понял Кингсли. — Я нарисовала тебя чистым. Теперь не надо мыться. — Так не работает. — А я хочу, чтобы так работало. — Ты не волшебница. — А ты не сокровище. — Я сокровище! — крикнул Кингсли. — Ты грязное сокровище, — сказала Клементин, но улыбнулась. — Чистое сокровище! — поправил Кингсли. — Перрин меня отмыл. Все посмотрели на Перегрина. Тот стоял у окна и смотрел на Луг. Но уголки его губ чуть приподнялись. Кингсли заметил. — Ты улыбнулся! — крикнул он. — Нет. — Улыбнулся! Я видел! — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. Перегрин отвернулся к окну. Но улыбка осталась. Купер и Драматург переглянулись. Драматург поднялся, подошёл к Перегрину и положил руку ему на плечо. — Ты хороший, — сказал он. — Я знаю, — ответил Перегрин. — Не только для него. Для всех. — Я стараюсь. — У тебя получается. Перегрин чуть кивнул. И улыбнулся снова — уже не прячась. А Кингсли уже носился по дому — чистый, счастливый, живой. И дом наполнился шумом, смехом, топотом. Обычный день. Но в этом обычном было что-то важное. То, что не нужно объяснять словами.