Колыбель для Воронов

ГЛАВА 3: АКТ КАЛИБРОВКИ Натан Веснински не был терпеливым человеком. Терпение — это добродетель слабых, тех, у кого нет власти диктовать условия. У Натана была власть. И он привык, что его приказы исполняются немедленно. Поэтому, когда через три дня после похищения Эндрю Миньярда его сын не предоставил никаких результатов, Натан лично спустился в подвал. — Соловей, — позвал он, открывая дверь. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Комната не была пыточной камерой. Она была... библиотекой. На кровати, поджав ноги, сидел Эндрю Миньярд и читал «Преступление и наказание» на немецком. Нил сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и решал судоку. Никто никого не пытал. Никто даже не был связан. — Что здесь происходит? — спросил Натан тихим голосом, который всегда предвещал бурю. Нил поднял голову и посмотрел на отца с выражением, которое Натан не мог прочитать. — Калибровка, — ответил сын. — Калибровка? — Натан вошёл в комнату и захлопнул дверь. — Я приказал тебе сломать его. За десять дней. У тебя осталось семь. — Твои методы не работают, — сказал Нил спокойно. — Ты хочешь, чтобы он стал послушным носителем? Пытки сделают его покладистым, но сломают связь, необходимую для активации Ключа. Эмоциональный якорь требует доверия. А доверие нельзя выбить кнутом. Натан прищурился. — Откуда ты знаешь про эмоциональный якорь? — Мать рассказала. Перед смертью. — Нил даже не вздрогнул, произнося эти слова. — Она говорила много чего. Ты должен был лучше её пытать, отец. В комнате повисла тишина. Эндрю отложил книгу и наблюдал за дуэлью взглядов между отцом и сыном с холодным профессиональным интересом. Психиатр в нём регистрировал каждую микро-мимику, каждое изменение позы. Натан Веснински боялся своего сына. Не явно, неосознанно, но боялся. Потому что Нил был единственным человеком, которого он не мог контролировать. — Что ты предлагаешь? — спросил Натан наконец. — Оставь нас на неделю. Без камер, без охраны под дверью, без твоих «проверок». Я сделаю так, что он сам захочет активировать Ключ. — И что ты ему пообещаешь? Свободу? Деньги? Безопасность брата? — Всё это он уже имеет, — Нил усмехнулся. — Нет, я обещаю ему кое-что получше. Я обещаю ему месть. Натан долго смотрел на сына. Потом перевёл взгляд на Эндрю, который не выглядел испуганным или сломленным. Он выглядел заинтересованным. Как будто происходящее было самым увлекательным экспериментом в его жизни. — Хорошо, — сказал Натан. — Неделя. Но если через семь дней Ключ не будет готов к активации, я лично займусь вами обоими. Слышишь меня, Соловей? — Слышу, — кивнул Нил. Дверь закрылась. Шаги Натана затихли в коридоре. Эндрю отложил книгу. — Месть, значит? — А что ещё может заставить человека жить? — спросил Нил, не глядя на него. — Я не хочу жить. — Хочешь. Иначе зачем ты всё ещё здесь? Зачем отложил таблетки? Зачем прочитал мой дневник? Эндрю замер. Он не думал, что Нил заметил. Или что ему будет не всё равно. — Ты ищешь причину, — продолжил Нил тихо. — Кусок земли, за который можно зацепиться, когда течение пытается утащить тебя на дно. Я дам тебе эту причину. Но сначала я должен кое-что тебе показать. Он встал и подошёл к стене. Нажал на незаметную панель — и часть стены отъехала, открывая сейф. — Код? — спросил Эндрю, ожидая, что Нил попросит его отвернуться. — 27051990. День, когда мать впервые попыталась сбежать от отца с трёхлетним мной. Не получилось. Её поймали через два дня. В наказание отец отрезал ей мизинец на левой руке. Каждый год, в этот день, она показывала мне шрам и говорила: «Запомни, как выглядят цепи свободы». Нил открыл сейф и достал чёрный кейс. — Это Ключ. Вернее, его интерфейс. Сам Ключ находится в тайнике в Пальметто, Южная Каролина, под старым стадионом для экси. Отец планирует продать его «Воронам» после активации. Но есть одна деталь, которую он не учёл. — Какую? — Ключ требует не только двух генетически совместимых носителей, но и эмоционального якоря — воспоминания, к которому мы оба можем подключиться одновременно. Отец думает, что якорь — это травма, общая боль, которую можно создать искусственно. Он ошибается. Якорь — это надежда. Общая надежда на побег. Эндрю посмотрел на чёрный кейс. Потом на Нила. — И какая у нас общая надежда? — Ты хочешь убить моего отца, — сказал Нил просто. — Я хочу убить моего отца. Но мы оба знаем, что просто выстрел не решит проблему. Империя Мороев не рухнет от смерти одного человека. Её нужно уничтожить изнутри. А для этого нужен Ключ. — Который может стирать личности. — Который может перезаписывать данные. — Нил открыл кейс. Внутри лежало устройство, похожее на два браслета, соединённые тонкой цепочкой. — Мы не будем никого стирать, Миньярд. Мы просто покажем миру, кто есть кто. Все записи, все сделки, все имена — они хранятся в базе данных Ключа. И после активации они станут общедоступными. — Ты хочешь устроить информационный апокалипсис? — Я хочу сжечь их дотла. — Глаза Нила впервые за всё время их разговора вспыхнули живым огнём. — Каждого, кто причастен. Каждого, кто закрывал глаза. Каждого, кто получал прибыль от крови и слёз. Я хочу, чтобы они сгорели в том же огне, в котором сгорела моя мать. Эндрю молчал долгую минуту. Потом сказал: — Ты безумен. — Возможно. — И ты хочешь, чтобы я помог тебе. — Да. — Почему я должен? — Потому что, — Нил подошёл ближе, слишком близко для комфорта, но Эндрю не отступил, — я единственный человек в этой вселенной, который смотрит на тебя и не видит пациента. Не видит жертву. Не видит проблему, которую нужно решить. Я вижу тебя, Эндрю. Я вижу твою ярость, твою боль, твою усталость. И я говорю тебе: используй это. Используй как оружие. Не дай им победить. — Кому — «им»? — Всем. Отцу. Системе. Миру, который сделал нас такими. — Нил протянул руку. — Что скажешь, Миньярд? Построим ад вместе? Эндрю смотрел на протянутую руку. Потом на свои руки. На шрамы. На татуировки. Он думал об Аароне, который, наверное, сейчас сидит в своей комнате и ненавидит его за то, что он ввязался в эту историю. О приёмных родителях, которые отказались от него, потому что он был «слишком сложным». О врачах, которые видели в нём только набор симптомов. О Дрейке, который сказал ему перед смертью: «Ты никогда не будешь нормальным». Может, он и не будет. Но, чёрт возьми, он может быть полезным. — Если ты меня предашь, — сказал Эндрю, беря Нила за протянутую руку и сжимая её так, что хрустнули кости, — я убью тебя. Медленно. И не потому, что я психопат. А потому, что ты дал мне надежду, а надежда — это единственное, чего я боялся больше, чем смерти. — Договорились, — Нил улыбнулся, и в этот раз в улыбке не было ничего, кроме странной, почти детской искренности. — Тогда начинаем подготовку. У нас семь дней, чтобы синхронизировать наши воспоминания. И первое, что тебе нужно знать — это история Мэри Хэтфорд. Не та, которую рассказывают. А та, которая произошла на самом деле. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и жестом пригласил Эндрю сделать то же самое. — Рассказывай, — сказал Эндрю. И Нил начал рассказывать. О женщине, которая была гением и убийцей одновременно. О матери, которая любила своего сына настолько сильно, что сознательно обрекла его на годы пыток, чтобы он стал достаточно сильным, чтобы выжить. О плане мести, который длился дольше, чем жизнь любой из её жертв. Эндрю слушал и понимал, что мир, в который он попал, гораздо сложнее, чем он думал. И что Нил Веснински — не жертва. Не палач. Не герой. Он — солдат в войне, которая началась задолго до его рождения. И Эндрю только что подписался быть его оружием.