Anger

      Неужели произошла беда и мы кого-то оплакиваем?       Эта мысль пришла к Сиченю, едва его глаза различили очертания Юньмэна. К горлу сразу подступил ком, и мужчина ускорил шаг, надеясь, что зрение его подводит. Однако, оказавшись в Пристани Лотоса, Лань Хуань был вынужден признать, что не ошибся — обитель и впрямь выглядела удручающе.       Первое, что бросалось в глаза — тишина. Заката еще не было, а, значит, идет самое благоприятное время для тренировок молодых адептов. Днем тренироваться было чересчур жарко, и даже столь обширное количество озер, расположенных на территории ордена, не спасало ситуацию. Обычно в это время суток Лань Сичень наблюдал совсем иную картину. Брови мужчины нахмурились и, подавив в себе желание перейти на бег, он размеренным шагом последовал вглубь Пристани.       Кажется, сама фауна остановилась, все замерло, как после грозы. Гроза — да, пожалуй, это самое подходящее определение. Здесь словно побывало нечто настолько серьезное, что даже розовые цветы с благоухающим ароматом вмиг превратились в тусклые и серые сорняки.       Опустившись к одному из лотосов, Сичень аккуратно коснулся его, ощутив на кончиках пальцев влагу. Дождь? Сегодня пасмурно, но осадков не было. Мужчина перевел взгляд на пристань — та тоже была мокрой. Значит, виной тому была вода их источников, но все водоемы, хоть и были близко, никогда не выходили из берегов.        — Да что же тут произошло… — вслух вопрошал мужчина.        — Лань Хуань!       Голос, окликнувший его, Сичень знал хорошо. К нему, опустив голову, стремительным шагом приближался невысокий мужчина — первый и главный заместитель главы ордена Цзян.        — Лань Хуань… — мужчина тяжело дыша и даже наклонился, опуская руки на колени.        — Сначала отдышись, — Сичень улыбнулся, хотя паника внутри стремительно возрастала. — Что случилось? И где все?       Грудь мужчины тяжело вздымалась, и Сичень, сделав пару глубоких выдохов, ожидал. Через несколько минут заместитель главы, наконец, пришел в себе, и поднял глаза на Цзэу Цзюна:        — Лань Хуань, простите… но на вас вся надежда! Только вы можете всех нас спасти!       Сичень, оглядевшись по сторонам, кажется, начинал понимать.        — Выходите, — повысив голос, сказал он.       Из близлежащих домов и невысоких построек медленно показывались головы адептов, а затем и их испуганные глаза. Сичень, оценив ситуацию, тяжело выдохнул:        — Полагаю, глава ордена сегодня не в духе.       Это был не вопрос, поэтому его собеседник лишь вздрогнул:        — Дело в том, что…       Далее шло десятиминутное повествование о том, как Пристань Лотоса чуть не пала. Все началось с того, что молодые адепты, играя с талисманом, подожгли сарай, из которого лишь чудом удалось спасти перепуганную кошку. Огонь также распространился на другие постройки, из-за чего пострадал и склад с припасами. Затем несколько заклинателей напутали поручения, потеряв важные бумаги. И, в довершении ко всему, псы, так обожаемые главой клана Цзянь, оставленные на собственное попечение из-за утреннего переполоха, всполошились и начали бегать в разные стороны, пугая особо чувствительных адептов.       Хорошо представив себе последнюю сцену, Лань Сичень с трудом сдержал улыбку и перевел взгляд на мужчину:        — Где Цзян Чэн? — спросил он.       Заместитель главы, понурив голову, жестом указал на высокую постройку — главную резиденцию Юньмэна:        — Он заперся в своем кабинете и никого не пускает…        — Хорошо, — Сичень кивнул, делая шаг в сторону обители.        — Постойте, Лань Хуань!        — Что такое?        — Не думаю, что сейчас самое подходящее время… Вы можете пострадать.       Сичень улыбнулся одной из своих самых дружелюбных улыбок:        — Все нормально, не беспокойтесь обо мне… И, в конце концов, вы же сами сказали, что ждали меня?!       Легкий румянец выступил на бледных, словно мрамор, щеках мужчины. Сичень еще раз улыбнулся и, слегка потрепав того по плечу, направился в сторону резиденции.       Сиченю было жаль заместителя и притихших адептов по одной простой причине — он прекрасно знал, на что похож гнев Цзян Чэна.       За свою жизнь ему не раз пришлось сталкиваться с тиранами, самодурами и сумасшедшими. Конечно, своего любимого к этим людям он не причислял, но порой Цзян Чэн не просто перегибал палку, он ее уничтожал.       Гнев Цзян Чэна был подобен грому: его раскаты гремели с нарастающей силой, а молнии метались на всех, кому не посчастливилось оказаться рядом.       Дойдя до нужной двери, Сичень, набрав в легкие побольше воздуха, открыл ее. В эту же секунду главе ордена Гусу Лань пришлось стремительно нагнуться, припав к полу. Хрустальная ваза, брошенная как раз точно в то место, где был его лоб, с грохотом разбилась о дверь.        — Вечер добрый, душа моя, — как ни в чем не бывало произнес Сичень, отряхивая полы своей одежды.       Цзян Чэн и бровью не повел, увидев Лань Хуаня. В глазах главы ордена Юньмэн читалось только одно слово — убить.        — Зачем пришел? — вместо приветствия спросил Цзян Чэн, отворачиваясь. — Наверняка эти идиоты предупредили тебя, что не стоит показаться мне на глаза.        — Поэтому и пришел, — мягко парировал в ответ Сичень, улыбаясь. — Потому что знаю, какой ты, когда гневаешься.       Последняя фраза послужила триггером для хозяина Пристани. Резко ударив кулаком по столешнице, он развернулся к своему гостю:        — Я?! — Цзян Чэн громко рассмеялся. — Я гневаюсь?! Да чтобы ты знал, эти…       Сичень заметил, что капилляры в глазах любимого лопнули, окрасив белки в ярко-алый оттенок. Неудивительно, что все адепты, да и сам заместитель, попрятались по углам.        — Я слышал, что произошло, — не дав договорить Цзянь Чэну, начал мужчина. — И мне очень жаль, что…        — Ах, так тебе жаль! — крикнул глава. — Засунь это жалость себе…        Гнев Цзян Чэна сметал все на своем пути. Вслед за вазой в ход пошли стулья, письменные принадлежности, и даже рамка с фотографией. Последнюю, правда, титаническими усилиями Сиченя все же удалось спасти: ловко перехватив ее в паре сантиметров от пола, он осторожно спрятал вещь за креслом.       Цзян Чэн продолжал нарезать круги в своем кабинете, ломая руки и кусая губы. Голова гудела, в висках стучало, глаза болели. Мало того, что пожар чуть было не перешел на жилые дома, так еще и эти идиоты умудрились оставить собак без еды и должного ухода! Когда перед глазами главы ордена предстала картина орущих адептов, которые чуть было не сбили с ног его самого, Цзян Чэн подумал, что без убийств сегодня не обойдется. Правда, пока его предположение не сбылось, но ведь еще не вечер.       Сичень молча и терпеливо выслушал многочисленные слова, от которых у другого на его месте уже давно встали волосы дыбом. К счастью, Лань Хуань успел привыкнуть к подобному. Когда их отношения еще были на стадии развитии, Сичень понял, с кем имеет дело. Цзян Чэн решил показать ему свою истинную сущностью, веря, что первый нефрит клана Лянь убежит, или, чего доброго, начнет плеваться в разные стороны. Но Сичень не ушел. Он всегда слушал и никогда не осуждал. Он был рядом в самые трудные минуты, и Цзян Чэна это раздражало. По крайней мере, он так считал.       Вот и сейчас, находясь рядом, Сичень вызывал у него лишь раздражение:        — Выйди! — громко крикнул он, сверкнув бешеными от злобы глазами.       Сичень улыбнулся, покачав головой:        — Нет, душа моя.       От этого спокойного тона главу Юньмэна передернуло:        — Не забывай, Хуань, что сейчас ты находишься на территории моих владений, и я…        — Давай оставим это.       Сичень позволил себе две непозволительные вещи. Во-первых, он перебил Цзян Чэна, и во-вторых, начал приближаться к нему.       Мужчина отвернулся от нефрита, сжав руки на столешнице:        — Не приближайся, иначе…       Сичень, словно не слыша, сделал еще один шаг.       Цзян Чэн почувствовал, как дерево под тяжестью его хватки превращается в щепки. Какой это стол за последние полгода? Кажется, четвертый… Нет, уже пятый.        — Хватит! Сказал же, что не стоит…       Не дав договорить, Лань Сичень развернул мужчину к себе за плечи и накрыл его губы своими собственными.       Первая реакция — отторжение. Цзян Чэн давит на плечи Лань Хуаня, впиваясь в них пальцами и намереваясь оттолкнуть. Но все его попытки терпят безоговорочное поражение. Сичень переводит руки на чужие бедра, сжимая их, и наклоняется ближе, углубляя поцелуй.       Бедра Цзян Чэна упираются в уже сломанную столешницу, и он издает первый протяжный стон. Это не окончательно поражение, и он все еще пытается сопротивляться, однако оба знают, чем все закончится.       Сичень толкает язык в горячий рот Цзян Чэна, проводя по зубам и щекам. В тот момент, когда руки главы Юньмэна обвивают шею первого нефрита клана Лань, игра окончена.       Цзян Чэн ненавидел проигрывать и, уже тем более, быть вторым в чем-то. Но каждый раз, когда Сичень сжимает его в своих объятиях, каждый раз, когда они вместе и любят друг друга, каждый раз, когда на его теле остаются следы чужих укусов, он уступает. Принимает поражение и, что важнее, не пытается взять верх. Потому что с таким мужчиной, как Сичень, сделать это невозможно.       Лань Хуань, такой добропорядочный и скромный на первый взгляд, целовался так, словно пытался отвоевать собственный орден. В такие моменты сердце Цзян Чэна сжимается, а мир перестает существовать. Все его мысли растворяются в этом мужчине — образце добродетели для одних, и рассадником сладкого порока для него.        — Ненавижу, когда ты так делаешь, — шепчет Цзян Чэн, пытаясь отдышаться.        — Зато это помогает тебе успокоиться, душа моя, — Сичень мягко проводит рукой по чужим волосам и целует любимого в щеку.        — Твои действия никак нельзя назвать успокоительными, — тот в ответ ухмыляется. — Они вызывают во мне нечто иное.        — В таком случае, я готов взять на себя ответственность за это.       Их взгляды встречаются, и Цзян Чэн тянется пальцами к краям лобной ленты Сиченя. Тот, без лишних слов, подхватывает младшего за бедра, сажая на стол. Прежде, чем лента, окончательно развязанная и побежденная, падает на пол, Цзян Чэн, такой же побежденный, раздвигает ноги, дав возможность партнеру сократить дистанцию между ними.       Сичень ведет дорожку поцелуев от шеи заклинателя к его губам, и тот тяжело дышит, но уже не от гнева. Пальцы главы Юньмэна сжимаются на чужих плечах, в животе нарастает тягучий узел, по всему телу пробегает дрожь. Сичень переводит руки на талию Цзян Чэна, развязывая пояс рубашки. Их губы вновь сплетаются в жарком танце, опаляющем их тела.       С Цзян Чэна быстро стягивают рубашку, и тот начинает кусать губы в предвкушении. Сичень раздевается сам — мужчина хотел бы ему помочь, но пальцы настолько дрожат, что он не в состоянии их контролировать.       Взгляд Лань Хуаня такой же спокойный и чистый, как во время очередного собрания. Цзян Чэна всегда это удивляло: как можно оставаться таким праведным, когда ты творишь самое настоящее распутство?       Словно прочитав его мысли, Сичень наклоняется к его устам:        — Только ты видишь меня таким, душа моя.       Эта фраза вызывает внутри мужчины целый шквал эмоций, доводя до исступления. Он испытывает эгоистичное возбуждение от того, что лишь ему доступна эта часть Сиченя. Даже его обожаемый брат не так близок с ним. От осознания всего этого у Цзян Чэна кружится голова — Хуань определенно знает, куда нужно надавить.       Сквозь рваные поцелуи Сичень освобождает их от остальной ненужной одежды. Даже в порыве страсти этот мужчина не забывает бережно сложить одеяния, а также свой меч, в котором здесь нет необходимости. Наблюдая за всем этим, Цзян Чэн невольно фыркает, скрещивая ноги на чужом торсе:        — Здесь будет неудобно, — он кивает на столешницу. — Тем более, я почти его сломал.       Сичень, мягко улыбаясь, кивает, и, подхватив любимого, несет его к дивану. Там он также бережно и заботливо кладет свою ношу, а сам нависает сверху. Теперь Цзян Чэн сам тянется за поцелуем, и ему охотно отвечают.       Сколько раз они были вместе здесь? На пальцах обеих рук не пересчитать. Но каждый раз внутри Цзян Чэна такой же немой восторг, как и в их первый раз. Ему не было страшно — нет, он знал, что такой великий заклинатель, как Лань Хуань, не навредит ему. Он смотрел в его светлые глаза, в которых читалось только одно чувство, и сердце щемило от осознания того, что он, Лань Сичень, смотрит на него. Только на него.       Сичень ведет рукой по хорошо очерченному торсу мужчины, останавливаясь на многочисленных ссадинах и уже заживших шрамах. В этот момент его взгляд меняется — от привычной мягкости и спокойствия не остается и следа. В голове у Сиченя только одно слово — мой. И, словно доказывая это, он начинает помечать свою территорию, как один из псов Цзян Чэна. Сичень впивается зубами в мягкую, но закаленную многочисленными сражениями кожу младшего главы, оставляя заметные следы. Тот, уже давно привыкший к подобному, фыркает и ухмыляется. Сичень был тем еще собственником, как, прочем, и он сам. Он позволяет мужчине сделать с собой все, что тот пожелает, потому что знает: он может рассчитывать на то же.       Цзян Чэн, простонав, запрокинул голову наверх, открывая шею. Сичень провел тыльной стороной ладони по скуле мужчины, поглаживая. Затем его руки переместились вниз, к чужим бедрам. Цзян Чэн вновь прикусил губу, а сердце затрепетало с новой силой.        — Ты готовился? — Сичень удивленно повел бровью, стоило его пальцу проникнуть в податливое нутро.        — Я же знал, что ты придешь, — Цзян Чэн пытался скрыть свое смущение, громко фыркая. — К чему эти вопросы?       Сичень задумался, а затем, раскрыв глаза, сжал подбородок партнера, заставляя того посмотреть на себя:        — Поэтому ты так взъелся? — в глазах главы Гусу играли бесноватые огоньки. — Ты готовился, а они тебя отвлекли.       Цзян Чэн, словно пойманный с поличным, молчал. Губы дрожали, он пытался отвести взгляд, но сильная хватка не позволила ему этого сделать. Внутри все сжалось, а в горле пересохло.       Сичень понял, что попал в точку, но больше расспрашивать не стал. Он знал, что Цзян Чэну сложно выражать свои чувства словами. Он никогда не скажет в открытую слова любви или благодарности. Цзян Чэн делает это иначе.       Куда ты собрался, идиот? На улице дождь, сегодня ты останешься у меня. Твой образцовый орден подождет, Вэй Ин не сможет разрушить его за сутки! Даже ему это не под силу! = Я переживаю за тебя.       Зачем ты надел это? Выглядишь, как обрезанный рукав! = Я ревную, сними это.       У тебя лицо, как у мертвеца, ужас = Я не хочу тебя потерять.       Ладно уж, так и быть, оставайся, потому что… я тоже этого хочу = Я люблю тебя.              К этому Сичень тоже привык. Мягко коснувшись губ заклинателя, Лань Хуань ввел сразу два пальцы.       Цзянь Чэн шумно выдохнул, сжав губы. И если два пальца он принял спокойно, то третий отозвался глухой и распирающей болью внутри. Если бы эти идиоты сделали все нормально, он бы…        — Расслабься, любимый, — прошептал Сичень, опаляя ухо мужчины своим дыханием. — Я рядом.       Да, он прав, сейчас не время думать о таких глупостях. Цзян Чэн прикрыл глаза, делая пару глубоких вдохов-выдохов, и спустя время боль, наконец, утихла.        — Давай, — глава ордена Цзян начал ерзать и покачивать бедрами. — Я готов.        — Мы давно не были вместе, — напомнил ему Сичень. — Может, стоит еще немного…        — А кто в этом виноват? — Цзян Чэн поджал губы и нахмурился. — Меньше надо проводить время на своих собраниях! Давай уже, со мной не обязательно нежничать.       Сичень улыбнулся. И вот опять, фраза «меньше надо проводить время на своих собраниях» равносильна словам «я соскучился». К этому вполне можно привыкнуть.       Постепенно входя в Цзян Чэна, Цзэу Цзюнь невольно вспоминал, каким был их первый раз. Это случилось в Облачных Глубинах — где, казалось бы, нет места для подобного. Однако это все же произошло, спонтанно и удивительно для них обоих. Сичень помнил, как билось его собственное сердце, когда он раздевал Цзян Чэна. Он помнил, как тот прикрывал маской безразличия свой страх. К сожалению, Сичень помнил, как из-за своих неосторожных действий причинил любимому боль. Он помнил выступившие слезы на глазах Цзян Чэна и помнил, как долго корил себя за это.       Сейчас это в прошлом. За годы отношений они изучили друг друга, и Сичень знал, что нужно делать, чтобы доставить им обоим максимальное удовольствие. Он входил медленно, но не затягивал процесс. Цзян Чэну было больно, на его лбу выступила испарина, а пальцы плотнее впились в белоснежные плечи нефрита. Чтобы хотя бы немного исправить ситуацию, Сичень коснулся возбужденного органа своего любимого, начиная медленно водить рукой. Цзянь Чэн дернулся и застонал — это позволило Сиченю войти до конца.       Несколько секунд передышки — это важно для них обоих. Цзянь Чэн кивает, отводя глаза, и Сичень начинает двигаться.       Они оба любят постоянные контрасты. Сначала Сичень двигается плавно, потом ускоряет темп, отчего диван под ними начинает скрипеть, а затем снова замедляется. Они начинают стонать в унисон, уже не сдерживаясь. Сичень запрокидывает ногу любимого себе на плечо, параллельно покрывая внутреннюю поверхность бедра беглыми поцелуями. Хозяин этого самого бедра плавится под напором своего мужчины, чувствуя, как все нутро заполняет лишь один человек — главный человек в его жизни.       Секс с Сиченем — это грубо, пошло, но вместе с тем мягко и надежно одновременно. Игра контрастов заставляет их обоих сфокусироваться друг на друге. Если бы прямо сейчас на Юньмэн напали, никто из них не заметил это. Цзян Чэн чувствовал себя во власти нефрита, в то время как тот ощущал своего партнера так глубоко, насколько это вообще возможно.       Стоны Цзян Чэна переходят в хрип, и это еще больше воспаляет Сиченя. Его движения становятся более грубыми, он сжимает упругие бедра до синяков. Цзян Чэн, как и все жители Пристани Лотоса, отличный пловец (оно и очевидно, учитывая количество рек и озер в округе), и его тело физически развито. Но когда дело касается соития с Сиченем, мужчине кажется, что он недостаточно хорош. Дыхание сбивается, ноги дрожат, сердце бешено колотится…       Нет, это не Цзян Чэн плох. Это Сичень слишком хорош.       Он никогда не спрашивал, были ли у Лань Хуаня другие мужчины или девушки до него. Цзян Чэна очень интересовал этот вопрос, но в глубине души он боялся узнать ответ. От одной мысли, что глава ордена Гусу сжимал чьи-то бедра, кусал шею или водил пальцами по возбужденного органу, доводя до звездочек в глаза, вызывали у мужчины ненависть. Он бы не успокоился, пока не…        — Ты мой, Цзян Чэн, — вторгаясь в чужие мысли, Сичень впивается в губы мужчины. — Моя душа. Моя жизнь.        — Да… — Только и остается прохрипеть тому в ответ, потому что они оба знали — Цзян не умеет выражать свои истинные эмоции посредством слов.       Но то, с каким рвением он отдает себя Сиченю, стоит гораздо больше любых фраз.              Уже позже, в спальне главы ордена Цзян, Сичень поглаживал волосы своего партнера, пока тот, уткнувшись ему в грудь, вдыхал слабый аромат сандала.        — Прости, что меня так долго не было, — Лань Хуань почти невесомо коснулся губами лба партнера. — Я правда хотел вернуться раньше.        — Угу, — промычал в ответ Цзян Чэн, прикрывая глаза.       Разлука с любимым далась ему тяжело. Сичень понял это, поэтому сильнее прижал мужчину к себе.        — Сичень? — Цзянь Чэн поднял глаза.        — Да, душа моя?        — Я… Только ты можешь меня успокоить, поэтому… тебе же лучше, если не будешь задерживаться по своим глупым делам и…       Цзян Чэн опустил глаза, и сердце Сиченя пропустило удар. Улыбаясь, он перехватил чужую ладонь и, притянув к губам, поцеловал:        — Да, душа моя. Я тоже тебя люблю.