Old letters and heroism?

Ночь пришла неожиданно — не как гость, который стучится в дверь, а как вода, которая заливает всё вокруг, незаметно, но неумолимо. Звёзды высыпали на небо крупные, почти осязаемые, как будто их можно было сорвать и положить в карман. Луна спряталась за облаками, и в этом была своя мягкость — безлунный свет всегда казался более домашним, более уютным. Под дубом на холме четверо охотников расположились на ночлег. Рассказчик сидел, прислонившись спиной к корням, и перебирал струны укулеле. Он не играл — просто касался, заставляя тишину дрожать едва слышными отголосками тех мелодий, которые никогда не были дописаны. Его шляпа чуть сползла набок, открывая нижнюю челюсть — тёмную, сухую, похожую на спрессованную землю. Он не спал. Он вообще редко спал. Сено не нуждается в отдыхе так, как нуждается в нём плоть. Звонарь сидел рядом, положив голову на плечо Рассказчика. Его колокольчики затихли — не звенели, не дребезжали, просто молчали, как будто тоже уснули. На рогах, на шее, на поясе — везде, где могли поместиться цветы, — тысячелистник тихо покачивался от дыхания ветра. Белый, розовый, жёлтый. Живой. Иногда Звонарь вздыхал во сне, и тогда колокольчики чуть звенели — так тихо, что это можно было принять за звон комара. Зажжённый спал на траве, раскинувшись в своей обычной манере — как будто весь мир был его кроватью. Его зеленовато-жёлтая кожа блестела в звёздном свете, кусок рваной ткани, прикрывающий спереди и сзади, сбился набок, но ему было всё равно. Он храпел. Громко. Иногда ворочался и бормотал что-то во сне — неразборчивое, злое, но почему-то уютное. А Напев… Напев лежал чуть поодаль, свернувшись в огромный клубок. Его ноги — длинные, узловатые — были поджаты под себя. Передние лапы, похожие на куриные, вытянулись вперёд и лежали на земле, пальцы чуть подрагивали во сне. Две другие лапы — те, что прятались где-то в складках мха, на животе, — выскользнули наружу. Они лежали по бокам, как у спящей собаки, и иногда шевелились — медленно, будто видели сны о чём-то далёком, о чём-то, что случилось много веков назад. Хвост его — длинный высушенный корень — обвивал всё это тело, как кольца змеи, и кончик хвоста чуть подрагивал. Рога лося упирались в землю, и на них налипли сухие листья. Из клюва — вытянутого, загнутого вниз, похожего на птичий — вырывалось тихое, ровное дыхание. Тяжёлое. Глубокое. Как у того, кто спит, но готов проснуться в любую секунду. Напев спал. Это было редкостью. Обычно он не спал — стоял неподвижно, как статуя, и смотрел вдаль, не мигая. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, нота, которую нашёл Рассказчик. Может быть, голос незнакомца, который пришёл и ушёл, не назвав своего имени. А может быть, просто тысячелистник, запах которого смешивался с запахом древней земли, и этот запах убаюкивал даже такого, как он. Разговор с незнакомцем был коротким. Он появился из темноты — высокий, сутулый, закутанный в плащ, который скрывал всё, кроме глаз. Глаза были старыми. Не по возрасту — по глубине. В них было столько всего, что Напев, взглянув, чуть наклонил голову, и его рога качнулись. — Вы нашли ноту, — сказал незнакомец. Это был не вопрос. — Нашли, — ответил Рассказчик. — Она моя. — Тогда забери. Незнакомец протянул руку. Рассказчик отдал ноту — маленький сгусток света, пульсирующий в такт чему-то невидимому. Незнакомец сжал её в кулаке, и нота погасла. Свет исчез. Только воздух чуть дрогнул, как будто кто-то вздохнул. — Теперь она твоя, — сказал Рассказчик. — Не моя. Я только храню. — Храни. Незнакомец кивнул. Посмотрел на Напева — долгим, тяжёлым взглядом. Напев не ответил. Он только чуть приоткрыл клюв, выдохнул воздух — холодный, пахнущий мхом и гнилью — и снова закрыл. — Уходи, — сказал Зажжённый, не открывая глаз. — Ты мешаешь спать. Незнакомец усмехнулся — беззвучно, только уголками губ — и шагнул обратно в темноту. Его шаги удалялись, становились тише, тоньше, пока не растворились совсем. — Кто это был? — спросил Звонарь. — Никто, — сказал Рассказчик. — Так не бывает. — Бывает. Иногда никто — это самый важный человек в твоей жизни. Просто ты узнаёшь об этом слишком поздно. Звонарь не стал спорить. Он вздохнул, положил голову на плечо Рассказчика и закрыл глаза. Теперь они спали. Все четверо. Ночь была тихой. Звёзды горели ровно, не мигая. Ветер приносил запах тысячелистника — горьковатый, терпкий, смешанный с запахом сена, мха и древней земли. Во сне все становились одинаковыми. Рассказчик — сено и шляпа, Звонарь — колокольчики и цветы, Зажжённый — зеленая кожа и рваная ткань, Напев — корни, кости, мох и палки. Они не казались страшными. Они не казались великими. Они казались просто уставшими путниками, которые нашли приют под старым дубом. Напев во сне повернулся на другой бок. Его хвост дёрнулся, снёс несколько кустов, которые росли в отдалении, и замер. Две его передние лапы поджались к груди. Две другие — спрятанные — вылезли из-под мха и легли поверх меха, как у спящего зверя, который всё ещё помнит, что он — хищник. Рассказчик открыл один глаз — единственный, который можно было разглядеть под шляпой. Посмотрел на Напева. Убедился, что тот спит. Закрыл глаз. Звонарь во сне улыбался. Ему снился тысячелистник. Целое поле, белое, розовое, жёлтое, уходящее за горизонт. Он шёл по этому полю, и его колокольчики звенели так громко, что птицы взлетали с деревьев. А на краю поля стоял Рассказчик. Без шляпы. С лицом, которое можно было разглядеть. И это лицо улыбалось. Зажжённому снились битвы. Он сражался с ветром, с дождём, с горами, которые вставали у него на пути. Он побеждал. Он проигрывал. Он вставал снова. И каждый раз, когда он падал, кто-то подавал ему руку. Он не знал, кто это был. Не мог разглядеть лица. Но чувствовал тепло. А Напеву не снилось ничего. Он просто спал. Тяжело. Беспробудно. Как тот, кто не спал тысячу лет и наконец-то позволил себе забыться. Его хвост обвивал его тело, как корни обвивают ствол дерева. Его лапы — все четыре — чуть подрагивали, будто он бежал во сне. Но он не бежал. Он лежал. И ждал. Утро пришло не с солнцем — оно всё ещё пряталось за горизонтом, — а с запахом. Запахом росы, мокрой земли и тысячелистника, который за ночь распустился новыми цветами. Первым проснулся Рассказчик. Его пальцы сами нащупали струны укулеле, и из-под них полилась мелодия — тихая, утренняя, похожая на первый луч солнца. Вторым проснулся Звонарь. Он открыл глаза, увидел Рассказчика, играющего на рассвете, и улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответил Рассказчик. — Ты спал? — Нет. — Когда-нибудь ты выспишься. — Когда-нибудь. Зажжённый проснулся третьим. Он сел, потянулся — его зелёная кожа натянулась на мышцах — и зевнул так громко, что с дуба слетели несколько сухих листьев. — Я голодный, — сказал он. — Ты всегда голодный, — сказал Звонарь. — Потому что я расту. — Ты уже вырос. Тебе три с половиной метра. — Маловато. Зажжённый поднялся, отряхнулся и посмотрел на Напева. Напев всё ещё спал. Его огромное тело лежало неподвижно, только хвост иногда дёргался, снося всё, что оказывалось на его пути. — Будить? — спросил Зажжённый. — Не надо, — сказал Рассказчик. — Он редко спит. Пусть отдохнёт. — А если он проспит весь день? — Значит, ему нужен был этот день. Они собрали свои вещи — немного хлеба, немного воды, немного тысячелистника для Рассказчика. Звонарь сорвал самый красивый цветок и положил его в шляпу Рассказчика. — Зачем? — спросил Рассказчик. — Чтобы ты помнил вкус. — Я не ем цветы шляпой. — Но ты нюхаешь. Рассказчик ничего не ответил. Но его пальцы заиграли чуть веселее. Напев проснулся, когда солнце уже стояло высоко. Он открыл глаза — тёмные, бездонные — и посмотрел на своих спутников. Те сидели в кружок и завтракали. — Ты спал, — сказал Зажжённый. — Да, — ответил Напев. Его голос был скрипучим, как старые ветки. — Хорошо? — Не помню. — Значит, хорошо. Напев поднялся. Его ноги — длинные, узловатые — выпрямились, поднимая его на шесть метров. Передние лапы — куриные, костистые — сжались в кулаки. Две другие лапы — те, что прятались на животе, — медленно уползли обратно под мох. Хвост распрямился, прочертил дугу в воздухе и замер. — Идём, — сказал он. — Куда? — спросил Звонарь. — Туда, где нас ждут. — А кто нас ждёт? — Те, кто потерял то, что мы ищем. Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и пошёл. Его длинные ноги шагали по земле, оставляя глубокие вмятины. Хвост волочился сзади, поднимая облака пыли. Лапы — две передние, занятые — слегка раскачивались в такт шагам. За ним пошли остальные. Рассказчик — с укулеле в руках. Звонарь — с колокольчиками, которые звенели всё громче по мере того, как они удалялись от дуба. Зажжённый — с лёгкой усмешкой на губах. Никто не оглядывался. Дуб остался позади. Нота, которая была найдена и отдана, осталась в руках того, кто её забрал. Незнакомец, который пришёл и ушёл, не стал никем. Но может быть, в этом и есть смысл — чтобы некоторые встречи оставались без продолжения. Чтобы некоторые ноты звучали только один раз. А потом — тишина.