Old letters and heroism?

Тот день выдался на редкость тёплым даже для конца лета. Солнце не жгло — оно ласково грело, как кошка, которая сворачивается на коленях и мурлычет. Ветер почти не дул, только изредка пробегал по траве, заставляя её шевелиться, будто Луг чесал за ухом. Дом на краю Луга стоял распахнутый настежь — окна открыты, дверь на крыльцо приоткрыта, и сквозняк гулял по комнатам, разнося запах свежего хлеба и сушёных трав. В гостиной было особенно хорошо. Камин не топили — незачем, — и прохлада из коридора смешивалась с теплом, идущим от стен, которые за день нагрелись на солнце. На диване сидели трое. Перегрин занял весь угол — его длинные ноги вытянулись по дивану, спина опиралась на подушку, голова чуть наклонена вбок. Он был расслаблен, что случалось с ним нечасто. Обычно Перегрин сидел прямо, как струна, смотрел в окно или в книгу и не позволял себе лишних движений. Но сегодня он позволил. Сегодня он был в том редком настроении, когда ему хотелось не наблюдать, а участвовать. На его коленях сидел Коул. Он устроился там с комфортом человека, который делает это постоянно. Коул любил сидеть на коленях у Перегрина. Не потому, что Перегрин был мягким — нет, колени у него были острыми, как у всех долговязых подростков. А потому, что когда ты сидишь на коленях у Перегрина, ты чувствуешь себя защищённым. Как будто он — стена, а ты — за ней. Коул, который боялся всего на свете, особенно ценил это чувство. Он прижался спиной к груди Перегрина, его льняные волосы касались подбородка Перегрина, когда тот наклонял голову. Коул что-то записывал в тетрадку — левой рукой, потому что правая была занята: Клементин прижималась к нему сбоку, и её рука лежала поверх его руки. — Ты мне мешаешь, — сказал Коул, но голос его был мягким, без обиды. — А ты мне мешаешь, — ответила Клементин. Она тоже рисовала — маленький набросок на салфетке, того, что видела перед собой: Коула на коленях Перегрина, себя рядом, Кингсли на ковре, который ждал. — Я не мешаю, — сказал Коул. — Я работаю. — А я рисую. Это тоже работа. — Спорить не буду, — сказал Перегрин. Он редко влезал в их разговоры, но сегодня его голос был чуть живее обычного, и в нём слышалась лёгкая усмешка. Клементин подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Перегрин улыбался. Не той своей полуулыбкой, которую замечали только Кингсли, а настоящей — широкой, почти мальчишеской. У него было хорошее настроение. Это случалось так редко, что Клементин на секунду замерла, забыв про рисунок. — Ты улыбаешься, — сказала она. — Неправда. — Улыбаешься. Я вижу. Ты всегда улыбаешься, когда у тебя хорошее настроение, хотя все думают, что у тебя нет настроения. — У меня есть настроение. — Какое? — Хорошее. Клементин хотела спросить «почему», но не стала. С Перегрином такие вопросы не работали. Он либо не отвечал, либо отвечал загадками, от которых голова шла кругом. Вместо этого она прижалась к Коулу ещё плотнее, чувствуя его тепло, и продолжила рисовать. Кингсли сидел на ковре, поджав ноги, и смотрел на них. Он ждал своей очереди. Не то чтобы ему негде было сидеть — места на диване хватало. Но он знал: когда Перегрин в хорошем настроении, он готов играть, обнимать, таскать на себе, как маленького. А Кингсли любил, когда его таскали. — Перрин, — сказал Кингсли. — Мм? — Ты сегодня добрый. — Я всегда добрый. — Ты всегда спокойный. А добрый — сегодня. Перегрин задумался. Потом кивнул. — Сегодня — добрый, — согласился он. — Поиграешь со мной? — А что ты хочешь? — Не знаю. Что-нибудь. — Прятки? — В доме тесно. — Рыцари? — Я всегда рыцарь. — Тогда дракон? Кингсли посмотрел на него с подозрением. — Ты никогда не хочешь быть драконом. — Сегодня хочу. — Почему? — Потому что драконы летают. Кингсли засмеялся. Он вскочил с ковра и подбежал к дивану, но не полез сразу — посмотрел на Коула, который всё ещё сидел на коленях Перегрина. — Ты долго? — спросил Кингсли. — А что? — Коул поднял голову. — Я хочу к Перрину. — Я первый занял. — Ты всегда первый. — Потому что я старше. — Ты на два года старше. Это не считается. — Считается. — Не считается. — Кингсли, — сказал Перегрин. — Коул сейчас встанет. Коул удивился. Он не собирался вставать. — Что? — спросил он. — Ты хочешь встать. — Не хочу. — Хочешь. Ты просто забыл. Перегрин посмотрел на Коула своими разными глазами — оливковым и каштановым. В этом взгляде не было ничего мистического, ничего загадочного. Просто уверенность. Коул не знал, почему, но он вдруг действительно захотел встать. — Ладно, — сказал он и поднялся. Кингсли тут же запрыгнул на освободившееся место — на колени Перегрина, устроился поудобнее, прижался спиной к его груди и вытянул ноги на диван. — Я теперь тут, — сказал он. — Я вижу, — сказал Перегрин. — Ты меня не скинешь? — Нет. — А Коула скинул. — Коул сам встал. — Ты ему сказал. — Я напомнил. Клементин посмотрела на них. На Кингсли, который сиял от счастья. На Перегрина, который чуть улыбался — не широко, но так, что сразу становилось понятно: ему хорошо. На Коула, который сел рядом с ней, ближе, чем обычно, и теперь смотрел в свою тетрадку, но ничего не писал. — Хорошо-то как, — сказала Клементин. — Что? — спросил Коул. — Ничего. Просто хорошо. Коул посмотрел на неё. Взял её руку в свою — открыто, не прячась. Клементин сжала в ответ. — Ты сегодня смелый, — сказала она. — Я всегда смелый, когда ты рядом. — Врёшь. — Правда. Клементин улыбнулась и снова взялась за рисунок. Кингсли вертелся на коленях Перегрина, как уж на сковородке. Ему было неудобно — колени у Перегрина были острыми, — но он терпел. Ради того, чтобы быть ближе. — Перрин, — сказал он. — Что? — А когда ты будешь драконом, я буду на тебе летать? — Драконы не любят, когда на них летают. — А ты любишь? — Я люблю, когда ты рядом. — Это не ответ. — Это ответ. Просто ты не понял. Кингсли задумался. Потом решил, что поймёт позже. И спросил: — А Клементин тоже полетит? — Если захочет. — А Коул? — Если не боится высоты. — А Купер? А Драматург? — Купер высокий. Драматург тяжёлый. Кингсли засмеялся. Смех его был громким, заливистым, и от него, казалось, даже стены стали мягче. — Ты сегодня правда добрый, — сказал Кингсли. — Я сегодня играю, — ответил Перегрин. — А завтра? — Завтра — посмотрим. — Ты обещал быть драконом. — Я буду. — Обещаешь? Перегрин помолчал. Потом взял руку Кингсли в свою — маленькую, веснушчатую, с мёдом под ногтями — и сжал. — Обещаю, — сказал он. — Тогда пошли! — Кингсли спрыгнул с его колен и потянул Перегрина за руку. — Сейчас! Сразу! Прямо сейчас! — Я не одет. — Ты одет. — Я в домашнем. — Драконы не носят домашнее. — Тогда я не буду драконом. Кингсли замер. Посмотрел на Перегрина долгим взглядом. Потом сказал: — Ты в домашнем. Но ты дракон. Самый добрый дракон на свете. Перегрин чуть улыбнулся — той своей полуулыбкой, которую Кингсли видел только тогда, когда они были вдвоём. Сейчас он видел её при всех. И это было так неожиданно, что Кингсли на секунду забыл, что хотел сказать. — Ты улыбнулся, — прошептал он. — Я всегда улыбаюсь, когда ты рядом. — Ты говоришь, что нет. — Я говорю, что нет. — А сейчас сказал правду? Перегрин не ответил. Он встал с дивана, подхватил Кингсли на руки и перекинул через плечо — как мешок с мукой. — Я дракон, — сказал он. — А ты — моя добыча. — Я не добыча! Я рыцарь! — Рыцари не кричат. — Я не кричу! Я… издаю боевой клич! — Боевой клич — это крик. — Это не крик. Это вокализация. Перегрин понёс его в гостиную — туда, где было больше места. Клементин и Коул переглянулись, улыбнулись и пошли за ними. — Ты когда-нибудь видел Перегрина таким? — спросил Коул у Клементин. — Никогда, — ответила она. — И я никогда. Они сели на пол, наблюдая, как Перегрин бегает от Кингсли по комнате, а на самом деле просто кружит вокруг дивана, потому что бегать он не умел и не любил. Но Кингсли визжал от восторга, и этого было достаточно. — Дракон! — кричал Кингсли. — Я поймаю тебя! — Не поймаешь, — спокойно отвечал Перегрин. — Поймаю! — Не поймаешь. — Тогда я умру от счастья! — Не умирай. Я не хочу быть драконом-убийцей. Клементин рисовала. Коул записывал. Кингсли бегал. Перегрин уклонялся. А в дверях стоял Купер и смотрел на них. — Ты видел? — спросил он Драматурга, который выглядывал у него из-за плеча. — Вижу, — ответил Драматург. — Он играет. — Он улыбается. — Перегрин? — Да. Перегрин. Купер покачал головой. Потом улыбнулся. — Четырёхлистный клевер, — сказал он. — Что? — не понял Драматург. — Говорят, поле с четырёхлистными клеверами найти проще, чем застать Перегрина в хорошем настроении. — А сегодня — нашли. — Значит, повезло. Драматург взял Купера за руку и поцеловал в плечо. — Не везение, — сказал он. — Это он сам. Просто иногда ему хочется быть ребёнком. Купер ничего не ответил. Они стояли в дверях и смотрели, как Перегрин наконец-то позволил Кингсли поймать себя — сдался, упал на пол, притворяясь побеждённым, а Кингсли забрался на него сверху и кричал: «Я победил дракона! Я самый сильный рыцарь на свете!» — Ты самый громкий, — поправил Перегрин из-под него. — Это одно и то же! — Нет. — Для меня — да. Перегрин вздохнул. Но не убрал руку, которая лежала на спине Кингсли, и не перестал улыбаться. А Клементин дорисовала рисунок. На нём были все — Коул на коленях Перегрина, она рядом, Кингсли на ковре, а над ними — дракон. Нестрашный. Добрый. С улыбкой. Она подписала внизу: «Сегодня у Перегрина было хорошее настроение. Это бывает редко. Но когда бывает — мир становится мягче». Коул заглянул в рисунок и записал эту фразу в свою тетрадку. — Красиво, — сказал он. — Что? — Всё. Клементин улыбнулась. И положила голову ему на плечо. А в гостиной, на полу, Перегрин и Кингсли лежали в обнимку и смотрели в потолок. — Перрин, — сказал Кингсли. — Мм. — Ты завтра тоже будешь драконом? — Если ты попросишь. — Я прошу. — Тогда буду. Кингсли поцеловал его в щёку — быстро, неловко, но Перегрин почувствовал. И чуть улыбнулся. За окном солнце садилось за Луг. День заканчивался. А хорошее настроение Перегрина — нет. Оно осталось с ним. И с ними всеми. До самого вечера.