Песнь о воине и жреце

Глава VI. «Первый поход и тревога разлуки» Тревожные вести ворвались в Коринф с утренним приливом: на дальних рубежах полиса вспыхнули пограничные стычки, и стратеги объявили спешный сбор гражданского ополчения. Время безмятежных тренировок в гимнасии закончилось. Грозный гул медных щитов раскатился по улицам, и фаланга, ощетинившись лесом тяжелых копий, приготовилась выступить в поход, где риск не вернуться назад был велик для каждого. Перед самым выдвижением, в предрассветный час, когда город еще спал, Келон и Ион встретились в своем тайном гроте. На этот раз гоплит пришел в полном боевом облачении. На смену мягкому льну пришла тяжелая, холодная бронза, а в руке он сжимал боевое дори. В полумраке пещеры его фигура казалась огромной и чужой, словно война уже забрала его. Ион стоял напротив, бледный и безмолвный. Его взгляд скользил по медному панцирю, задерживаясь на наконечнике копья, и жрец едва заметно вздрагивал от каждого металлического звяканья. Между ними повисла тяжелая, душная тишина прощания. — Я не боюсь смерти в строю, Ион, — глухо произнес Келон, ломя молчание. Его голос, обычно твердый, сейчас слегка вибрировал. — Но я боюсь, что пыль дорог и крики раненых заглушат во мне те строки, что мы пели вместе. Ион сделал шаг вперед. Его прохладные пальцы коснулись не металла доспехов, а обнаженной шеи Келона, там, где билась горячая, живая жилка. Неокор бережно надел на шею гоплита тонкий кожаный шнурок, на котором покоился скромный амулет — небольшой, гладко обточенный кусочек священной оливы из храма Аполлона, хранивший едва уловимый аромат ладана. — Этот амулет не остановит вражеское железо, Келон, — прошептал Ион, прижимаясь лбом к холодному наплечнику воина. — Но он сохранит твою душу. Пока ты помнишь нашу песню, ты вернешься ко мне. Они расстались без долгих слов, как и подобает мужчинам той суровой эпохи. Пройти пришлось немало седмиц. Теперь Келон засыпал на жесткой, каменистой земле под чужим, холодным небом. Днем он изнывал от жары в тесной фаланге, а по ночам, когда лагерь затихал и у костров оставались лишь изнуренные ветераны, страх и тоска подступали к самому горлу. Воины вокруг хмуро чистили оружие или тихо бредили во сне. В эти минуты Келон сжимал в кулаке деревянный амулет. Он закрывал глаза и мысленно, едва шевеля губами, начинал перебирать струны их невидимой кифары. Мелодия, рожденная в гроте, послушно оживала в его памяти, укутывая разум пеленой покоя и вытесняя страх перед грядущим боем. А в это же самое время, за сотни стадиев от лагеря, в опустевшем Коринфе Ион стоял на коленях перед алтарем бога света. Храм был безмолвен. Неокор возжигал горький мирт и благовония, устремляя полные слез глаза к безжалостному небу. Он молился не о славе Коринфа и не о победе оружия — он исступленно просил богов сохранить одну-единственную жизнь, чье тепло всё еще хранилось на его ладонях.