Old letters and heroism?

За пределами дома на краю Луга, за лесами и полями, за реками и холмами, лежали земли, о которых дети рассказывали друг другу шёпотом. Не потому, что они были страшными. А потому, что они были древними. Такими древними, что даже деревья помнили не всё. В этих землях не было домов. Не было крыш, которые нужно чинить, и столов, за которыми собирается семья. Здесь были только дороги — бесконечные, пыльные, уходящие за горизонт, и небо, которое меняло цвет в зависимости от настроения тех, кто под ним ходил. По этим дорогам шли четверо. Их называли по-разному. Одни звали их вестниками. Другие — странниками. Третьи — теми, кто помнит то, что другие забыли. Но чаще всего их называли просто — Охотники. Не потому, что они охотились на зверей. Они охотились за историями. За теми, что потерялись во времени, затерялись среди людской суеты, превратились из правды в вымысел, из вымысла — в пыль на страницах забытых книг. Первым шёл Рассказчик. Он был самым низким из них — чуть выше двух метров, но на фоне остальных казался крошечным. Его тело было соткано из сена — сухих соломенных волокон, которые при каждом движении издавали лёгкий шелест, похожий на ветер в поле. Волосы его были такими же — жёсткими, соломенными, торчащими в разные стороны из-под широкополой шляпы, которая закрывала его лицо. Шляпа была старой, потрёпанной, с обвисшими полями — такой, какие носят пугала, чтобы отпугивать ворон. Говорили, что под шляпой у него нет лица. Говорили, что оно есть, но его нельзя увидеть. Рассказчик не подтверждал и не опровергал. В руках он держал укулеле — голубое, с потёртыми ладами и одной натянутой струной, которая звучала не так, как надо. Но он всё равно играл. Всегда. Когда шёл — перебирал струны пальцами, рождая тихие, текучие мелодии. Когда останавливался — замирал с инструментом, как будто прислушиваясь к тому, что хочет сказать ему следующая нота. Рассказчик не чувствовал вкуса еды. Всё, что он пробовал, было на вкус как сено — сухое, безжизненное, не имеющее ни сладости, ни горечи. Еда была для него просто топливом. Но был один цветок, который заставлял его язык вздрагивать, заставлял забывать о сене на секунду. Тысячелистник. Горький, терпкий, с лёгким привкусом мёда, если его высушить в правильный день. Вторым шёл Звонарь. Он двигался легко, почти невесомо, хотя его рост достигал трёх метров. Тело его было кукольным — сочленённым, с чуть заметными швами на локтях и коленях. Голова — голова козла, не страшная, не пугающая, а удивительно нежная. Большие, чуть навыкате глаза смотрели на мир с мягким любопытством. На рогах, на шее, на поясе висели колокольчики — маленькие, большие, медные, серебряные, чугунные. При каждом шаге они звенели — тихо, мелодично, как дождь по крыше. А в его одежде, в волосах, за ушами, между колокольчиками цвёл тысячелистник. Белый, розовый, жёлтый. Живой. Пахнущий горьковато-сладко. Звонарь нёс с собой будущее. И когда его колокольчики звенели громче обычного, он знал — что-то приближается. Что-то важное. Третьим шёл Зажжённый. Он возвышался над Звонарём на полметра — три с половиной метра. Кожа его имела зеленовато-жёлтый оттенок, как у больного, но он не был болен. Одежды на нём было мало — только кусок старой, рваной ткани, прикрывающий спереди и сзади. Всё остальное тело было открыто ветру, солнцу, дождю. Зажжённый был громким. Не голосом — присутствием. Он входил в любую компанию, и воздух начинал трещать от напряжения. Он умел быть серьёзным — когда нужно. Но в остальное время был дерзким, смелым, без капли стыда. И последним, замыкая шествие, шёл Напев. Он был самым высоким. Шесть метров роста, и весь этот рост был — хаосом. Злым. Бушующим. Молчаливым. Говорили, что он — причина вражды и войн. Говорили, что он сеет смуту, разжигает конфликты, заставляет народы подниматься друг против друга. Говорили, что он — воплощение разрушения. Но это была только половина правды. Потому что Напев был также и добрым. Он не выбирал, чем обернётся его присутствие. Он просто был. И мир вокруг него менялся — иногда к лучшему, иногда к худшему. Но Напев не вмешивался. Он наблюдал. И молчал. Тело его невозможно было описать одним словом. В нём смешалось всё: палки, мох, трава, шерсть — тёмная, коричневая, свалявшаяся в колтуны; сухие корни, которые тянулись от плеч до самой земли; кости животных — мелкие, крупные, чьи-то позвонки, чьи-то рёбра, чьи-то фаланги. Вонь исходила от него — не мертвенная, а древняя, как от старого леса, который гниёт и растёт одновременно. Ноги Напева были длинными, узловатыми, похожими на корни столетних деревьев. Они ступали по земле тяжело, оставляя вмятины, которые не зарастали годами. На каждой ноге — по три пальца, широко расставленных, с когтями, которые царапали камни. А вот лап у Напева было четыре. Две передние — те, которыми он пользовался всегда, — были похожи на куриные: длинные, с тремя пальцами, направленными вперёд, и одним — назад. Эти лапы свисали вдоль туловища, готовые в любой момент схватить, разорвать, остановить. Кости под ними были широкими, древними, обтянутыми остатками сухой кожи, переплетёнными корнями и мхом. Две другие лапы — те, что он почти не использовал, — прятались где-то под мехом, под мхом, под слоем вековой грязи. Они лежали на животе, сложенные как у молящегося богомола, и иногда шевелились — медленно, сонно, как корни, которые ищут воду. Напев не обращал на них внимания. Он привык к ним. Они были частью его, как и всё остальное. Хвост его был длинным высушенным корнем. Он волочился по земле, оставляя глубокие борозды. Говорили, что этим хвостом Напев мог снести гигантское дерево. Говорили, что однажды он снёс целый лес, просто повернувшись не в ту сторону. Напев не подтверждал и не опровергал. Он вообще ничего не говорил. Голова его была черепом лося — широким, массивным, с ветвистыми рогами, которые уходили вверх и в стороны. Но морда была другой. Ближе ко рту она вытягивалась, сужалась и загибалась вниз, напоминая клюв хищной птицы. И в этом клюве не было ни угрозы, ни обещания. Только молчание. — Ты опять играешь, — сказал Звонарь, глядя на Рассказчика. — Я всегда играю, — ответил тот. — Ты же знаешь. — Знаю. Но сегодня ты играешь громче. — Сегодня тысячелистник цветёт. Ты чувствуешь? Звонарь опустил голову. Запах цветов смешивался со звоном колокольчиков, с шелестом сена, с тихим дыханием Напева, которое было похоже на ветер перед грозой. — Чувствую, — сказал он. Зажжённый шёл с краю, не вмешиваясь в разговор. Его зеленовато-жёлтая кожа блестела в лучах заходящего солнца. Он не любил долгие разговоры. Он любил действие. Но сейчас он молчал, потому что даже он чувствовал — что-то приближается. Напев шёл последним. Его ноги ступали по земле с глухим, тяжёлым звуком. Лапы — передние — слегка раскачивались в такт шагам. Две другие, спрятанные в складках мха, не двигались. Хвост волочился сзади, поднимая облака пыли. Ветер колыхал мох на его плечах, шевелил кости, которые висели на импровизированных связках. Он не смотрел на остальных. Он смотрел вперёд — туда, где на холме стоял старый дуб. — Он там, — сказал Напев. Его голос был низким, скрипучим, как ветки, которые трутся друг о друга. Голосом, который люди боялись, но не могли забыть. — Кто? — спросил Зажжённый. — Тот, кто ищет. Они подошли к дубу, когда солнце уже село. Дуб был огромным — его корни уходили в землю глубже, чем память людей, его ветви тянулись к небу, как руки, которые просят о чём-то, но не знают, как сформулировать просьбу. Рассказчик перестал играть. Укулеле умолкло, и тишина стала густой, как смола. Даже колокольчики Звонаря затихли. — Здесь, — сказал Рассказчик. Он опустился на колени — тело из сена коснулось земли с тихим шелестом. Пальцы его нащупали что-то. Маленькое. Хрупкое. Похожее на семя, но не совсем. — Это нота, — сказал он. — Кто-то спел её, и она не улетела. — Сыграй, — сказал Зажжённый. Рассказчик поднёс ноту к струнам укулеле. Провёл пальцем. Звук был тихим. Почти не слышным. Но в нём было что-то такое, от чего у Зажжённого перестала болеть нога, у Звонаря зазвенели колокольчики — сами собой, без ветра, а Напев — Напев просто закрыл глаза. — Она не закончена, — сказал Рассказчик. — Кто её закончит? — спросил Звонарь. — Тот, кто идёт. Они сели под дубом. Рассказчик на корнях, Звонарь рядом, Зажжённый на траве. Напев опустился на землю, поджав под себя свои длинные ноги и подвернув хвост, чтобы не мешать. Его передние лапы легли на колени. Две другие, спрятанные в складках мха, чуть шевельнулись и замерли. Звонарь сорвал пучок тысячелистника и протянул Рассказчику. — Держи. Рассказчик взял цветы. Откусил маленький кусочек. Его плечи чуть расслабились. — Вкусно? — спросил Звонарь. — Не сено, — ответил Рассказчик. — Это хорошо. — Это другое. Напев молчал. Он смотрел в темноту, откуда доносились тяжёлые шаги. Кто-то поднимался на холм. — Доброй ночи, — сказал голос. Рассказчик поднял голову. Его шляпа чуть сдвинулась, открывая нижнюю челюсть. — Мы ждали тебя. Незнакомец шагнул в свет. И все четверо замерли. Напев наклонил голову, и его рога качнулись. Одна из его спрятанных лап медленно выскользнула из-под мха, коснулась земли и снова замерла. Что-то дрогнуло в его груди — может быть, ветер, может быть, память, может быть, то, что люди называют душой. — Ты пришёл, — сказал он. — Я пришёл, — ответил голос. И это были единственные слова, которые имели значение в эту ночь.