Правило пятнадцати

Закон разделенной боли — это самая противоестественная, ублюдская и социально опасная хуйня, которую только могла выплюнуть эволюция человечества. Какая-то сентиментальная сука в министерстве социального развития, заставшая зарю эпохи причуд, наверняка строчила отчёты со слезами умиления на жирном лице: «О, это сблизит людей! О, это уменьшит домашнее насилие в мире! О, это истинное проявление высшего замысла!» Кацуки Бакуго, будь у него такая возможность, засунул бы эти отчёты автору глубоко в глотку, протолкнул бы до самого желудка и взорвал к ебеням прямо там. Вместе с пишущей машинкой. Ему исполнилось пятнадцать в марте. Солнечный, сука, весенний день, птички поют, сакура цветет, вся хуйня. Кацуки сидел на кухне, хмуро ковырял ложкой остывающий омлет и мысленно строил планы на то, как он станет абсолютным королем средней школы Орудера, как вдруг его левое колено пронзила такая дикая, острая и сумасшедшая боль, будто по суставу со всего размаху въебали чугунным ломом с зазубринами. Бакуго взвыл, выронил тарелку, которая с оглушительным грохотом разлетелась на сотню осколков по кафелю, и повалился на пол, судорожно зажимая ногу и катаясь среди кусков недоеденного яйца. — Кацуки, блять! Ты чё там, кухню решил перестроить?! — донесся из коридора ласковый и полный материнской нежности голос Мицуки. — Отъебись, мам! Без тебя тошно, сука! — прорычал Кацуки, хватая ртом воздух и чувствуя, как под джинсами сустав стремительно наливается пунцовым цветом. При этом сам Бакуго ни обо что не ударялся. Он просто, блять, сидел и жрал. Осознание накрыло его тяжелой, удушливой плитой. Пятнадцать лет. Срок подошел. Соулмейт-связь активировалась. И его «вторая половинка», судя по первому же эксклюзивному привету, была либо слепым паралитиком, либо профессиональным каскадером-неудачником, который прямо сейчас летел кубарем с какой-то крутой лестницы, собирая спиной все ступеньки. — Ну привет, уебок, — прохрипел Бакуго, глядя на свое опухающее колено через призму подступающих слез ярости. — Я тебя уже заочно ненавижу. Целый год средней школы превратился для Кацуки в личный, нелегальный филиал бойцовского клуба, в котором он даже не давал согласия участвовать. Разница в возрасте между соулмейтами — штука частая, но от этого не менее паршивая. Бакуго уже было пятнадцать, а его невидимому визави, как выяснилось намного позже, в тот момент исполнилось только четырнадцать. И этот мелкий гондон, судя по всему, вообще не имел инстинкта самосохранения. Он пиздился с кем-то со стабильностью швейцарских часов — строго три раза в неделю, обычно ближе к пяти вечера. Бакуго мог сидеть на уроке математики, сдавать важный тест, и вдруг посреди гробовой тишины класса его ребра пронзал тупой, удушающий удар. Кацуки хватал ртом воздух, ломал карандаш пальцами в щепки, косился на испуганного Деку и мысленно орал в пустоту: «Сука, держи блок! Левый блок держи, дебил ты кретинский! Тебя щас добьют!» В пятницу вечером, когда Кацуки ложился спать, планируя выспаться как нормальный человек, его левую щеку могло обочесать жгучей, фантомной болью от хлесткого удара наотмашь. Синяки проступали на лице Бакуго с пугающей регулярностью. Из-за этого в школе поползли слухи, будто гроза района Бакуго Кацуки по ночам сливает спарринги каким-то подпольным якудза за гаражами. Это било по его раздутой гордости сильнее, чем сама боль. К шестнадцати годам Кацуки, сдавший экзамены в академию Юэй на высший балл, твердо знал о своем соулмейте три вещи: Этот придурок — левша (потому что большинство ударов прилетало Кацуки в правую сторону тела, отражая зеркальную атаку). Его целенаправленно и методично избивает кто-то гораздо сильнее и тяжелее него. Настоящий садист. Когда Бакуго наконец найдет этого ублюдка, он лично оторвет ему обе ноги и заставит ими же сдавать нормативы по бегу. Кацуки поступил в Юэй, в класс 1-А. Он был уверен, что среди элиты, под присмотром про-героев и камер безопасности, его личный соулмейт-кошмар хотя бы на время затихнет. Ведь сюда не берут конченых мазохистов. Как же он, блять, ошибался. В классе 1-А Бакуго сразу определил для себя главных раздражителей. На первом месте, разумеется, шел ебаный Деку со своими вечными блокнотами и дебильной рожей. На втором — Шото Тодороки. Сын Номера Два, пафосный мажор с красно-белыми волосами, который ходил по коридорам так, словно ему все вокруг должны три годовых бюджета страны, и разговаривал исключительно через губу. Бакуго Тодороки презирал. За его идеальный шрам, за его рекомендательное поступление и за то, что это двухцветное чучело принципиально использовало на тренировках только правую, ледяную сторону. — Слышь, Двухцветный! — орал Бакуго на практических занятиях, пуская искры из ладоней. — Ты че, левой рукой брезгуешь?! Или у тебя там под латексом прыщи пубертатные спрятаны?! Хуярь в полную силу, уебок, я не собираюсь драться с половиной актёра! Тодороки в ответ лишь лениво переводил на него свой разноцветный взгляд, в котором читалось такое глубокое, кристально чистое похуй, что Кацуки едва не лопался от злости на месте. — Моей правой стороны более чем достаточно для работы с тобой, Бакуго, — монотонно отвечал Шото, даже не меняя интонации. — Не трать кислород на крики. — Да я тебя сейчас в этот лед лицом закатаю, сука высокомерная! — бесился Кацуки, но Айзава-сенсей привычно ловил его своим шарфом, затыкая рот. Самое паршивое было в другом. Параллельно с учебой, соулмейт Бакуго продолжал устраивать свои сеансы садомазохизма. Кацуки стабильно раз в две недели получал фантомные ожоги на предплечье и тяжелые удары под дых. Бакуго злился, мазал кожу мазями от синяков и проклинал тот день, когда вселенная связала его с этим невидимым куском дерьма. То, что Тодороки в те же самые дни ходил чуть более хмурым, чем обычно, и периодически потирал правое плечо, Бакуго списывал на обычную мажорскую изнеженность. «Конечно, блять, перетрудился мальчик, целых два сугроба за день наколдовал, бедняжка», — мысленно стебался Кацуки, даже не подозревая, в какую ловушку его загнала судьба. Настоящий треш, как и полагается в жизни Кацуки, начался без предупреждения, посреди ебаной ночи в тренировочном лагере. Кругом стоял адский кромешный дым, деревья полыхали ядовито-синим пламенем Лиги Злодеев, а по кустам шныряли ебанутые фрики в масках. Класс 1-А носился по чаще, напоминая стадо перепуганных пингвинов, пока Бакуго пытался сообразить, кого ему хочется придушить первым — злодеев или Деку, который опять где-то застрял со своим вечным комплексом спасателя. Кацуки прорывался сквозь заросли бок о бок с Тодороки. Это двухцветное чучело, как обычно, раздражало одним своим присутствием — пафосный, собранный, лед во все стороны швыряет, будто на ледовом шоу работает, а не на выживание бьется. — Бакуго, не лезь на рожон, держись за моей линией защиты! — крикнул Тодороки, выставляя вперед правую руку, чтобы возвести очередной ледяной торорос. — Да пошел ты нахуй, половинчатый, я сам кого хочешь за линию подвешу! — рявкнул в ответ Кацуки, уже занося ладонь для мощного направленного взрыва, чтобы размазать по сосне очередного нападающего. И в этот самый момент, когда адреналин в крови зашкаливал так, что в ушах стучало, откуда-то из кроны деревьев сверху прилетел сильный, точечный, сука, удар. Настоящий. Тяжелый ебаный берцы какого-то злодея со всего размаху опустился прямо на правое плечо Тодороки. ХРУСТЬ. Сустав Шото неестественно дернулся, парень глухо, подавленно вскрикнул и повалился боком в грязь, а его ледяная стена с треском осыпалась осколками. Но самый лютый пиздец произошел с самим Бакуго. В ту же самую микросекунду его собственное правое плечо пронзила такая дикая, резкая, сука, знакомая до малейших нюансов боль, что у него буквально искры из глаз посыпались. Правый сустав Кацуки фантомно выбило нахер, заставляя его согнуться пополам. Накопившийся в ладонях нитроглицерин рванул без вектора, опалив траву под ногами. Это был ровно тот самый хруст. Та самая тупая, ломающая кости боль, которую Кацуки со стабильностью швейцарских часов терпел последние два года. Бакуго замер, тяжело и хрипло дыша через рот. Земля уходила из-под ног не от взрывов вокруг, а от абсолютного, кристального, неонового охуения. Он медленно перевел взгляд на Тодороки. Шото сидел в грязи, судорожно прижимая левую руку к выбитому правому плечу. Его разноцветные глаза — серый и голубой — были широко распахнуты. На лице, которое обычно напоминало замороженное надгробие, впервые за все время их знакомства отразился такой дикий, незамутненный шок, что левая бровь парня почти уползла под челку. Бакуго смотрел на руку Тодороки. Потом на свою руку, точно так же сжимающую плечо. Вокруг них выл ветер, трещало пламя, злодеи что-то орали, но для Кацуки весь мир сузился до одной точки. — Ты... — прохрипел Бакуго, чувствуя, как внутри все переворачивается от ярости и какого-то бешеного, удушающего осознания. — Ты. Это ты. Ах ты ж блять... Это ты все это время был?! — Бакуго... — тихо, с трудом выговорил Шото, и его идеальный, монотонный голос впервые сорвался, обнажая чистую растерянность. — Твои ладони... Так вот почему у меня по средам кожа на руках горела так, будто я её в тостер засунул? — Ты сука-а-а-а! — взвыл Кацуки на весь горящий лес, начисто забывая о Лиге Злодеев, о задании и о собственной безопасности. — Ты, половинчатый кусок дебила! Ты два года молча жрал пиздюли, а половину скидывал мне?! Я из-за тебя чуть инвалидность не получил, выродок мажорный! — Я не скидывал, это ебаная биология, — попытался вставить Тодороки, даже в такой ситуации умудряясь включать своего внутреннего зануду, хотя его губы заметно дрожали от боли. — И вообще, прекрати орать, у меня из-за тебя в ребрах колет. Ты вчера на тренировке опять стены пинал? — Да я тебя сейчас сам лично придушу, гондон ты двухцветный! Договорить им не дали. Земля ушла из-под ног, кусты раздвинулись, и Бакуго, ослабленного фантомным вывихом и шоком, тупо скрутили подоспевшие злодеи. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в серую мглу портала — это безумный, отчаянный взгляд Тодороки, который тянул к нему свою левую руку, забивая на сломанное правое плечо. И эта чужая, паническая, блять, ментальная боль соулмейта трещала в голове Кацуки громче любых взрывов. Мгла злодейского портала пахла тухлой кровью, дешевым одеколоном Курогири и гарью. Когда Кацуки утягивало туда, в глубину ебаного фиолетового ничто, мир для него схлопнулся до размеров одной-единственной точки. Он не смотрел на злодеев. Ему было абсолютно насрать на пафосные речи Томуры Шигараки, который уже тогда что-то верещал про «сломленное общество» и «присоединяйся к нам». Всё, что Бакуго по-настоящему чувствовал в ту секунду — это дикий, сумасшедший, разрывающий грудную клетку импульс чужого страха. Не своего. Его собственный страх был слишком глубоко спрятан под броней из чистой ярости, а вот Тодороки… Тодороки через связь буквально транслировал ментальный ядерный взрыв. Паника, беспомощность и глухая, удушающая боль в выбитом правом плече. Пока Кацуки держали прикованным к железному стулу в баре Камино, его личный ад не утихал ни на минуту. Ме ме ме, «мы хотим сделать тебя злодеем». — Пошли вы нахуй, уроды! — плевался Бакуго, игнорируя то, как от каждого движения цепей его собственное плечо отзывалось фантомной судорогой. Где-то там, за пределами этой засранной злодейской халупы, Тодороки не спал. Кацуки чувствовал это каждой клеткой кожи. Его соулмейт метался, его лихорадило, его сердце херачило со скоростью триста ударов в минуту. «Мелкий дебил, прекрати паниковать, я тебе не девственница в беде, блять!» — мысленно орал Бакуго, пытаясь через связь передать хоть каплю своей привычной, злой уверенности. Он ни на секунду не забывал, что этот красно-белый придурок чувствует, как цепи режут запястья Кацуки. Они страдали дуэтом, ебаный сиамский тандем. А потом случился Камино. Стена бара разлетелась к ебеням благодаря Всемогущему, начался абсолютный хаос, появление Все за Одного, а затем — этот пафосный, безумный и абсолютно нелегальный полет над полем боя. Когда из дыма и обломков, используя причуду прыжка и льда, вылетела рамка с Деку, Киришимой и Иидой, Бакуго на долю секунды замер. Но его взгляд зацепился не за протянутую руку дерьмово-волосатого Киришимы. Чуть ниже, на земле, среди руин, стоял Тодороки. Он использовал свою левую руку, чтобы выстроить гигантский ледяной трамплин, а его правое плечо было туго замотано медицинскими бинтами прямо поверх гражданской куртки. Шото смотрел вверх. В его разноцветных глазах не было привычного похуизма — там горело такое отчаянное, бешеное требование: «Лети, сука, лети!», что Кацуки просто не мог промахнуться. — Вы совсем ебанутые! — заорал Бакуго, активируя взрывы на полную мощность. Воздушный поток ударил по его плечам, и через долю секунды на земле Тодороки глухо охнул, хватаясь за свое перевязанное плечо — отдача от реактивного рывка Кацуки честно поделилась пополам. Но Шото даже не упал. Он продолжал бежать, уходя от преследования, пока Бакуго цеплялся за руку Киришимы в небе. Когда пиздорез в Камино закончился, а Всемогущий официально ушел на пенсию, оставив страну в состоянии легкого шока, учеников 1-А в целях безопасности загнали в новые общежития Юэй. Первый вечер в «Хайтс Альянс» был похож на поминки по здравому смыслу. Все ходили сонные, пришибленные, пытались радоваться комнатам, но атмосфера оставалась тяжелой. Бакуго демонстративно ушел к себе в одиннадцать вечера, хлопнув дверью так, что у Мины в соседнем крыле чуть зеркало не упало. Он сидел на полу своей абсолютно пустой комнаты, если не считать матов для тренировок и пары гантелей. Правое плечо ныло — последствия лагеря и Камино заживали хреново, несмотря на все припарки Исцеляющей Девочки. Кожа горела. Вдруг в дверь постучали. Негромко так, три раза. Будто кто-то проверял, спит он или собирается кого-то убить. — Пошел нахуй, кто бы там ни был! — рявкнул Кацуки, даже не поднимаясь. Дверь тем не менее открылась. Медленно, с тихим скрипом. На пороге стоял Тодороки. На нем были простые серые домашние штаны и белая футболка, через ткань которой отчетливо продырявливался контур медицинского лонгета на плече. В левой руке он держал большой металлический термос. — Я же сказал — пошел нахуй, — более тихо, но не менее злобно повторил Бакуго, скрестив руки на груди. — У тебя че, навигатор в башке сломался, Двухцветный? Твое крыло на другом этаже. Шото молча зашел внутрь, закрыл за собой дверь ногой (дверь, слава богу, осталась на петлях) и сел прямо на пол напротив Кацуки, на расстоянии вытянутой руки. — Твоя комната пахнет жженым сахаром и нитроглицерином, — ровным, почти гипнотическим голосом произнес Тодороки, ставя термос между ними. — Найти её было несложно. И у меня из-за тебя весь вечер зудят зубы. Ты их там до эмали стираешь от злости или как? — А ты как думаешь, блять?! — Бакуго подался вперед, его глаза опасно блеснули в полумраке. — Я три дня сидел на цепи у этих уродов, пока твой папаша и остальные топ-герои устраивали шоу на телевидении! А ты… ты какого хуя поперся в Камино со сломанным суставом?! Ты дебил? Если бы тебя там пришибли, мне бы половину внутренностей оторвало по контракту! Шото спокойно открутил крышку термоса. В воздух поднялся густой, ароматный пар с запахом имбиря, меда и какого-то горького лекарственного сбора. — Если бы я не пошел, у меня бы разорвалось сердце, — так же тихо, без капли пафоса ответил Тодороки, протягивая крышку-чашку с горячим напитком Бакуго. — И это тоже не метафора. Моя причуда завязана на терморегуляции, Кацуки. Когда тебя забрали, у меня левая сторона начала выдавать такие скачки температуры, что я чуть общежитие средней школы не сжег. Связь сбоила. Ты уходил в портал, и мне казалось, что у меня кусок легкого выдирают. На, пей. Это успокаивающее. Мама прислала из больницы. Бакуго посмотрел на чашку, потом на бледное, серьезное лицо Шото. Гордость орала: «Вылей ему это на башку!», но фантомное, изматывающее тепло, исходящее от Тодороки, действовало странно умиротворяюще. Кацуки выхватил чашку, едва не плеснув кипятком на треники, и сделал большой глоток. Горько, сука, остро, но по пищеводу разлилась приятная тяжесть. — Хрень какая-то, — проворчал блондин, но чашку не вернул. — Твоя мать лучше бы тебе мозги прислала. Твой старик… он ведь узнал, что ты сбежал в Камино? Тодороки отвел взгляд, его пальцы слегка коснулись края термоса. — Узнал. Был скандал. Он орал так, что стены дрожали. Сказал, что я ничтожество, раз рисковал собой ради «какого-то взрывного придурка». На замахе остановился. Впервые в жизни не ударил, потому что… кажется, понял, что если он мне сломает челюсть, то Номер Один на следующем курсе Юэй будет ходить в гипсе. Ему пиар-менеджеры запретили портить лицо твоего соулмейта. Бакуго хрипло, зло расхохотался, откидывая голову назад. — Ха! Испытал, значит, силу общественного мнения, пламенный петух! Ну ничего, я до него еще доберусь. Слышь, Шото… — Кацуки впервые назвал его по имени, и это прозвучало как удар хлыста в тишине комнаты. — Больше никакого Камино. Никаких тайных побегов без моего ведома. Твоя жизнь теперь официально застрахована моими кулаками. Если решишь сдохнуть — сначала спроси разрешения у меня. Тодороки медленно поднял на него глаза, и на его губах появилась едва заметная, но очень теплая ухмылка. — Хорошо, Кацуки. Но тогда ты тоже перестань грызть подушку по ночам. У меня от этого мигрень начинается. Через полторы недели Айзава-сенсей решил, что класс достаточно отдохнул, и выгнал всех на полигон «Гроунд Гамма» для отработки ближнего боя. — Без причуд, — лениво объявил сонный мешок, подпирая стену. — Чистая физподготовка, блоки, захваты. Ваша цель — заставить противника сдаться или обездвижить его. Первая пара: Бакуго и Тодороки. На выход. Класс 1-А зашушукался. Мина тут же начала делать ставки с Серо, а Деку вытащил свой потрепанный блокнот, готовый фиксировать новые тактические схемы. Все ждали, что Бакуго сейчас сотрет Тодороки в порошок за лагерные обиды. Кацуки вышел на бетонный круг, с хрустом разминая пальцы. Его глаза горели диким, первобытным азартом. Тодороки встал напротив. Без своего льда и пламени он казался чуть тоньше, но его стойка была идеальной — Старатель вбивал в него базу рукопашки годами, этого не отнимешь. — Ну че, Двухцветный, покажи, на что способны твои мажорские ручки без сугробов, — оскалился Бакуго, делая быстрый обманный выпад влево. — Постараюсь не сильно бить тебя по ребрам, — отозвался Шото с редкой для него сухой издевкой. — Мне же потом дышать тяжело будет. — Ах ты сука! — взвился Кацуки. Он рванул вперед, сокращая дистанцию за долю секунды. Его правый хук пошел по идеальной, жесткой траектории, нацеленный точно в челюсть Тодороки. Шото среагировал мгновенно — ушел чуть вбок и выставил жесткий блок левым предплечьем. БАМ! Физический удар пришелся в блок, но из-за связи оба парня одновременно почувствовали тупую, вибрирующую отдачу в костях. Это было невероятное, почти наркотическое ощущение: ты бьешь человека, вкладываешь силу, и в ту же микросекунду твое собственное тело отзывается эхом этой же боли. Внутренний мазохист Бакуго ликовал, а его тактический ум лихорадочно перестраивался. Тодороки, воспользовавшись заминкой Кацуки, резко выкинул правую ногу в низком, подсекающем ударе. Бакуго подпрыгнул, перекрутился в воздухе, как ебаная кошка, и попытался провести захват со спины, обхватывая шею Шото рукой. Они сплелись в один яростный, быстрый, тяжело дышащий клубок мышц и костей. Каждый раз, когда Бакуго проводил удачный тычок под дых, заставляя Шото поморщиться, его собственный бок отзывался горячим уколом. — Блять, Тодороки, держи пресс жестче! — прохрипел Кацуки, заваливая Шото на бетон и пытаясь зафиксировать его руки за спиной. — Ты мягкий, как подушка, мне больно тебя ломать! — Это потому… что ты слишком сильно давишь коленями мне на поясницу, — задыхаясь, ответил Шото. Его лицо покраснело от напряжения, двухцветные волосы растрепались, а разноцветные глаза блестели так близко, что Кацуки на секунду буквально залип на эту картину. Этой секунды Тодороки хватило с головой. Он резко извернулся, перекинул вес тела, используя инерцию Бакуго, и с размаху перевернул блондина под себя, садясь сверху и намертво прижимая его запястья к полу. — Всё. Обездвижен, — тяжело выдохнул Шото, фиксируя Бакуго всем своим весом. Его грудная клетка бурно вздымалась, касаясь груди Кацуки, и через соулмейт-канал пошел такой мощный, оглушительный стук двух сердец, работающих в абсолютно одинаковом, бешеном ритме, что у Бакуго окончательно сорвало все предохранители. Внутри все горело — и это был не взрывной порох, а чистый, неразбавленный кайф от того, что этот парень наконец-то научился давать отпор. Ему. Самому Бакуго Кацуки. Класс на трибунах замер, ожидая, что сейчас начнется третья мировая война и Бакуго разнесет полигон зубами. Деку уже зажмурился. Но Кацуки вместо взрыва вдруг хрипло, громко и совершенно искренне расхохотался, откидывая голову на бетонный пол. — Ну нихуя себе, научился-таки сверху сидеть, мажор! — сквозь смех выплюнул Бакуго, глядя на ошарашенного такой реакцией Тодороки. — Ладно, сука, один-один. А теперь слезай с меня, пока я не вспомнил, что у нас связь общая, и не укусил тебя за ухо, чтоб мы оба тут охерели от ощущений. Шото моргнул, его уши моментально залились густым, пунцовым цветом. И это был не фантомный ожог Старателя — это был самый настоящий, человеческий румянец. Он быстро поднялся, отпуская руки Бакуго и протягивая ладонь, чтобы помочь ему встать. Кацуки ухватился за его ладонь, с силой потянул на себя, заставляя Тодороки снова качнуться вперед, и тихо, так, чтобы слышал только этот двухцветный придурок, прошептал: — Сегодня в одиннадцать в моей комнате. Будем учить тебя нормальным захватам, уебок. И термос свой имбирный прихвати. Время — 23:15. В общежитии стояла относительная тишина, нарушаемая только глухими басами из комнаты Каминари этажом ниже (этот дебил опять тестировал новые колонки). Шото Тодороки стоял перед дверью Бакуго, держа в руках тот самый металлический термос и чувствуя себя максимально странно. Его сердце, которое обычно работало со спокойствием могильного камня, сегодня решило устроить чечетку. И самое паршивое — он чувствовал, что за дверью Бакуго испытывает ровно то же самое раздражающее волнение, хоть и маскирует его яростным хождением из угла в угол. Тодороки толкнул дверь. Она была не заперта. Кацуки сидел на мате посреди комнаты в одних спортивных шортах. Его спина, покрытая парой старых тренировочных шрамов, была идеально прямой. При виде Шото он насупился и ткнул пальцем в пол рядом с собой. — Заходи и закрывайся на засов. Если сюда сунется Деку со своими дебильными вопросами, я его прямо через дверь расстреляю. Шото послушно закрыл дверь, разулся и сел на мат напротив блондина. Ложе лонгета он снял — плечо почти не болело, осталась лишь легкая скованность. — С чего начнем? — спросил Тодороки, ставя термос в сторону. — С твоей дубовой пластики, — отрезал Бакуго, резко придвигаясь ближе. Он протянул руки, бесцеремонно схватил Тодороки за плечи и развернул спиной к себе. — Сядь ровно, блять. Ты когда блок ставишь, у тебя шея открыта так, будто ты просишь, чтобы тебе её откусили. Вот так держи. Кацуки прижался к его спине, обхватывая Шото за плечи и насильно корректируя его осанку. Тодороки замер. Кожа Бакуго была горячей, сухой и пахла той самой карамелью. От этого запаха у Шото в голове на секунду воцарился полный туман. Он чувствовал, как сильные пальцы блондина разминают его зажатые трапециевидные мышцы. — Расслабься, уебок, — тихо рыкнул Бакуго прямо ему в ухо, и от его горячего дыхания у Тодороки по коже побежали крупные мурашки. Через связь Кацуки моментально поймал эту дрожь и довольно ухмыльнулся. — О, чувствуешь, да? Наша ебаная биология в действии. Ты дергаешься здесь, а у меня в затылке покалывает. Специфическая херня. — Ты слишком близко, Бакуго, — негромко сказал Шото, пытаясь сохранить остатки своего хваленого ледяного спокойствия. — Это мешает сосредоточиться на тактике. — А я не тактику тебе сейчас преподаю, Двухцветный, — Кацуки резко перехватил его за талию, дернул назад, заставляя Шото повалиться спиной на мат, и тут же навис сверху, упираясь коленями по бокам от его бедер. Почти как на полигоне, но теперь на Бакуго не было футболки, и его рельефный пресс находился в паре сантиметров от лица Тодороки. — Я тебе преподаю урок собственности. Ты три года сливал мою боль неизвестно кому. Теперь ты будешь отчитываться за каждый синяк. Лично мне. Шото смотрел вверх, в эти бешеные, горящие рубиновые глаза. Логика подсказывала, что нужно вывернуть руку и скинуть блондина, но тело… тело пело от этого давления. Ему впервые в жизни было не страшно подчиняться чужой силе. Потому что эта сила не хотела его сломать. Она хотела его присвоить. — Я согласен на твои условия, Кацуки, — тихо произнес Тодороки, поднимая левую руку и медленно, осторожно пропуская пальцы сквозь жесткие светлые волосы Бакуго. — Но с одним условием. — Ты еще и условия ставить вздумал, мажор хв?! — Бакуго опасно прищурился, но голову от чужой ладони не убрал. — Если мне будет больно… ты будешь делить это со мной до конца. Не потому что связь заставляет. А потому что ты сам этого хочешь. Кацуки замер. Его ладони, упертые в мат по бокам от головы Шото, сжались в кулаки, сминая ткань. Он смотрел на эти бледные, покусанные губы Тодороки, на его дурацкий шрам, который больше не казался уродливым, и внутри него окончательно рухнула последняя стена. — Да пошел ты нахуй со своей философией, Тодороки, — прорычал Бакуго. И резко, без предупреждения, накрыл его губы своими в жестком, яростном и абсолютно нецензурном поцелуе. Спустя два месяца их соулмейтский контракт пришел к какому-то абсолютно дикому, но стабильному балансу. Официально в классе 1-А ничего не изменилось: Бакуго всё так же орал, обещал похоронить Деку в ближайшей канаве и взрывал парты, а Тодороки всё так же меланхолично жевал холодную собу с выражением лица «я познал этот мир, и этот мир — говно». Но неофициально… Неофициально в общежитии «Хайтс Альянс» происходил тихий, скрытый от чужих глаз переворот. Кацуки превратился в самого агрессивного диетолога и тренера в истории человечества. Стоило Тодороки на тренировке пропустить легкий тычок от Киришимы в бок, как Бакуго на другом конце полигона кашлял, матерился сквозь зубы, а после спарринга зажимал Шото за раздевалкой, встряхивая за воротник: — Ты че, сука, забыл, где у тебя левый локоть?! Тебе его оторвать и заново пришить, чтоб ты вспомнил, как блок держать?! У меня из-за тебя сейчас ребро ноет так, будто я с медведем обнимался! — Я уворачивался, — спокойно отвечал Шото, пока чужие горячие пальцы собственнически прощупывали его бок на наличие реальных повреждений. — Просто Киришима стал тверже. Давай ты не будешь орать, у меня от ультразвука фантомно чешется затылок. Купи лучше сок. — Пошел нахуй, сам купишь! — рявкал Бакуго. Но сок в холодильнике Тодороки появлялся стабильно. По коробке в день. Черничный, блять. Класс 1-А, будучи сборищем хоть и туповатых, но всё же будущих героев, начал что-то подозревать примерно к концу октября. Слишком много странных совпадений происходило на квадратный метр общежития. Например, когда Бакуго знатно приложился мизинцем о ножку стола в гостиной и выдал пятиэтажный матерный загиб, сидевший на диване Тодороки вдруг резко дернул ногой, выронил книгу и тихо, но отчетливо высказался: «Блять». Для парня, который матом пользовался раз в три года по праздникам, это было шоком. Каминари тогда еще пошутил, что Двухцветный поймал ментальный вирус Бакуго, за что получил искру в лицо от Кацуки и ледяной кубик за шиворот от Шото. Но окончательно по пизде вся их конспирация пошла на совместной практической тренировке по спасению в зонах бедствия. Полигон «Гроунд Дизастер» встретил класс 1-А искусственным сезоном дождей, оползнями и кучей бутафорских бетонных плит, под которыми лежали манекены «жертв». Айзава-сенсей, как обычно, выдал инструктаж с таким видом, будто его самого нужно спасать от этой жизни, и разбил класс на тройки. Бакуго оказался в команде с Киришимой и Миной. Тодороки херачил в паре с Деку и Ураракой на другом конце полигона, за искусственной горой обломков. Всё шло штатно, пока Мина случайно не задела кислотой опорную балку одной из старых конструкций, которую забыли укрепить рабочие. Конструкция — массивный кусок бетонной стены весом под полтонны — с противным скрежетом поехала вниз, прямо на Бакуго, который в этот момент вытаскивал «пострадавшего». — Бакуго, берегись! — заорал Киришима, активируя «Закаливание», но он был слишком далеко. Кацуки среагировал на автомате. Он отбросил манекен в сторону и рванул назад, но бетонный край всё-таки зацепил его по касательной, сдирая кожу на левой голени и сильно вминая лодыжку в каменистую землю. ХРУСТ. — Сука-а-а-а-а! — проорал Бакуго, падая на колено. Лодыжку пронзила острая, пульсирующая боль. Из ладоней тут же брызнули хаотичные злые взрывы, разворотившие грязь вокруг. — Ебаный в рот, блять! Си си сильней давай, сука! Киришима и Мина подлетели к нему через секунду, бледные как смерть. — Чувак! Бро, ты как?! Нога сломана?! — паниковал Киришима, пытаясь приподнять плиту. — Отвалите, нормально всё, щас вправлю… — хрипел Бакуго, хватаясь за лодыжку. Но договорить он не успел. Потому что в эту же самую секунду с другого конца полигона, из-за горы, донесся жуткий, грохочущий звук ледяного взрыва. Земля содрогнулась, и через мгновение на полной скорости, скользя по гигантской ледяной дорожке, на площадку влетел Тодороки. Он летел так, будто за ним гнался весь состав Лиги Злодеев во главе с Все за Одного. Но самое дикое — Шото судорожно прижимал левую руку к своей собственной левой лодыжке, заметно хромал и едва удерживал равновесие, а его правая, огненная сторона полыхала таким яростным, неконтролируемым пламенем, что дождь вокруг превращался в пар. — Бакуго! — заорал Тодороки. Это был не его обычный монотонный голос. Это был чистый, испуганный, злой крик, от которого у Мины перехватило дыхание. Шото буквально скатился с ледяного пандуса, проехался на коленях по грязи и, абсолютно игнорируя охуевших Киришиму и Ашидо, подполз к Бакуго. Его левая штанина была цела, но парень тяжело дышал, а по его лицу катился пот — связь транслировала ему половину закрытого перелома лодыжки в режиме реального времени. — Ты дебил?! — Шото схватил Кацуки за плечи, встряхивая так, что у блондина зубы лязгнули. — Ты куда ломанулся?! Какого хуя ты не выставил взрыв под ноги?! У меня нога чуть вовнутрь не вывернулась, уебок! — Ты че тут орешь, половинчатый?! — огрызнулся Бакуго, хотя его ладони сами собой вцепились в куртку Тодороки, удерживая его рядом. — Сам ты уебок! Слезай с моей ноги ментально, мне без тебя тошно! Я манекен спасал, блять! — Нахуй твоего манекена! — рявкнул Шото, и этот оборот речи заставил Киришиму медленно уронить челюсть на бутафорский бетон. Тодороки Шото сказал «нахуй». Мир официально сошел с ума. В этот момент из-за кустов прибежал запыхавшийся Деку, за которым летела Урарака. — Тодороки-кун! Ты куда резко убежал?! Ты же просто шел, а потом закричал и… — Мидория осекся, переводя взгляд с тяжело дышащего Тодороки, который сидел в грязи, обнимая Бакуго за плечи, на самого Бакуго, у которого левая нога опухала на глазах. Мидория посмотрел на Шото. Посмотрел на Кацуки. Посмотрел на их зеркально поджатые левые ноги. В зеленых глазах Деку пронеслась такая сложная мыслительная работа, какая не снилась ни одному суперкомпьютеру. Его рот медленно открылся, блокнот выскользнул из пальцев прямо в лужу. — Со… соулмейты? — пискнул Мидория, указывая на них дрожащим пальцем. — Вы?! Но как… подожди, Каччан, ты же весь прошлый год ходил с синяками на лице… А Тодороки-кун… О боже. О боже мой! Связь разделенной боли! — Завали ебало, Деку, пока я тебе вторую половину не разделил! — гаркнул Бакуго, но лица своего от Тодороки не убрал. Через два часа лодыжку Бакуго (и, соответственно, фантомную травму Тодороки) успешно ликвидировала Исцеляющая Девочка, выдав им обоим по подзатыльнику за «идиотизм повышенной мощности». Вечер в гостиной общежития перестал быть томным. Класс 1-А собрался в полном составе. На центральном диване, скрестив ноги и с самым зловещим видом, какой только был возможен, сидел Бакуго. Рядом с ним, лениво попивая чай из неизменного термоса, устроился Тодороки. Причем сидели они так плотно, что плечо Кацуки буквально упиралось в плечо Шото. Вокруг них полукругом стояли одноклассники. Атмосфера напоминала допрос пленных партизан. — То есть, — начала Мина, нервно крутя локон волос, — вы хотите сказать, что всё это время… два года до Юэй и два месяца здесь… вы делили на двоих все пиздюли? — Именно так, Ашидо, — кивнул Шото, делая глоток. — Кацуки очень экспрессивно тренируется. Из-за него у меня три раза была фантомная трещина в запястье. — Ах ты сука двухцветная! — Бакуго пихнул его локтем в бок. — А то, что я из-за твоего папаши-садиста весь прошлый год с багровой шеей ходил и мазями вонял, как аптечный склад — это мы, блять, упоминать не будем?! Твой старик мне чуть печень не выжег удаленно! — Ребята, ребята, пож-жалуйста, не ссорьтесь! — вклинился Киришима, потирая затылок. — Нет, я всё понимаю, мужская дружба, судьба, все дела… Но Бакуго! Почему ты молчал?! Мы же бро! Ты мог сказать, что твой соулмейт — это Тодороки! — Кому сказать?! — Бакуго вскочил с дивана, пуская искры из ладоней. — Вам, дебилам?! Чтобы этот ебаный Каминари шутил свои дегенеративные шутки про «красно-белую принцессу»?! Да я как только узнал в лагере, что этот мажор — моя законная половина, я его сам придушить хотел! Он же блок ставить не умеет! Чистый мазохист! Каминари, стоявший позади Серо, тихо шепнул: — Вообще-то, я хотел пошутить про то, кто из них сверху, но теперь мне реально страшно за свою жизнь… — Я ВСЁ СЛЫШУ, ИСКРОВОЙ ДЕГЕНЕРАТ! — рявкнул Бакуго, оборачиваясь к нему. — Еще одно слово — и твоя жопа фантомно встретится с моим ботинком! Физически! Шото мягко потянул Кацуки за край майки, заставляя его сесть обратно на диван. Движение было настолько будничным и привычным, что класс снова синхронно выдохнул. — Успокойся, Кацуки. Тебе вредно злиться, у меня от этого изжога. — Пошел нахуй, Тодороки, нет у тебя никакой изжоги, ты просто жрать хочешь! — буркнул Бакуго, но послушно сел, скрестив руки на груди и демонстративно отвернувшись. Мидория, который всё это время сидел на корточках в углу и что-то судорожно чертил в новом блокноте, вдруг поднял голову. Глаза его блестели от фанатского и исследовательского восторга. — Это же потрясающе! Связь между топ-рекомендаванным студентом и победителем спортивного фестиваля! С точки зрения причуд и распределения физического урона, это делает вас практически неуязвимым тандемом в ближнем бою! Если один пропускает удар, второй может подстраховать, зная точную локализацию боли противника… — Деку, — тихо и зловеще произнес Бакуго, направляя на него ладонь. — Если ты сейчас не закроешь свой рот, я протестирую локализацию боли прямо на твоем носу. И Тодороки мне в этом мешать не будет, поверь. — Я помогу, — монотонно добавил Шото, создавая на ладони маленький ледяной шарик. — Он меня тоже иногда утомляет своими монологами. Класс 1-А переглянулся. Иида, до этого со сокрушенным видом махавший руками-роботами про «нарушение школьного регламента сокрытия личных данных», вздохнул и опустил плечи. — Что ж… Раз уж вселенная сделала такой выбор… Мы, как ваши товарищи, обязаны уважать вашу связь. Но пожалуйста! Постарайтесь больше не устраивать локальных катастроф на тренировках. — Без сопливых разберемся, очки четырехглазые, — огрызнулся Бакуго, поднимаясь с дивана. Он ухватил Тодороки за запястье и бесцеремонно потащил в сторону лифта. — Всё, допрос окончен. У нас по плану вечерняя отработка блоков. И если кто-то сунется к нам на этаж — пеняйте на себя, блять. Шото послушно шел следом, умудряясь на ходу допивать чай. Когда двери лифта закрылись, отрезая их от ошарашенного класса, он повернулся к Кацуки. — Ты защищал меня перед ними. Это было… мило. — Нахуй иди, Тодороки! — густо покраснев, буркнул Бакуго, утыкаясь лбом в его плечо, пока лифт вез их наверх. — Я твою репутацию защищал. И свою лодыжку. Понял? — Понял, — тихо ответил Шото, переплетая свои пальцы с его. — Купи черничный сок завтра. Две коробки. За моральный ущерб от Деку. — Куплю, сука половинчатая. Куплю. Экзамен на временную геройскую лицензию стал для первого курса Юэй настоящим чистилищем. Пятьдесят разных академий, куча пафосных придурков со специфическими причудами, и все они, как один, спали и видели, как бы умыть заносчивых перводомов из Юэй. Бакуго херачил в своей группе с Киришимой и Каминари, взрывая скалы и раздавая пиздюли направо и налево. Внешне он оставался всё тем же бешеным псом, но внутри… Внутри, сука, сидел ебаный радар, который каждые пять минут слал отчеты о состоянии одной конкретной красно-белой макушки. Где-то на соседнем полигоне Тодороки остался один против целой толпы ниндзя из академии Сейдзин. Кацуки швырнул мощный взрыв в сторону очередного противника, как вдруг его левое предплечье прошила острая, колющая боль — будто туда вонзили десяток стальных спиц. Бакуго замер на секунду, стиснув зубы так, что челюсть свело. Ниндзя, значит. Инструменты свои бросают, суки. — Бакуго, ты чего?! — крикнул Киришима, уплотняя кожу. — Завали ебало, Волосатый, за собой следи! — рыкнул Кацуки, срываясь на реактивном рывке вперед. «Слышь, Половинка, ты там вообще охуел?!» — мысленно проорал Бакуго в этот их ебаный соулмейт-канал. «Держи дистанцию, нахуй ты к ним в ближний бой лезешь, у тебя причуда для чего, для красоты?!» Ответа, естественно, словами не прилетело — связь мысли не передавала. Но через секунду боль в предплечье сменилась резким, мощным приливом жара, а затем — фантомным холодом. Шото включил обе стороны на полную мощность. Кацуки почувствовал, как его собственное сердце сделало глухой, тяжелый удар, успокаиваясь. Справился, уебок. Когда первый этап закончился и все прошли в зону ожидания, Бакуго сразу двинулся через толпу, игнорируя поздравления одноклассников. Тодороки сидел на скамейке в углу, бледный, с легкой копотью на щеке и разодранным рукавом костюма. Кацуки подошел, бесцеремонно пнул его ботинок своим носком и навис сверху, скрестив руки на груди. — Ну и че это за хуйня была, Половинка? — тихо, так, чтобы слышал только Шото, спросил блондин. — Твои ниндзя тебя чуть на шашлык не пустили. У меня левая рука до сих пор чешется. Тодороки медленно поднял голову. При звуке этого нового, странного прозвища его разноцветные глаза удивленно округлились. Класс 1-А, стоявший неподалеку, притих. Каминари аж термос с водой мимо рта пронес. — Как ты меня назвал? — негромко спросил Шото, и на его бледных щеках проступил едва заметный румянец. — Половинка, блять. А че, не нравится? — Бакуго присел на корточки прямо перед ним, хватая за левое запястье и осматривая мелкие царапины от сюрикенов. Его пальцы, обычно грубые и резкие, сейчас на удивление аккуратно потирали пострадавшую кожу. — У тебя половина башки белая, половина красная. Причуда наполовину лед, наполовину огонь. И в теле моем ровно половина твоих косяков сидит. Так что заткнись и не умничай. Вон, сиди, остывай, чудо перьевое. Шото пару секунд молча смотрел на его взъерошенную блондинистую макушку. В груди разлилось такое ленивое, сытое тепло, что даже обида на заваленный из-за Инасы экзамен (а Тодороки в итоге лицензию просрал, в отличие от Бакуго, который, впрочем, тоже умудрился завалить её из-за своего характера) как-то померкла. — Ладно, — тихо согласился Тодороки, позволяя Кацуки прощупывать свои суставы. — Но на дополнительные курсы мы пойдем вместе. Ты ведь тоже не сдал. — Да потому что эти статисты ебаные не умеют ценить истинное величие! — моментально взвился Бакуго, но руку Шото так и не отпустил, продолжая легонько сжимать его пальцы под удивленные взгляды одноклассников. Канон — штука суровая. Раз уж оба главных таланта 1-А умудрились остаться без лицензий, их отправили на дополнительные курсы вместе с бандой из Кеми и Инасы. И ладно бы им дали задание победить какого-нибудь гигантского робота или сдать норматив по тактике. Нет, блять. Им дали детей. Целый класс неконтролируемых, спиногрызных первоходов с зашкаливающим самомнением и сильными причудами. — Я их взорву, — монотонно пообещал Бакуго, стоя у стены спортзала и наблюдая, как мелкий пиздюк с причудой «пушечные ядра из рта» пытается запустить снаряд в лицо Ганг Орка. — Я их всех нахуй закопаю прямо здесь, под паркетом. — Кацуки, нельзя взрывать детей, это негеройское поведение, — так же спокойно отозвался Тодороки, поправляя свой новый костюм. Экзаменаторы заставили его снять лонгет, так что плечо было полностью свободно. — А мне похуй! Они меня бесят! Один из мелких, самый борзый, с фиолетовыми волосами, подошел к ним, засунув руки в карманы, и смерил парней презрительным взглядом. — А вы точно из Юэй? Че-то вы какие-то хмурые. И почему этот блондин постоянно орет? У него че, запор? Каминари на трибунах заржал так, что упал со скамейки. Бакуго покрылся багровыми пятнами, вокруг его ладоней воздух задрожал от подступающего взрыва. — Слышь, ты, высер малолетний! Повтори чё сказал?! Да я тебя сейчас… Тодороки молча сделал шаг вперед, перекрывая Бакуго собой. Он положил ладонь Кацуки прямо на его дымящуюся ладонь, гася искры своим легким холодом. Этот жест был настолько естественным, что мелкие придурки даже притихли. — Не ори, — мягко сказал Шото, глядя Бакуго прямо в глаза. — Половинка моя, если ты сейчас его взорвешь, нас отчислят. Давай я лучше им ледяную горку сделаю, они займутся делом и отъебутся. Бакуго замер. Взрывы утихли, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Слово «половинка», вылетевшее уже из уст Тодороки в качестве ответного шага, подействовало на Кацуки как ушат холодной воды. Он дернул плечом, убирая руку, но градус ярости заметно спал. — Хрен с ними, делай свою горку, — буркнул Кацуки, отворачиваясь к стене и пряча покрасневшее лицо в воротник куртки. — Но если этот мелкий гондон еще раз откроет рот — я за себя не отвечаю. Дети в итоге были побеждены командной работой, ледяной каруселью и гигантскими иллюзиями Кеми. Когда уставшие, выжатые как лимоны подростки возвращались в автобус, Тодороки сел на заднее сиденье, прислонившись головой к стеклу. Лодыжка, которую он потянул во время беготни за мелкой девчонкой, неприятно ныла. Бакуго сел рядом. Без лишних слов он вытащил из своего рюкзака банку с прохладной мазью, бесцеремонно закинул ногу Тодороки к себе на колени и закатал штанину. — Кацуки, тут люди… — тихо сказал Шото, косясь на сидящего впереди Ииду, который как раз пытался пересчитать всех по головам. — Да мне поебать на людей, — отрезал Бакуго, тщательно втирая мазь в чужую лодыжку. Его движения были сильными, но удивительно точными — он разминал связки так, чтобы боль уходила у них обоих одновременно. — Сиди смирно, Половинка. Нам еще завтра тренироваться с Айзавой. Если ты будешь хромать, этот сонный мешок заставит меня бегать круги за двоих. Шото ничего не ответил. Он просто закрыл глаза и позволил Кацуки заботиться о себе, чувствуя, как через связь вместо привычной, колющей боли теперь транслируется глухое, ворчливое, но такое надежное и ебаное соулмейтское тепло. Зима ворвалась в Юэй вместе с жесткими тренировками на выносливость. На улице валил плотный, хлопчатый снег, а в комнатах общежития «Хайтс Альянс» центральное отопление явно не справлялось с нагрянувшими морозами. Класс 1-А спасался как мог: Каминари кутался в три одеяла, Мина выпрашивала у Бакуго горячие ладони, чтобы согреть пальцы (за что регулярно получала по шее), а сам Кацуки сидел в своей комнате злой как черт. Из-за холода его нитроглицериновый пот выделялся хуже. Руки дубели, причуда капризничала, и внутри него все клокотало от глухого, раздражающего бешенства. В одиннадцать вечера дверь без стука открылась. Шото зашел молча, закрыл замок на два оборота и устало прислонился спиной к дереву. На нем были только свободные черные шорты, а футболка отсутствовала. Вся его левая, огненная сторона слабо подергивалась золотистыми искрами, а от кожи шел такой осязаемый, плотный жар, что морозные узоры на окне Кацуки мгновенно начали подтаивать, превращаясь в струйки воды. — Ты че, блять, разделся? — хрипло спросил Бакуго, поднимаясь с мата. Он был в одной майке, и его кожа моментально среагировала на присутствие Шото — поры открылись, по телу разлилась фантомная волна тепла. — Старатель сегодня на доп-курсах опять перегнул палку, — тихо, сдерживая глухую ярость, отозвался Тодороки. — Он заставил меня удерживать максимальный предел пламени двадцать минут подряд. Моя терморегуляция сбилась. Мне… слишком жарко, Кацуки. Всё внутри горит. Бакуго сделал два шага вперед, сокращая расстояние. Связь между ними сейчас не просто работала — она плавилась. Кацуки чувствовал, как его собственное горло обжигает сухим, пустынным зноем, а легкие словно наполнились раскаленным песком. Это была не физическая травма, это был чистый перегрев чужого тела, который соулмейт-канал честно пытался распределить на двоих. — Ебаный пламенный индюк, — прорычал Кацуки. Он протянул руки и грубо, властно схватил Шото за плечи, прижимая спиной к двери. Но стоило его ладоням коснуться горячей кожи Тодороки, как нитроглицерин на коже Бакуго среагировал на экстремальную температуру. Раздался громкий, сухой хлопок мини-взрыва прямо между их телами. Шото глухо охнул, его разноцветные глаза распахнулись. Из-за связи ударная волна и резкая вспышка боли в груди поделились пополам. Но вместо того, чтобы отстраниться, Тодороки вдруг резко подался вперед. Его левая, горячая рука обхватила шею Бакуго, притягивая его к себе, а пальцы правой, ледяной руки мертвой хваткой вцепились в талию блондина, выбивая из того прерывистый вдох. — Остуди меня, — прошептал Шото прямо в губы Кацуки. На его ключицах проступали багровые сполохи активированной причуды. — Или взорви к ебеням. Мне плевать. Этот жар давит изнутри. — Сука… Половинка, ты точно мазохист, — выдохнул Бакуго, и в его глазах вспыхнул тот самый дикий, голодный блеск, который появлялся только во время самых опасных боев. Кацуки не стал нежничать. Он резко перехватил Шото за бедра, приподнял и заставил обвить ногами свою талию, намертво прижимая его к дверному косяку. Лопатки Тодороки стукнули по дереву, но он даже не заметил — его губы уже яростно, с голодным отчаянием впились в губы Бакуго. Это был не просто поцелуй — это была драка за выживание в эпицентре пожара. Шото кусался, его язык был обжигающе горячим, а дыхание пахло сухим озоном. Кацуки отвечал с утроенной силой, сминая ладонями упругие ягодицы Тодороки, вжимаясь своим пахом в его пах через тонкую ткань шорт. Каждое движение отзывалось в их телах тяжелым, сладким, пульсирующим током. Связь транслировала колоссальное, зашкаливающее возбуждение, помноженное на два. — Быстрее… — прохрипел Шото, отрываясь от его губ на долю секунды и утыкаясь носом в шею Бакуго, оставляя на нежной коже под челюстью яркие, багровые засосы. От его левой стороны шел пар, футболка Кацуки уже насквозь пропиталась потом. — Заткнись, — рыкнул Бакуго. Его руки дрожали от напряжения, пот катился по рельефной груди, а из ладоней то и дело вырывались мелкие, сухие искры, обжигающие кожу Шото, но Тодороки от этой боли только сильнее выгибался в его руках, шумно и рвано вздыхая. Кацуки протащил его на руках до кровати и с размаху повалил на матрас, тут же накрывая своим телом. Он рванул с себя мокрую майку, отбрасывая её в угол. Теперь они были кожа к коже — раскаленный, плавящийся от внутреннего огня Шото и влажный, пахнущий жженым сахаром, тяжело дышащий Кацуки. Бакуго скользнул ладонью вниз, бесцеремонно залезая под резинку шорт Тодороки, накрывая пальцами его уже твердый, пульсирующий член. Шото резко вскинул голову, его пальцы до белых костяшек впились в плечи блондина, а изо рта вырвался сорванный, хриплый стон. Из-за связи Кацуки почувствовал этот толчок удовольствия так отчетливо, будто ладонь сжимала его собственный пах — его собственный член в штанах до боли натянулся, требуя разрядки. — Смотри на меня, Половинка, — приказал Бакуго, нависая над ним и начиная медленно, с силой двигать рукой, доводя Шото до предела. Его вторая рука сжала левое, ледяное запястье Тодороки, прижимая его к подушке. — Смотри, блять. Твой старик может выжигать тебя сколько угодно, но плавишься ты только от моих рук. Понял меня? Шото смотрел. Его взгляд был туманным, расфокусированным от наслаждения, зрачки расширились почти на всю радужку. Он видел злую, собственническую ухмылку Кацуки, чувствовал, как чужие пальцы безжалостно ведут его к оргазму, и эта ментальная и физическая сцепка была настолько сильной, что границы между их телами окончательно стерлись. Когда Шото замер, судорожно выгибаясь, и с его губ слетел громкий, неконтролируемый стон, а по бедрам разлилось горячее семя, Бакуго одновременно с ним содрогнулся от мощнейшей, болезненно-сладкой фантомной судороги. Кацуки зарычал, утыкаясь лицом в плечо Тодороки, и его собственное тело сорвалось в оргазм, пачкая белье без единого прикосновения к себе — связь просто перегрузила его нервную систему чужим пиком удовольствия. Они лежали в темноте еще минут двадцать, тяжело и синхронно дыша. Сердца стучали в один такт. Жар Шото наконец-то спал, сменившись приятной, мягкой прохладой, а нитроглицерин Бакуго больше не искрил. Кацуки лежал боком, закинув тяжелую ногу на бедро Шото, и лениво перебирал пальцами его двухцветные, влажные от пота волосы. — Ну и херня твоя причуда, Половинка, — тихо, без прежней злости проворчал блондин. — Нас так когда-нибудь в общежитии на куски разорвет. Шото придвинулся ближе, утыкаясь носом в его плечо и закрывая глаза. — Не разорвет. Ты слишком хорошо умеешь контролировать взрывы. Спаси... спасибо, Кацуки. — Спи давай, чудо перьевое, — буркнул Бакуго, натягивая на их плечи теплое одеяло. — Завтра в шесть утра подъем. Попробуешь только сдать позиции на полигоне — лично добавлю тебе температуры. Зима постепенно сдавала позиции под напором весеннего солнца, а вместе с ней уходила и удушающая тяжесть бесконечных боевых тренировок. Класс 1-А, измотанный нападениями злодеев и жестким давлением общества, получил редкую передышку — подготовку к Фестивалю культуры Юэй. План был грандиозным и безумным: устроиться на сцене актового зала и бахнуть такой рок-концерт, чтобы у всей школы челюсти отвисли. Джиро взяла на себя роль тирана-постановщика, Бакуго после долгих уговоров и демонстративного за затылок привода со стороны Киришимы уселся за барабанную установку, а Тодороки… Тодороки вместе с Яойорозу попал в команду по созданию спецэффектов. Ему предстояло работать «живым кондиционером и генератором льда» для танцпола. — Слышь, Половинка, — Бакуго перехватил Шото в коридоре общежития, когда тот тащил коробки с бутафорскими гирляндами. — Твоя задача на сцене — не лажать с температурным режимом. Если из-за твоих ледяных спецэффектов у меня замерзнут пальцы и я смажу финальное соло на барабанах, я тебе эти гирлянды на шею намотаю. Шото остановился, аккуратно перехватывая коробку левой, теплой рукой. На нем были простые джинсы и черная футболка — после той зимней ночи в комнате Кацуки он стал заметно спокойнее относиться к своей огненной стороне, будто Бакуго своим безумным давлением выжег из него остатки детских страхов перед силой Старателя. — Я выстрою идеальный баланс, Кацуки, — ровно ответил Шото, глядя на взъерошенного блондина. — Мой лед будет таять ровно в тот момент, когда твои палочки будут делать финальный удар. Джиро сказала, что это создаст красивый пар в лучах прожекторов. Ты, главное, сам не перегрузи свои перепонки. Когда ты злишься за барабанами, у меня в ушах начинает звенеть. — Это от предвкушения моего величия у тебя звенит, уебок, — огрызнулся Бакуго, но его ладонь на секунду скользнула по предплечью Шото, оставляя на коже короткое, успокаивающее тепло. — Давай, шевели копытами. Там хвостик-Яойорозу тебя уже обыскалась. Сам концерт прошел как в тумане. Огни рампы, сумасшедший ритм, который Бакуго выбивал с такой яростью и точностью, будто колотил саму Лигу Злодеев, и оглушительный рев толпы. В самый пик выступления, когда Джиро выдала финальную высокую ноту, Тодороки резко выбросил руки вверх. Гигантские, тонкие как хрусталь ледяные столбы выросли по краям сцены, мгновенно подсвеченные розовыми и синими лазерами, а затем — под финальный, сокрушительный удар тарелок Бакуго — Шото пустил по льду волну пламени. Сцена утонула в густом, сверкающем, абсолютно безопасном паре. Через связь Кацуки поймал такую мощную волну чистого, детского восторга со стороны Тодороки, что его собственное сердце сделало лишний удар. Это было не боевое напряжение, не боль от ожогов и переломов — это было счастье. Чистое, блять, мирное счастье, которого этот красно-белый придурок не видел с самого детства. «Ну вот и отлично», — мысленно ухмыльнулся Бакуго, вытирая пот со лба полотенцем под крики беснующейся толпы студентов. «Хоть разок не пришлось делить с тобой пиздюли». Вскоре после фестиваля, из-за растущей популярности молодых героев и необходимости поднимать боевой дух граждан, медиа-отдел Юэй организовал для Тодороки и Бакуго совместное интервью на одном из крупных телеканалов. Идея принадлежала пиарщикам: два сильнейших студента, занявших первые места на спортивном фестивале, должны были показать стране, что будущее в надежных руках. Правда, пиарщики плохо знали характер Кацуки. Студия была залита ярким белым светом, вокруг суетились операторы, а ведущая — миловидная женщина с причудой идеальной дикции — сияла профессиональной улыбкой. Пани Бакуго усадили в глубокое кресло, где он сидел с таким видом, будто его приговорили к расстрелу. Тодороки устроился в соседнем кресле, сохраняя свое привычное каменное спокойствие. — Итак, Тодороки-кун, Бакуго-кун! — защебетала ведущая, глядя в камеру. — Вы оба показали невероятные результаты в лагере и во время инцидента в Камино! Страна восхищается вашим мужеством. Расскажите, как вам удается поддерживать такую высокую координацию во время совместных тренировок? Поговаривают, что вы понимаете друг друга буквально без слов! Бакуго скрипнул зубами так, что звук разнесся по всей студии. Он уже открыл рот, чтобы выдать что-то в стиле «Да потому что этот мажор без меня дорогу в туалет не найдет!», как вдруг Тодороки спокойно перехватил инициативу. — Наша координация — это вопрос биологической необходимости, — монотонно произнес Шото, глядя прямо в объектив камеры. — Мы делим соулмейт-связь разделенной боли. Любая травма, которую получает Бакуго, зеркально отражается на моем теле, и наоборот. Поэтому на поле боя мы обязаны следить друг за затылком. Если его ранят, я потеряю боеспособность. В студии повисла гробовая тишина. Режиссер за стеклом выронил планшет. Ведущая хлопнула глазами, её идеальная дикция на секунду дала сбой: — О… оу. Соулмейты? Связь боли? То есть… сын Номера Один и победитель Спортивного фестиваля… — Слышь, ты, очкастая! — Бакуго резко подался вперед, впечатывая ладони в колени. Его глаза опасно блеснули. — Че ты из этого сенсацию раздуваешь?! Да, у нас эта ебаная связь. Да, этот Половинка — моя законная проблема. И че?! Это как-то отменяет тот факт, что мы вас всех защищать будем? Если кто-то из злодеев решит, что это наша слабая точка — пусть попробует сунуться. Я из любого, кто посмотрит в его сторону, сделаю фарш быстрого приготовления. Понятно?! Тодороки слегка повернул голову к Бакуго, и на его губах появилась та самая едва заметная, теплая ухмылка, которую видел только блондин в полумраке комнат. — Кацуки, ты снова орешь на гражданских. У меня от твоего крика фантомно вибрирует барабанная перепонка. — Да пошел ты нахуй, Половинка, я нас пиарю! — рявкнул Бакуго, но заметно откинулся обратно на спинку кресла, скрестив руки. После эфира, когда они шли по длинному коридору телецентра к выходу, Тодороки вдруг остановился у панорамного окна, выходящего на вечерний город. — Твой старик наверняка видел этот эфир, — негромко сказал Бакуго, останавливаясь рядом и засовывая руки в карманы форменных брюк. — Опять орать будет, что ты позоришь фамилию своими откровениями. — Пусть орет, — спокойно отозвался Шото. Он повернулся к Кацуки, протянул руку и аккуратно поправил воротник его школьного пиджака. — Мне больше нет дела до его мнения. Моя жизнь принадлежит мне. И тебе. Раз уж вселенная так решила. Бакуго посмотрел на его пальцы, затем перевел взгляд на разноцветные глаза Тодороки. Внутри больше не было той лагерной ярости или подросткового отрицания. Осталось только глухое, монолитное чувство ответственности за этого придурка. — Твоя жизнь принадлежит тебе, Половинка, — тихо, но твердо сказал Кацуки, перехватывая его ладонь и сжимая пальцы до легкого хруста. — А вот твоя безопасность — это уже моя забота. Пошли в автобус, пока Деку там от восторга все сиденья своими соплями не испачкал. Зима вернулась на круги своя, но теперь это была зима трехсторонней стажировки. По канону, после призыва Министерства и настойчивых уговоров Деку, Бакуго и Мидория оказались в агентстве Номера Один — Старателя. Для Кацуки это было официальным визитом в ад. Не потому, что он боялся трудностей, а потому, что находиться в одном пространстве с Энджи Тодороки означало ежеминутно испытывать на прочность свои нервы и соулмейт-канал. Старатель был огромным, подавляющим и пылал настоящим, яростным пламенем, которое Кацуки чувствовал кожей даже через три стены. — Вы здесь не для того, чтобы прохлаждаться! — грохотал Номер Один, шагая по главному залу агентства. Его тяжелый взгляд задержался на Бакуго. — Мой сын выбрал тебя своей «половиной», Бакуго Кацуки. Но на поле боя соулмейт-связь — это либо абсолютное оружие, либо смертный приговор. Если ты пропустишь удар, Шото упадет вместе с тобой. Я не потерплю слабости в своем агентстве! Бакуго стоял, засунув руки в карманы зимнего геройского костюма, и его ладони внутри теплых перчаток опасно покалывало нитроглицерином. Он чувствовал, как Шото, стоящий чуть позади, транслирует через связь глухую, ледяную собранность. — Эй, пламенный старик, — процедил Кацуки, дернув подбородком вверх. — Закрой пасть и смотри, как работают профи. Я не пропускаю удары. А если твоя копия облажается — я сам вправлю ему мозги. Нам твои нотации нахуй не сдались. Деку рядом едва не хлопнулся в обморок от такой дерзости, а Старатель лишь опасно прищурил огненные брови. Шото же едва заметно выдохнул, и через связь Кацуки уловил короткую, мимолетную вспышку благодарности. «Не расслабляйся, Половинка, — мысленно огрызнулся блондин. — Сейчас этот петух погонит нас на патрулирование, покажи мне нормальный старт». Патрулирование со Старателем было похоже на погоню за кометой. Номер Один срывался с места, оставляя за собой шлейф оплавленного асфальта, и трем первокурсникам приходилось выжимать из своих причуд абсолютный максимум, чтобы просто не отставать. Бакуго летел на взрывах, Деку искрил зелеными молниями Одного за Всех, а Шото скользил по ледяным дорожкам, швыряя себя вперед. Координация между Кацуки и Шото за два месяца домашней партизанской войны вышла на уровень инстинктов. Если Бакуго закладывал крутой вираж вправо, уходя от столкновения со столбом, Тодороки на подсознании чуть смещал вектор своего льда влево, освобождая ему траекторию. Они двигались как две части одного разорванного, но всё еще работающего механизма. На исходе третьего дня стажировки им наконец-то «повезло». На одном из оживленных перекрестков Хосу объявился крупный злодей — беглый преступник с причудой «Кристаллическое дробление». Огромный придурок, покрытый острой рубиновой броней, крушил машины и пытался прорваться к банку. Старатель спикировал на него сверху, как карающий метеор, но злодей оказался изворотливым: он выбросил вперед веер из острых, как бритва, кристаллических кольев. — Рассредоточиться! — рявкнул Номер Один, принимая основной удар на свой огненный щит. Бакуго взмыл вверх, готовя мощную световую гранату, чтобы дезориентировать ублюдка. — Сдохни, статист! — заорал он, занося правую руку для удара. Но злодей, заметив угрозу сверху, резко взмахнул огромным хвостом, усыпанным кристаллами. Один из тяжелых осколков откололся и на бешеной скорости полетел точно в правое, незащищенное бедро Кацуки. Скорость была такой, что увернуться в воздухе блондин физически не успевал. «Блять!» — мелькнуло в голове у Бакуго. Он уже приготовился к тому, что сейчас его ногу прошьет дикая, разрывающая боль, которая тут же свалит и Шото на земле. Но боли не последовало. Вместо этого прямо перед бедром Кацуки, буквально в паре сантиметров от его костюма, с глухим звоном выросла идеальная, толстая стена из чистейшего прозрачного льда. Кристалл злодея со скрежетом врезался в нее, застряв в ледяной толще, и разлетелся на безвредные искры. Бакуго перекрутился в воздухе, приземляясь на ноги, и тут же обернулся. На тротуаре стоял Шото. Его правая рука была вытянута вперед — это он выстроил защиту на такой высоте. Но из-за того, что Тодороки пришлось вливать причуду на пределе скорости, чтобы успеть за траекторией полета Бакуго, его собственная правая, «ледяная» сторона среагировала на перегрузку фантомным спазмом. Шото заметно качнулся, его дыхание вырвалось изо рта белым паром, а правое колено слегка подогнулось. Через связь Кацуки моментально поймал эту судорогу — его собственное колено отозвалось тупой, тянущей ломотой, будто он только что пробежал марафон по пересеченной местности. — Половинка! — Бакуго в один затяжной прыжок оказался рядом, бесцеремонно хватая Шото за предплечье и удерживая его от падения. — Ты че, совсем страх потерял?! Нахрена так высоко лед кидать, я бы сам этот кусок камня взорвал! — Не успел бы, — тяжело и прерывисто дыша, ответил Тодороки. Он поднял глаза на Кацуки, и в их глубине не было ни капли сомнения. — Твоя правая нога — это толчковая нога для твоего главного маневра. Если бы её задело, мы бы оба выбыли из боя. Я просто… заблокировал твою боль заранее. Бакуго замер, сжимая чужую куртку в кулаке так сильно, что ткань затрещала. «Заблокировал заранее». Этот придурок добровольно принял на себя ментальную отдачу от перегрузки причуды, просто чтобы Кацуки не почувствовал физического удара. Внутри блондина всё перевернулось, качнувшись от привычной злости в сторону какого-то глухого, щемящего и абсолютно нецензурного обожания. — Идиот, — тихо, почти ласково для своего обычного тона выдохнул Бакуго, прижимаясь своим лбом к его лбу на долю секунды, пока Деку и Старатель добивали злодея на заднем плане. — Ебаный ты идиот, Шото. Сиди здесь и не рыпайся. Я сейчас закончу. Кацуки развернулся, и вокруг его ладоней сорвалось такое дикое, бешеное количество искр, что воздух в радиусе трех метров нагрелся до температуры духовки. Он рванул к поверженному злодею и выдал такой финальный «Гаубичный обстрел», что от рубиновой брони преступника осталась только мелкая, аккуратно подстриженная крошка. Фуюми — старшая сестра Шото — пригласила всю компанию на ужин в традиционный дом семьи Тодороки. Для Шото это была попытка показать друзьям свою нормальную сторону жизни, для Деку — шанс прикоснуться к быту топ-героев, а для Бакуго… Бакуго шел туда с твердым намерением вести себя как приличный человек, но его внутренний цензор сдох еще на пороге. Огромный японский дом пах деревом, рисом и легким шлейфом застарелого семейного горя. Они сидели за низким столом. Фуюми, милая девушка в очках, суетилась, расставляя тарелки с домашней едой. Деку традиционно бормотал комплименты кулинарному таланту хозяйки, Старатель сидел во главе стола с лицом каменного сфинкса, а Шото и Кацуки устроились рядом. — О, Бакуго-кун, верно? — Фуюми улыбнулась, передавая Кацуки пиалу с острым мапо-тофу. — Шото много рассказывал о тебе в письмах. И… мы все видели то интервью на телевидении. Насчет вашей… связи. Деку подавился рисом и начал судорожно кашлять. Старатель тяжело опустил палочки на подставку, от чего стол слегка вздрогнул. Бакуго принял пиалу, бросил короткий взгляд на Шото, который в этот момент абсолютно невозмутимо отправлял в рот кусок холодной собы, и спокойно ответил: — Надеюсь, этот Половинка не слишком много ныл в своих письмах, пани Фуюми. Еда отличная, кстати. Остроты бы побольше, но сойдет. — «Половинка»? — Фуюми прикрыла рот ладонью, её глаза весело блеснули за стеклами очков. — Какое интересное прозвище. Шото, ты не говорил, что вы уже на этапе личных прозвищ. — Это тактическое обозначение, — монотонно отозвался Шото, даже не поднимая глаз от тарелки. Но через связь Кацуки отчетливо поймал, как у парня потеплели пальцы рук, а сердце застучало чуть мягче. — У Кацуки проблемы с запоминанием длинных фамилий. Ему так проще. — Слышь, Двухцветный, у меня с памятью всё отлично! — моментально огрызнулся Бакуго, пихая его коленом под столом. Их ноги соприкоснулись под узким пространством котацу, и фантомное тепло моментально окутало обоих, отсекая тяжелую ауру сидящего напротив Старателя. — Я твою фамилию могу в обратном порядке задом наперед проорать, если надо будет! Заткнись и жуй свой лед. Старатель наконец не выдержал. Он кашлянул, привлекая к себе внимание, и его огненная борода чуть увеличилась в размерах. — Шото. Твоя связь с этим мальчиком… Она не должна мешать твоей учебе. Номер Один должен быть независимым. Шото медленно отложил палочки. Его взгляд, устремленный на отца, стал ледяным — тем самым льдом, который он годами копил внутри себя. — Я независим, отец. Но моя связь с Кацуки — это не то, что можно отменить твоим приказом. Он делит со мной мою боль. И если тебе это не нравится — ты можешь не смотреть. Бакуго посмотрел на Шото. На его упрямо сжатые губы, на твердый разворот плеч. И внутри блондина снова поднялась эта лавина. Он протянул руку под столом, нашел ладонь Тодороки и крепко, до хруста пальцев, сжал её. На глазах у всей семьи. На глазах у Номера Один. — Мы закончили с допросом, старик? — Бакуго смерил Старателя прямым, немигающим взглядом. — Если да, то мы пошли в комнату. Этому вашему суперагенту пора спать, у него завтра опять патруль, а у меня от его невыспавшейся физиономии мигрень начинается. Фуюми тихонько захихикала, Деку судорожно кивал, а Старатель лишь тяжело вздохнул, закрывая глаза. Он впервые в жизни понял, что против этого взрывного соулмейта его пламя абсолютно бессильно. После ужина, который благодаря Фуюми не закончился поджогом дома или вызовом полиции, парни переместились в комнату Шото. Она была оформлена в строгом традиционном стиле: татами, раздвижные перегородки сёдзи, запах сухого бамбука и абсолютный минимум вещей. Никаких плакатов со Всемогущим, никакой лишней мебели. Только аккуратно свернутый футон в углу. Бакуго зашел первым, сбросил куртку прямо на пол и по-хозяйски устроился у низкого деревянного столика, вытянув ноги. — Ну и семейка у тебя, Половинка, — выдохнул Кацуки, запуская пальцы в свои растрепанные волосы. — Этот твой старик на меня так смотрел, будто прикидывал, сколько тонн цемента понадобится, чтобы закатать мою тушу под фундамент его агентства. Шото аккуратно закрыл раздвижную дверь, отсекая их от остального дома, и сел напротив. На нем были простые домашние штаны, а легкое тренировочное худи он стянул через голову, оставаясь в одной майке. — Он просто не привык, что кто-то может орать на него в его собственном доме, — негромко отозвался Тодороки, и на его губах промелькнула тень усталой ухмылки. — Ты первый, Кацуки. Даже моя мать в самые тяжелые годы не разговаривала с ним в таком тоне. Спасибо. — Да шел он нахуй, твой отец, — буркнул Бакуго, отворачиваясь к окну, за которым тихо шумел ночной зимний сад. Его уши слегка порозовели. — Я это сделал не ради твоих «спасибо». У меня просто уши закладывало от того, как ты внутри себя мысленно сжимался. Ложись давай, чудо двухцветное. У тебя вся правая лопатка горит. Думаешь, я не чувствую? Шото замер, прислушиваясь к собственному телу. Связь работала без сбоев — тупая, тянущая боль в районе правого плеча и лопатки, оставшаяся после дневного блокирования кристаллических осколков, действительно никуда не делась. Он просто привык её игнорировать. Слишком долго боль была его единственным постоянным спутником. Тодороки послушно развернулся спиной к блондину и сел ближе. Бакуго пододвинулся вплотную. Его большие, мозолистые ладони, всегда горячие из-за причуды, легли на плечи Шото. Кацуки бесцеремонно потянул ворот его майки вниз, обнажая бледную кожу и ровную линию позвоночника. В районе лопатки виднелось небольшое покраснение — фантомный след от той самой перегрузки льда. — Держись жестче, сейчас будет больно, — предупредил Бакуго. Его пальцы с силой впились в зажатые мышцы Шото, начиная разминать их жесткими, профессиональными движениями спортивного массажа. Тодороки резко выдохнул, его пальцы судорожно впились в ткань собственных брюк. Из-за соулмейт-канала эта острая, пронизывающая боль от массажа триггерных точек моментально вернулась к Бакуго, заставляя блондина глухо ругаться сквозь зубы. — Сука… Тодороки… ты как бревно столетнее, — хрипел Кацуки, продолжая с силой давить большими пальцами на уплотнения в мышцах. — Расслабься, нахуй. Хватит держать этот свой ментальный щит. Я же здесь. Дели это дерьмо со мной, для чего мы вообще эту связь таскаем? Шото закрыл глаза. Слова Бакуго — грубые, матерные, но наполненные такой бешеной, собственнической заботой — пробили его последнюю внутреннюю защиту. Он перестал сопротивляться. Он позволил своему телу полностью обмякнуть, отпуская контроль. И в ту же секунду характер боли изменился. Она перестала быть колющей и чужой. Острота ушла, сменившись густой, вязкой пульсацией, которая равномерно распределилась между их телами. Жар ладоней Кацуки начал проникать глубже, согревая замерзшие связки «ледяной» стороны Шото. По комнате поплыл едва уловимый, сладковатый запах жженого сахара — нитроглицерин Бакуго реагировал на тепло тела Тодороки. Массаж постепенно перерос в нечто совсем другое. Движения ладоней Кацуки стали медленнее, тяжелее. Он больше не разминал мышцы — его пальцы скользили по шее Шото, очерчивали контур его острых лопаток, спускались ниже к пояснице, заставляя Тодороки мелко и прерывисто дышать. — Кацуки… — тихо позвал Шото, оборачиваясь через плечо. Его разноцветные глаза в полумраке комнаты казались огромными, блестящими от подступающего голодного напряжения. — Заткнись, Половинка, — выдохнул Бакуго прямо ему в губы, резко разворачивая парня к себе за подбородок. Кацуки перехватил его инициативу жестко, по-геройски ломая любое сопротивление. Он повалил Шото спиной на татами, нависая сверху всей своей тяжелой, мускулистой тушей. В традиционном доме отца, где каждый шаг за стеной мог быть услышан, это казалось абсолютным безумием, граничащим с преступлением. И это безумие срывало Бакуго остатки тормозов. Он впился в губы Тодороки яростным, глубоким поцелуем, заглушая любой возможный звук. Шото ответил моментально. Его руки взлетели вверх, пальцы намертво переплелись на затылке Бакуго, притягивая его ближе, стирая любое пространство между их телами. Левая сторона Тодороки снова начала бесконтрольно нагреваться, выдавая его внутренний пожар, но Кацуки это только злило и заводило еще сильнее. — Сильнее… — прохрипел Шото в самые губы блондина, когда тот на секунду оторвался, чтобы глотнуть воздуха. Бакуго содрал с него майку одним резким движением. Его ладони скользнули по плоскому, рельефному животу Тодороки, поднимаясь выше, очерчивая грудную клетку. Кацуки прижался своим пахом к его паху, чувствуя через ткань домашних штанов, насколько Шото уже тверд и готов. Связь транслировала такую концентрированную волну чужого вожделения, что у самого Бакуго перед глазами поплыли багровые круги. Он спустился поцелуями ниже, пачкая шею Шото влажными, горячими отметинами, кусая за ключицы до тихих, приглушенных стонов. Тодороки выгибался под ним, его пальцы до царапин впивались в крепкие плечи Бакуго, а левая нога судорожно обнимала бедро блондина, требуя большего давления. — Ты мой, понял? — прорычал Кацуки, запуская руку в штаны Шото, накрывая пальцами его горячую, пульсирующую плоть. Движения были быстрыми, уверенными, на грани с грубостью, но именно от этой грубости Шото терял рассудок. — Ни твоего старика, ни этих ебаных злодеев… Ты только моя проблема, Половинка. Шото вскинул голову, его глаза закатились, а изо рта вырвался тяжелый, сорванный всхлип, который он успел заглушить, уткнувшись в плечо Бакуго. Его тело содрогнулось от первой, мощной волны оргазма. И в ту же секунду соулмейт-канал сработал как электрический кабель под напряжением: Бакуго, даже не касаясь себя, словил этот ментальный разряд такой силы, что его собственные мышцы свело судорогой. Он хрипло, яростно зарычал, кончая прямо в свои спортивные шорты, прижимаясь всем весом к содрогающемуся под ним Тодороки. Они лежали на татами, тяжело дыша. За окном занимался бледный зимний рассвет, окрашивая комнату в холодные синеватые тона. Пахло озоном, потом и карамелью. Жар Шото утих, сменившись ровной, приятной прохладой, которая помогала обоим восстановить силы. Бакуго лежал на спине, закинув одну руку за голову. Его грудь мерно вздымалась. Шото устроился рядом, положив голову ему на плечо и лениво выводя пальцем невидимые узоры на ключице Кацуки. — Нам через час вставать, — тихо заметил Тодороки. — Старатель не будет ждать. — Пусть попробует только не дождаться, — лениво проворчал Бакуго, но его рука сама собой опустилась на талию Шото, притягивая его еще ближе. — Слушай сюда, Половинка. Сегодня на патруле работаем по старой схеме. Ты держишь левый фланг, я правый. Если этот зеленый дебил Мидория опять полезет спасать кошек на деревьях — мы его там и оставим. Понял? — Понял, — Шото прикрыл глаза, чувствуя, как внутри него впервые за долгие годы воцарился абсолютный, монолитный покой. Их связь больше не была проклятием разделенной боли. Она стала их общим, персональным щитом. И впереди их ждала большая, канонная война со злодеями, но теперь они точно знали — какую бы рану ни нанесла им судьба, они вынесут её вместе. Ровно пополам. Стажировка в агентстве Номера Один близилась к концу, оставляя на телах троицы из Юэй новые слои мозолей, микротрещин и опыта, который невозможно было получить в стенах академии. Старатель гонял их так, будто завтра действительно должен был наступить конец света. И, как покажет недалекое будущее, его интуиция топ-героя не подводила. Бакуго стал двигаться еще быстрее. Его «Взрывной рывок» теперь со стороны казался сплошной багровой полосой, рассекающей городской воздух. Но самое главное — его координация с Тодороки вышла на какой-то телепатический уровень, пугающий даже видавших виды ветеранов агентства. — Они вообще смотрят друг на друга? — тихо спрашивал один из сайдкиков Старателя, наблюдая, как на учениях Бакуго, даже не оборачиваясь, закладывает идеальную дугу в воздухе ровно там, где секунду назад Шото выставил ледяную опору. — Им не нужно смотреть, — буркнул Старатель, скрестив руки на груди. Огонь на его лице недовольно дрогнул. — Они чувствуют смещение центра тяжести друг друга через свою связь. Ебаный тандем. В один из последних патрульных дней Хосу накрыл ледяной шквал со снегом. Видимость упала почти до нуля. На одном из перекрестков из-за гололеда занесло тяжелый двухэтажный автобус с пассажирами. Он на полной скорости летел юзом прямо в опору высоковольтной линии. Старатель в этот момент был занят тушением вспыхнувшего трансформатора на другой улице. Деку рванул на перехват, активируя «Один за Всех» в ногах, но расстояние было слишком большим — он физически не успевал погасить инерцию многотонной махины без риска перевернуть её. — Половинка, лед под колеса, быстро! — рявкнул Бакуго, срываясь с крыши магазина. Шото среагировал мгновенно. Он выбросил правую руку вперед, создавая идеально ровную, пологую ледяную рампу под левыми колесами автобуса, чтобы выровнять его курс, но от резкого торможения заднюю часть машины все равно начало заносить на пешеходов. Кацуки влетел в эту зону хаоса как управляемый снаряд. Он приземлился точно перед сползающим хвостом автобуса, уперся ногами в обледенелый асфальт и выдал парный, направленный назад взрыв максимальной мощности — «Ударную волну давления». БА-А-АМ! Воздушный поток огромной силы ударил в борт автобуса, останавливая его в сантиметре от бетонного столба. Но отдача от такого упора в обледенелую землю пришлась прямо на локтевые суставы Бакуго. ХРУСТ. Правый локоть Кацуки выдал неприятный, резкий щелчок — легкое растяжение связок от чрезмерного давления. Блондин выругался, хватаясь за руку. И в ту же секунду на другом конце перекрестка Шото, который только что закончил фиксировать автобус льдом, глухо вскрикнул, хватаясь за свой правый локоть. Его лицо перекосило от резкой боли, а левая, огненная сторона рефлекторно выдала короткую вспышку пламени, растопившую снег вокруг него в радиусе двух метров. — Кацуки! — Тодороки, заметно бережа правую руку, быстрым шагом направился к нему сквозь пар и туман. — Да нормально всё, не ори, — прохрипел Бакуго, со злостью вправляя сустав назад коротким, резким движением. Через связь Шото моментально поймал эту волну облегчения, и его собственное плечо расслабилось. — Просто связку потянул. Зато автобус цел. Видал, как я его? — Видел, — Шото подошел вплотную, закрывая их двоих от подбегающих спасателей и Деку своей широкой спиной. Он аккуратно взял пострадавшую руку Кацуки в свою левую, теплую ладонь, согревая сустав и разгоняя кровь. — Ты придурок, Кацуки. Мог бы использовать меньшую мощность. — Меньшая мощность — это для статистов, Половинка, — ухмыльнулся Бакуго, позволяя чужому теплу лечить свою травму. — Пошли к старику, пусть выписывает нам путевку обратно в Юэй. С меня хватит этого огненного курорта. Стажировка официально завершилась. Класс 1-А вернулся в общежитие Юэй, заметно повзрослевший, собранный и обросший новыми геройскими байками. В гостиной стоял привычный шум: Мина расспрашивала Урараку о её успехах у Рюку, Каминари хвастался какими-то сомнительными достижениями, а Деку уже строчил три новых тома в своих аналитических записях. Бакуго демонстративно проигнорировал общий сбор и сразу ушел к себе. Шото последовал за ним через десять минут, неся в руках неизменный термос. Комната Кацуки встретила их привычным полумраком и легким запахом жженой карамели. Блондин сидел на футоне, растягивая эластичный бинт на правом предплечье. — Дай сюда, — тихо сказал Шото, забирая бинт из его пальцев. Он сел рядом, аккуратно перехватил руку Бакуго и начал слой за слоем накладывать повязку на локоть. Его движения были неторопливыми, почти нежными, что абсолютно контрастировало с его обычной боевой манерой. — Твой старик сегодня перед нашим уходом что-то долго втирал Мидории, — буркнул Кацуки, наблюдая за пальцами Тодороки. — Опять, небось, про преемственность поколения и «Один за Всех». — Наверное, — равнодушно отозвался Шото, завязывая узел на бинте. — Меня это больше не задевает. Пусть говорит с Мидорией, если ему так хочется. У меня теперь другие приоритеты. — И какие же, а, Половинка? — Бакуго опасно прищурился, подаваясь вперед и сокращая расстояние между их лицами до минимума. — Например, сделать так, чтобы мой соулмейт не оторвал себе руки до начала официальной войны со злодеями, — Шото поднял глаза, и в их разноцветной глубине Кацуки увидел такое абсолютное, железобетонное спокойствие, перед которым его собственная ярость всегда пасовала. — Ты нужен мне целым, Кацуки. На поле боя. И здесь. Бакуго хмыкнул, его губы растянулись в короткой, мягкой улыбке, которую он никогда бы не показал никому другому в этой чертовой академии. — Куда я денусь от тебя, чудо двухцветное, — тихо прорычал он. Кацуки перехватил его за затылок, пальцами зарываясь в мягкие красно-белые волосы, и притянул к себе, накрывая губы Шото глубоким, медленным и полным собственнического тепла поцелуем. Это не было похоже на их прошлую яростную драку в традиционном доме Старателя — это было закрепление контракта. Осознанное, канонное и нерушимое. Через связь пошла ровная, мощная волна взаимного доверия. Они оба знали, что впереди их ждет масштабное столкновение с Паранормальным фронтом освобождения, тяжелые потери и испытания, которые сломают многих. Но их общая боль, разделенная ровно на двоих, теперь была их главным преимуществом. И они были готовы встретить это будущее лицом к лицу. Четыре месяца пролетели как один затяжной, изматывающий прыжок перед падением в бездну. На дворе стоял конец марта. Учебный год в Юэй подходил к концу, но праздничного настроения в общежитии «Хайтс Альянс» не наблюдалось от слова «совсем». Воздух в коридорах был буквально пропитан липким, тревожным ожиданием — профессиональные герои и полиция стягивали все силы, завершая подготовку к масштабной облаве на Паранормальный фронт освобождения. Класс 1-A (который через несколько дней официально должен был стать 2-A) тоже был поднят по тревоге. Их стажировки закончились, сменившись жестким стратегическим распределением. Бакуго стал еще шире в плечах, его движения приобрели пугающую, хищную экономность — он больше не тратил искры на пустой ор, аккумулируя всю ярость внутри. Шото окончательно освоил синхронное использование обеих сторон, и теперь его левая, огненная причуда больше не сбоила, подчиняясь идеальному внутреннему контролю. За эти четыре месяца их связь окончательно вросла в нервную систему каждого. Они научились «глушить» мелкие бытовые раздражители, вроде порезов о бумагу или ударов током от причуды Каминари, но глобально их тела теперь работали как сообщающиеся сосуды. — Сбор через десять минут внизу, — негромко сказал Тодороки, заходя в комнату Бакуго без стука. Кацуки стоял у окна, застегивая тяжелые наручи своего модернизированного зимнего костюма. На нем были новые бронированные пластины на бедрах и усиленная защита воротника — пиарщики Юэй и Айзава учли все слабые места после Камино и Хосу. — Знаю, не глухой, — буркнул Бакуго, даже не обернувшись. Но его левое плечо, зеркально отзываясь на легкое волнение Шото, едва заметно дернулось. — Деку уже там небось всю гостиную своими соплями залил от пафоса ситуации? — Мидория собран, — Шото подошел ближе, останавливаясь у него за спиной. От его левого бока шёл привычный, успокаивающий жар, который в мартовской сырости ощущался как спасение. — Все собраны. Нас распределили по разным зонам, Кацуки. Меня отправляют в тыл к группе штурма больницы Джаку, под командование Старателя и Эразера. Тебя — в передовой отряд к вилле Гунга. Бакуго наконец развернулся. Его рубиновые глаза опасно сузились, а пальцы намертво вцепились в края наручей. — Разделили, значит, — процедил он сквозь зубы. На лбу выступила злая вена. — Ебаные стратеги. Они хоть понимают, что если тебя там прижмет этот огненный ублюдок Даби или еще какая шваль, я здесь судорогами изойду посреди боя?! — Понимают, — Шото спокойно протянул руки и перехватил ладони Бакуго, гася зарождающиеся искры своим ровным, прохладным прикосновением правой руки. — Поэтому Айзава-сенсей лично будет следить за мной. А Киришима будет с тобой в отряде. Мы справимся, Половинка. Расстояние не рвет связь. Мы проверяли на тестах с Полночью. Бакуго тяжело выдохнул, утыкаясь лбом в чужое плечо. Запах озона и карамели в комнате стал невыносимо густым. — Если ты сдохнешь там, Тодороки… Если ты пропустишь хоть один серьезный удар по внутренностям, я тебя сам из-под земли достану и еще раз взорву. Понял меня? — Понял, — тихо ответил Шото, запуская пальцы в светлые, колючие волосы на затылке блондина. — Я буду осторожен. Ты тоже… держи свой нитроглицерин при себе. Не лезь на рожон ради пафоса. До общего построения оставалось ровно восемь минут. Время сжималось, как пружина, готовая выстрелить танками и смертями. И это осознание близости настоящей, канонной войны сорвало у Бакуго последние замки. Ему нужна была гарантия. Ему нужен был этот двухцветный придурок внутри себя, заколоченный под кожу так прочно, чтобы никакое расстояние в сотни километров не смогло заглушить его присутствие. Кацуки резко толкнул Шото назад, заставляя его врезаться спиной в закрытую дверь. Наручи с громким стуком ударились о дерево. — Кацуки, автобусы уже… — попытался сказать Тодороки, но блондин жестко заткнул его, впиваясь в губы глубоким, яростным поцелуем, пахнущим мятной пастой и сухим порохом. Это был поцелуй на грани паники, хотя Бакуго никогда бы в этом не признался. Он кусал губы Шото до крови, чувствуя, как металлический привкус моментально отражается на его собственном языке фантомной солоноватостью. Тодороки глухо застонал в его рот, его руки сорвали с пояса Бакуго тяжелые осколочные гранаты-детонаторы, отбрасывая их на татами, и намертво впились в широкую спину блондина, подтягивая его пахом к своему паху. — Живее, сука, — прохрипел Бакуго, сдирая с Шото форменную куртку агентства вместе с парой заклепок. Они не стали раздеваться полностью — времени не было. Кацуки просто рванул замок на брюках Тодороки, запуская горячую, грубую ладонь внутрь, мгновенно сжимая уже натянутый, истекающий предкупидовой смазкой член Половинки. Шото резко вскинул голову, его затылок стукнулся о дверь, а из груди вырвался громкий, рваный всхлип. Из-за связи Бакуго тут же накрыло такой волной сумасшедшего, концентрированного кайфа, что его собственные колени едва не подогнулись. Его член в костюме до боли уперся в плотную ткань. — Давай… вместе… — задыхаясь, прошептал Шото, его левая сторона полыхнула чистым, золотистым пламенем, отчего ткань майки Бакуго на груди начала обугливаться. Кацуки двигал рукой с бешеной, яростной скоростью, полностью подстраиваясь под рваный ритм их общих сердец. Он терся своим пахом о бедро Тодороки через одежду, ловя каждый толчок удовольствия, который соулмейт-канал утраивал, гоняя нервные импульсы по кругу. Внутренний пожар Шото плавил Бакуго изнутри, выжигая страх перед завтрашним днем. Когда Шото судорожно сжал пальцы на его плечах, оставляя на коже багровые следы, и его тело замерло в мощном, выгибающем оргазме, Бакуго содрогнулся следом. Его собственное семя толчками брызнуло внутрь костюма от одной лишь ментальной отдачи. Они кончили одновременно, сорвав дыхание и уткнувшись друг другу в шеи, пока за дверью в коридоре уже топали тяжелые ботинки Ииды, созывающего всех на выход. Прошло три часа. Заснеженный лес вокруг виллы Гунга дышал холодом. Бакуго стоял в первой шеренге передового отряда героев вместе с Киришимой, Каминари и кучей профи из первой десятки. Вокруг стоял гул сотен голосов, но для Кацуки мир был абсолютно тихим. Он прислушивался к себе. Где-то там, за много километров, в районе больницы Джаку, Шото Тодороки как раз занимал свою позицию в засаде. Связь была спокойной — ровный, чуть ускоренный ритм сердца Половинки транслировал полную боевую готовность. Больше никакого страха. Только холодный расчет. — Эй, Бакуго, ты как? — тихо спросил Киришима, активируя «Закаливание» на руках. — Пальцы не дрожат? — Мои пальцы никогда не дрожат, Дерьмоволосый, — отрезал Кацуки, поправляя маску. Вдруг на той стороне канала, глубоко в подсознании, раздался резкий, ледяной всплеск. Шото включил причуду. Облава началась. Сигнал к атаке был дан на обоих фронтах одновременно. «Ну давай, Половинка», — мысленно оскалился Бакуго, активируя первые мощные взрывы в ладонях и срываясь с места прямо на штурм виллы Гунга. «Посмотрим, кто из нас уложит больше этих злодейских статистов». Лес вокруг виллы Гунга в одно мгновение превратился в филиал преисподней. Как только профессиональные герои дали сигнал к штурму, передовой отряд, в котором находился Бакуго, лавиной ринулся на укрепления Паранормального фронта освобождения. В воздухе свистели пули, чужие причуды перепахивали землю, взрывая вековые деревья и поднимая тучи грязи вперемешку со снегом. Кацуки летел над полем боя, как карающий метеор. Из его ладоней без остановки рвались направленные, оглушительные взрывы. — Сдохните, статисты-ы-ы! — орал он, с размаху впечатывая очередного злодея лицом в каменную кладку стены. Его тактическое мышление работало на пределе, но параллельно с этим в его голове, прямо за левым ухом, бился чужой, учащенный пульс. Связь с Шото на таком гигантском расстоянии не прервалась — она натянулась, как стальной трос под колоссальным давлением. Бакуго чувствовал, что в больнице Джаку тоже начался пиздорез. Сердце Половинки колотилось со скоростью отбойного молотка, а по соулмейт-каналу то и дело проскакивали резкие вспышки фантомного холода. «Работает льдом. Держит дистанцию. Молодец, уебок, не лезь под удар», — мысленно комментировал Бакуго, уходя бочкой от летящего в него куска скалы. Вдруг на вилле Гунга из главного здания хлынула новая волна врагов — это были освобожденные из подземелий клоны Твайса и высокопоставленные командиры Фронта. Один из них, огромный ублюдок с причудой «Направленного ультразвука», резко развернулся в сторону Каминари, который как раз выдавал свой максимальный разряд, удерживая фланг. — Эй, Искровой дегенерат, берегись! — гаркнул Бакуго. Кацуки рванул на перехват, выставляя руки вперед для «Гаубичного обстрела», но в эту самую микросекунду на той стороне связи, в Джаку, произошло нечто ужасное. Соулмейт-канал не просто задрожал — он взорвался дикой, удушающей, сухой болью. Это не был порез или перелом кости. Это было ощущение, будто левую сторону груди и шею Шото внезапно окатило жидким, концентрированным кипятком, переходящим в обугливающее пламя. Настоящее, канонное появление Даби и его синего огня. — А-а-а-арх! — Бакуго судорожно выдохнул, его реактивный рывок сбился, и он кубарем покатился по грязной траве, едва не пропахав носом землю. Левую сторону его собственной шеи и груди обожгло так сильно, что кожа мгновенно покрылась фантомными красными пятнами, хотя костюм оставался цел. Дыхание перехватило. Этот огонь… он пах не просто причудой, он транслировал через связь глухую, безумную, ядовитую ненависть. Даби выжигал Шото, и Кацуки чувствовал каждую секунду этого ментального насилия. — Бакуго! Ты как?! — подлетел к нему Киришима, прикрывая своим закаленным телом от осколков. — Тебя задело?! — Отвали… — прохрипел Кацуки, поднимаясь на дрожащих ногах. Его зубы скрежетали с такой силой, что изо рта брызнула кровь — он прикусил губу. Ладони судорожно сжались в кулаки. — Этот пламенный высер… Его там убивают, Киришима. Его там, блять, жгут заживо! Боль от синего пламени Даби продолжала пульсировать в теле Бакуго, но вместо того, чтобы сломать блондина, она подействовала как самый сильный, чистый адреналин в его жизни. Внутри Кацуки рухнул последний предохранитель. Если его Половинке там, в Джаку, больно — значит, здесь, на вилле Гунга, никто не имеет права дышать. — Сдохните-е-е-е! — взвился Бакуго в воздух, и вокруг его ладоней сорвалось такое количество нитроглицерина, что воздух в радиусе десяти метров пожелтел. Он перестал экономить силы. Он летел вперед, игнорируя летящие в него снаряды, блокируя удары чисто на инстинктах. Через связь он транслировал Шото обратно свою чистую, концентрированную ярость. «Не смей сдыхать, Половинка! Слышишь меня?! Дави его льдом! Заморозь этого ублюдка, я сейчас закончу здесь и прилечу!» И Шото услышал. Бакуго почувствовал, как на той стороне канала паника Тодороки сменилась тяжелой, злой решимостью. Фантомный жар на шее Кацуки начал утихать, перекрываемый мощным, сковывающим холодом — Шото выстроил гигантскую ледяную стену, отсекая синее пламя брата. Бакуго на вилле Гунга крушил всё на своем пути. Он уничтожил отряд ультразвукового злодея за тридцать секунд, буквально выжгя их укрепления серией направленных взрывов. Его костюм был покрыт копотью, маска сорвана, на щеке красовался глубокий порез, который тут же фантомно отразился на лице Шото в Джаку, заставив того упрямо утереть кровь со щеки посреди хаоса разрушенной больницы. Они дрались спина к спине, разделенные сотней километров, но объединенные одной нервной системой. Но канон был беспощаден. В больнице Джаку очнулся Томура Шигараки. Его причуда «Распад» активировалась на полную мощность, и гигантская, серая волна уничтожения поползла по земле, стирая в порошок целые кварталы, лабораторию, больницу и всех, кто не успел взлететь. На вилле Гунга Бакуго вдруг замер. Земля под его ногами не двигалась, но внутри… Внутри соулмейт-канала наступила жуткая, ледяная, абсолютная тишина. Сердце Шото на долю секунды замерло от дикого, парализующего ужаса, а затем связь транслировала колоссальный, оглушительный удар обрушивающегося здания и резкую, удушающую нехватку кислорода. Шото падал. Шото накрывало обломками больницы. — Нет… — выдохнул Бакуго. Его ладони безвольно опустились. В ту же секунду его собственное тело отреагировало на катастрофу Половинки: в груди словно лопнул обруч, легкие сдавило фантомным весом сотен тонн бетона, а изо рта хлынул кашель. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, пока вокруг Киришима и остальные герои пытались сдержать остатки армии Фронта. «Шото…» — впервые без мата, без злости, с глухим, разрывающим отчаянием позвал Бакуго в пустоту связи. — «Шото, блять, дыши. Дыши, сука двухцветная, я тебе не разрешал умирать!» Где-то на другом конце префектуры, под завалами уничтоженной больницы Джаку, среди серой пыли и распадающегося бетона, погребенный под обломками Шото Тодороки медленно открыл глаза. Его правая рука была прижата к груди. В его голове, пробивая глухоту от контузии и грохот падающих стен, четко, как набат, звучал бешеный, сорванный голос Кацуки. Шото хрипло вздохнул, пуская струю пламени из левой руки, чтобы прожечь себе путь наверх, сквозь завал. Его сердце снова застучало — тяжело, с трудом, но в такт с сердцем Бакуго. Связь выдержала. Война только начиналась. Там, под руинами больницы Джаку, Шото буквально выгрызал себе путь наружу. Каждое движение его левой руки, плавящей арматуру и превращающей бетон в крошево, отзывалось в плечах Бакуго на вилле Гунга глухой, ноющей судорогой. «Живой. Сука, живой», — Кацуки поднялся с колен, утирая рукавом кровь и копоть с лица. Его шатало, легкие все еще фантомно сдавливало отголосками чужого удушья, но рубиновые глаза горели таким диким, первобытным торжеством, что от него инстинктивно отшатнулись даже выжившие злодеи Фронта. Но радоваться было некогда. Канон неумолимо двигался вперед. По рации профессиональных героев, пробиваясь сквозь треск помех и крики, раздался истошный голос: — Всем свободным отрядам! Шигараки Томура движется на север! Он ищет Деку! Номер Один и Эразер уже в бою, но им нужна поддержка! Повторяю, всем мобильным героям — общий сбор в зоне Джаку! Бакуго не стал ждать официальной команды. Он взмыл в воздух, выдавая серию таких мощных стартовых взрывов, что под ним треснул асфальт. — Киришима! Оставайся здесь и зачищай это дерьмо! — крикнул он другу, улетая на реактивной тяге в сторону горизонта. — У меня там… неоконченные дела! Он летел на пределе своих возможностей, сжигая нитроглицерин литрами. Расстояние между ними стремительно сокращалось, и соулмейт-канал оживал, наливаясь тяжелой, вибрирующей энергией. Боль Шото от ожогов Даби теперь ощущалась яснее, она локализовалась на шее и левой стороне груди Кацуки, заставляя его кожу гореть. Но блондин лишь сильнее стискивал зубы. Это была их общая боль. И они собирались вернуть её врагам с процентами. Когда Бакуго ворвался в воздушное пространство над разрушенным городом Джаку, перед ним предстала картина истинного апокалипсиса. Земли больше не было — только гигантский, мертвый серый кратер, посреди которого Деку, активировав «Один за Всех» на сто процентов, буквально удерживал Шигараки в воздухе, не давая тому коснуться остатков выживших. Айзава-сенсей, истекающий кровью, сидел на скале, из последних сил удерживая «Стирание» на монстре. Старатель херачил пламенем, но его силы были на исходе. И там же, на краю кратера, выставив огромный ледяной щит для раненых героев, стоял Шото. Его костюм был разорван, левая сторона покрыта страшными багровыми подпалинами, но разноцветные глаза встретились с глазами пикирующего сверху Бакуго с абсолютным, телепатическим пониманием. Кацуки приземлился в трех метрах от него, пропахав ботинками серую пыль. Из его ладоней валил густой, черный дым. — Долго ты, Половинка, — прохрипел Бакуго, даже не оборачиваясь к нему, а сразу оценивая диспозицию Шигараки в небе. — Дорогу завалило, — так же хрипло, сорванным от дыма голосом ответил Тодороки. Он сделал шаг вперед, становясь ровно плечом к плечу с Кацуки. — Твой локоть в порядке? Я чувствовал, как ты его дернул. — Похуй на локоть. Сейчас этот урод с дырками в ладонях пойдет на посадку. Деку долго не выдержит, его причуда ломает ему кости. Нам нужно ударить синхронно, понял? — Понял, — Шото выкинул вперед обе руки. Справа мгновенно заискрился лед, слева взвилось яростное пламя. — Я поддержу твой радиус. Шигараки, заметив новых противников, рванул вниз, выпуская из своего тела десятки черных хлещущих штырей — причуду Все за Одного. Одна из этих тварей полетела точно в голову Тодороки. Бакуго среагировал быстрее мысли. Он перехватил Шото за талию, увлекая в крутой перекат по земле, и в прыжке выдал направленный «Взрывной поток» прямо в морду чудовищу. Отдача от взрыва и резкое смещение центра тяжести заставили обоих парней синхронно охнуть — связь зеркально распределила нагрузку на их позвоночники, но они даже не поморщились. Они поднялись на ноги как единый организм. Шото выбросил вперед колоссальную волну огня, создавая плотную завесу, а Кацуки, используя этот жар как катализатор для своего нитроглицерина, влетел прямо в эпицентр пламени, аккумулируя колоссальный заряд для «Гаубичного обстрела: Новая эра». Но канон приготовил им еще один сюрприз. С неба, оседлав гигантского летающего Ному, с диким, безумным хохотом спикировал Даби. — Шото-о-о-о! — заорал Тоя Тодороки, и его синее пламя хлынуло на землю, выжигая остатки кислорода. — Посмотри на меня! Посмотри, как горит твое хваленое будущее! И твой соулмейт сгорит вместе с тобой! Синий огонь отсек Бакуго от Тодороки на несколько метров. Кацуки почувствовал, как его левый бок моментально запекло — Даби целился точно в уязвимые места Шото. — Слышь, ты, жареный высер! — Бакуго развернулся в воздухе, его ладони заискрились с такой силой, что свет от них перекрыл синее свечение. — Ты думаешь, твои семейные травмы меня ебут?! Ты тронул мою Половинку! А всё, что касается этой красно-белой принцессы — это моя законная территория! Сдохни-и-и-и! Бакуго выдал сокрушительный, двойной взрыв, сбивая траекторию полета Ному Даби. В эту же секунду Шото, подстегнутый бешеной, нецензурной поддержкой Кацуки через связь, рванул вперед сквозь синее пламя брата. Его правая рука покрылась слоем чистейшего, нетающего льда, блокируя термический удар. Они зажали Даби с двух сторон. Шото бил ледяными пиками, сковывая движения брата, а Бакуго херачил сверху взрывами, уничтожая любого Ному, который пытался подойти к ним. Через соулмейт-канал шла такая плотная, горячая, бурлящая лавина адреналина и ярости, что они больше не чувствовали усталости. Физические тела ломались, костюмы горели, но ментально они были неуязвимы. Это был их первый настоящий бой на большой войне. И они не собирались отдавать вселенной ни единого сантиметра своей общей жизни. Синее пламя Даби сталкивалось с ледяными хребтами Шото, превращаясь в удушливый, обжигающий пар, который мгновенно заволакивал весь кратер. Воздуха критически не хватало, легкие горели у обоих. Через соулмейт-канал Бакуго чувствовал, что Тодороки работает на своем абсолютном температурном лимите — левая сторона Шото полыхала так, что его собственная кожа едва выдерживала этот натиск. «Не вздумай отключаться, Половинка!» — ментальный крик Кацуки ворвался в сознание Шото вместе с резкой, отрезвляющей вспышкой чужого адреналина. Бакуго спикировал прямо сквозь синюю огненную завесу. Его зимний костюм местами обуглился, маска окончательно расплавилась, открывая злое, покрытое копотью лицо. Ладони Кацуки уже не просто искрили — нитроглицериновый пот закипал от окружающей температуры. Используя накопленный в воздухе импульс, он на бешеной скорости влетел в Ному, на котором держался Даби, и впечатал парный «Разрушительный Тандем» прямо в череп твари. БА-БА-ХХХ! Ному разорвало на куски, а Даби отбросило назад, на обугленные камни. Но отдача от такого мощного взрыва в замкнутом пространстве ударила по барабанным перепонкам Бакуго. В ушах раздался противный, высокочастотный писк, переходящий в глухоту. В ту же секунду Шото на другом конце площадки резко пошатнулся, прижимая ладонь к уху. На его разноцветных глазах выступили слезы от внезапной фантомной боли и потери ориентации. — Шото, сзади! — сорванным голосом крикнул Деку, который в этот момент из последних сил сдерживал Шигараки с помощью «Черного кнута». Из тумана выскочил уцелевший высокоранговый Ному, занося огромную когтистую лапу над дезориентированным Тодороки. Шото не слышал шагов, его координация из-за оглушения Бакуго на секунду дала сбой. Кацуки среагировал на чистых инстинктах соулмейта. Не имея времени на разгон, он активировал взрыв под ногами, буквально швыряя свое тело наперерез чудовищу. Он не успевал выставить блок — он просто заблокировал Шото собой. ХРУСТ. КХЕ. Когти Ному с силой прошили правое плечо Бакуго, разрывая плотную ткань костюма и глубоко врезаясь в мышцы. Кацуки выплюнул сгусток крови, но в ту же секунду левой рукой в упор разрядил в морду твари направленный взрывной поток, начисто снося ей верхнюю половину туловища. Связь между парнями сработала как оголенный провод под промышленным током. Правое плечо Шото прошила такая дикая, острая, разрывающая боль, будто его самого полоснули мясницким ножом. Он упал на одно колено, тяжело дыша и хватаясь за здоровое левое плечо. Но туман в его голове мгновенно рассеялся. Оглушение ушло, сменившись чистым, ледяным ужасом за жизнь Кацуки. Его соулмейт только что принял на себя смертельный удар. — Кацуки! — Тодороки поднялся, и в этот момент его причуда выдала то, чего от него не ожидал никто. Шото больше не сдерживался. Обида на отца, безумие Даби, приказы героев — всё это перестало существовать. В его мире остался только истекающий кровью блондин с разорванным плечом. Тодороки резко опустил обе ладони на землю. Из его левой руки вырвалось колоссальное пламя, но вместо того, чтобы жечь, оно мгновенно соединилось с правым, экстремальным холодом. Это была техника, которую он развивал последние четыре месяца — «Холодный Огонь Фосфора», но выведенная на принципиально новый, защитный уровень. Гигантская волна сверкающего, бело-синего льда, окутанного холодным пламенем, за долю секунды накрыла радиус в пятьдесят метров. Она мгновенно сковала ноги наступающих клонов Твайса, заморозила остатки Ному и выстроила вокруг раненого Бакуго неприступный, монолитный купол из чистейшего хрусталя, который не смог бы пробить даже Шигараки без использования полной силы Распада. Шото скользнул внутрь этого купола, тяжело дыша. Его правая рука дрожала от фантомной боли, зеркально повторяя ранение Кацуки, но он упорно полз к нему по ледяному полу. Бакуго сидел, прислонившись спиной к ледяной стене. Из его разорванного плеча хлестала кровь, окрашивая серый костюм в багровый цвет. Но на его губах, несмотря на бледность и боль, играла всё та же безумная, высокомерная ухмылка. — Ну и ну… Половинка… — прохрипел Кацуки, судорожно сжимая зубы. — Че за пафосные спецэффекты? Из-за твоего льда у меня… кровь быстрее стынет. — Заткнись, — Шото приблизился вплотную. Его левая, горячая ладонь легла прямо поверх рваной раны на плече Бакуго. Он не умел исцелять, как Исцеляющая Девочка, но он мог использовать контролируемый жар своей причуды, чтобы прижечь поврежденные сосуды и остановить кровотечение. Это было больно. Адски больно для них обоих. Кацуки зарычал, впиваясь пальцами здоровой руки в бедро Тодороки, а сам Шото до крови закусил губу, чувствуя, как через связь эта термическая судорога выжигает его собственное правое плечо. Они сидели в замкнутом ледяном пространстве, посреди грохочущей снаружи канонной войны, деля одно ранение, одно тяжелое дыхание и одну выжженную на двоих нервную систему. По их телам циркулировал общий, бешеный коктейль из боли и возбуждения — их связь плавилась, но удерживала их на грани жизни. Снаружи купола битва подходила к своему временному, трагическому финалу. Старатель, собрав остатки сил, вместе с Деку сумел нанести Шигараки критический урон, заставив того подчиниться воле Все за Одного и скомандовать отступление. Паранормальный фронт освобождения отходил, оставляя после себя разрушенные города, сотни раненых героев и наступившую, мертвую тишину. Когда ледяной купол Шото медленно растаял под воздействием весеннего солнца, к парням подбежали уцелевшие медики и бледный, запыхавшийся Киришима. — Бакуго! Тодороки! О господи, вы живы! — Киришима упал на колени рядом с ними, помогая санитарам уложить Кацуки на носилки. Бакуго уже терял сознание от потери крови и ментального перегруза. Его глаза закрывались, но его левая рука всё еще намертво, мертвой хваткой цеплялась за рукав Шото. — Я еду с ним, — сухо, не терпящим возражений тоном сказал Тодороки, поднимаясь на ноги. Его собственная правая рука висела плетью — связь честно удерживала фантомный паралич мышц, пока тело Кацуки не будет полностью прооперировано. — Мы соулмейты. Если вы разделите нас сейчас, его сердце не выдержит нагрузки от боли. Врачи переглянулись и молча кивнули. Они уже видели эфиры и знали, что этот тандем из Юэй подчиняется своим собственным, биологическим законам. В вертолете скорой помощи, летящем в сторону центрального госпиталя, Шото сидел рядом с носилками, держа Кацуки за здоровую руку. Вокруг пищали приборы, врачи вводили плазму, а за окном догорал разрушенный Джаку. Но Шото смотрел на бледное лицо спящего Бакуго и чувствовал сквозь связь, как его сердце бьется — слабо, но стабильно. Они выжили там, где должны были погибнуть. И теперь никакая война не казалась ему страшной. Бегства Деку остались позади, заставив весь класс 1-А пройти через ад поисков, возвращения своего упрямого зеленого придурка и тяжелого противостояния с измученным обществом. Юэй превратился в укрепленную крепость-убежище, а до финальной битвы Все за Одного против всего мира оставались считаные дни. На полигоне «Гамма» пахло озоном, порохом и весенней оттепелью. Бакуго стоял посреди тренировочной площадки в своем полностью переработанном костюме «Страйкер». Его правое плечо, некогда разорванное когтями Ному, теперь защищали тройные титановые пластины, но шрамы под тканью всё еще иногда ныли на погоду. Впрочем, сейчас его это не волновало. Его рубиновые глаза были прикованы к Шото. Тодороки только что закончил серию ударов «Фосфором», и вокруг него летали сверкающие ледяные хлопья, мгновенно испаряющиеся от тепла левой стороны. Его шея, пострадавшая от синего огня Даби, была скрыта плотным воротником нового геройского костюма, но ментально Кацуки чувствовал каждую клетку его кожи. За эти месяцы их соулмейт-канал превратился из уязвимости в идеальное оружие — они научились использовать общую нервную систему для мгновенного разгона реакций. — Половинка, — Бакуго подошел ближе, швыряя Шото бутылку с водой. — Твоя левая сторона отстает на полсекунды при переходе на лед. Если ты так же затупишь, когда твой безумный братец Тоя решит устроить самосожжение, я тебя лично в порошок сотру. Шото перехватил бутылку левой, теплой рукой и сделал несколько глотков. Его взгляд, устремленный на Кацуки, был абсолютно спокойным и сосредоточенным. — Скорость перехода нормальная, Кацуки, — ровно ответил Тодороки. — Это ты слишком быстро разгоняешь свой нитроглицерин. Из-за твоего темпа у меня в правом бедре мышцы сводит. Притормози на поворотах. — Я не собираюсь тормозить ради твоих нежных мышц! — моментально взвился Бакуго, но тут же подошел вплотную, бесцеремонно хватая Шото за воротник и притягивая к себе. Их дыхание смешалось в холодном воздухе полигона. — Слушай меня сюда, Двухцветный. Скоро начнется финал. Нас опять разделят по клеткам-монолитам, чтобы изолировать злодеев. Твоя цель — Тоя. Моя — Шигараки. Это значит, что физически мы друг другу не поможем. — Я знаю, — Шото положил ладонь на его титановый наруч. Через связь пошел плотный, успокаивающий поток тепла, гасящий привычную искру ярости блондина. — Расстояние не имеет значения. Мы делим одну боль. Если Шигараки ударит тебя — я почувствую. И это заставит меня закончить с Тоей в два раза быстрее. Бакуго глухо рыкнул, утыкаясь лбом в его лоб. Запах жженого сахара и ментола окутал их двоих, отсекая шум готовящейся к войне академии. День Икс настал. Благодаря плану Шинсо и Мономы, героев и злодеев разделило гигантскими порталами Курогири, растаскивая по изолированным точкам по всей стране. Канон сработал как часы. Шото Тодороки вместе с Иидой и Эндевором оказался на парящей ледяной арене над руинами Центральной больницы — прямо лицом к лицу с пылающим, полубезумным Даби, чье тело уже начинало распадаться от колоссальной температуры собственного синего пламени. А Бакуго Кацуки вместе с Бест Джинсом, Мирко и остальными топ-героями швырнуло на парящую крепость Юэй — гигантский технологический остров в небесах, созданный специально для сдерживания Шигараки Томуры. — Приготовиться к бою! — рявкнул Бест Джинс, выпуская нити. Шигараки стоял посреди арены, его тело непрерывно мутировало, отращивая сотни лишних рук и пальцев — причуда Все за Одного адаптировалась к изоляции. Монстр поднял голову, его пустые глаза уставились на Бакуго. «Ну давай, ублюдок», — мысленно оскалился Кацуки, активируя новые клапаны на своих наручах для максимального накопления пота. В ту же секунду на другом конце Японии, на ледяной арене, Даби выдал первый колоссальный залп синего пламени, крича имя своего отца. Через соулмейт-канал Бакуго моментально получил мощнейший, ослепляющий тепловой удар — его собственную грудь и лицо обожгло фантомным, иссушающим зноем. Кожа покраснела, дыхание перехватило. — А-а-а-х… — Бакуго качнулся на ногах, но тут же выровнял центр тяжести, направляя взрыв вниз, чтобы взлететь. «Шото, сука! Держи лед! Не давай ему выжигать тебя!» — мысленно проорал он в пустоту связи, трансформируя чужую боль в свое собственное, разрушительное ускорение. На парящей крепости Юэй начался настоящий кошмар. Без причуды «Стирания» Айзавы (которого удерживали на расстоянии) Шигараки был практически неуязвим. Его мутировавшие конечности перепахивали титановые палубы крепости, круша защиту героев. Бакуго летел сквозь этот хаос, как багровая молния. Его новый прием — «Кластерный взрыв» — позволял ему двигаться на сверхзвуковой скорости, оставляя за собой шлейф из непрерывных детонаций. Он закладывал невероятные виражи вокруг Шигараки, отвлекая его внимание от раненых профи. — Ты быстр, Бакуго Кацуки, — прохрипел Шигараки, и десятки его мерзких рук со свистом полетели в сторону блондина. — Но твоя скорость имеет предел. И я вижу, как ты вздрагиваешь при каждом моем ударе. Что с тобой? Твое тело горит изнутри? Шигараки был прав. На той стороне связи Шото как раз сошелся в клинче с Даби. Тоя пытался обнять брата, чтобы сгореть вместе с ним в финальном взрыве. Фантомная боль в теле Бакуго нарастала с каждой секундой — его левая сторона буквально плавилась от чужого перегрева, пот катился градом, разжижая нитроглицерин и делая взрывы еще более нестабильными и опасными. — Завали ебало, чучело с руками! — заорал Бакуго, уходя от лобового столкновения. — Этот жар — ничто! Я привык к высоким температурам! Кацуки приземлился на палубу, его правая нога скользнула по металлу. Используя фантомный холод, который Шото рефлекторно транслировал через связь, пытаясь спасти соулмейта от перегрева, Бакуго мгновенно стабилизировал свое скольжение. Он занес обе руки назад, аккумулируя весь накопленный нитроглицерин в ладонях для финального, канонного удара, который должен был пробить абсолютную защиту Шигараки. — «Гаубичный обстрел: Большой взрыв»! — проревел Кацуки, срываясь вперед на максимальной скорости, готовый разнести монстра на куски, даже если это будет стоить ему собственных рук. Кацуки летел сквозь мутировавшую массу Шигараки на сверхзвуковой скорости, которую человеческое тело физически не должно было выдерживать. «Кластер» разрывал воздух вокруг него, превращая пот в непрерывную цепочку микродетонаций. Но внутри соулмейт-канала творился сумасшедший дом: Шото на своей арене как раз активировал финальный «Великий ледяной шквал фосфора», чтобы заморозить ядерное сердце Тои. Через связь Бакуго одновременно накрыло полярным, обнуляющим холодом слева и иссушающим, предсмертным жаром справа. Его собственное сердце пропустило удар, легкие сковало судорогой, но рубиновые глаза Бакуго горели чистым, первобытным безумием. — Сдохни ради мира, ублюдок! — взревел Кацуки, достигая точки невозврата. Он впечатал обе ладони прямо в грудь Томуры Шигараки. Вся колоссальная энергия, которую он копил часами, весь нитроглицериновый запас его модернизированного костюма детонировали в одну миллисекунду. Это был не просто взрыв — это было рождение локальной сверхновой звезды в небесах над Юэй. Б-А-А-А-А-А-А-М-М-М!!! Ударная волна была такой силы, что парящую крепость отбросило на несколько сотен метров назад, а облака в радиусе пяти километров начисто сдуло. Шигараки с хрипом отлетел, его регенерация на секунду захлебнулась от такой плотности урона. Но цена этого триумфа была абсолютной. Бакуго находился в самом эпицентре эпицентра. Звуковая волна колоссального давления, помноженная на замкнутый резонанс его собственной причуды, ударила по его голове. Внутри черепа что-то глухо, страшно лопнуло. Острая, пронзительная вспышка боли прошила мозг, и в то же мгновение весь мир для Кацуки стал абсолютно, мертвенно тихим. Звуки взрывов, крики Деку, скрежет металла — всё исчезло. Остался только белый, звенящий вакуум. В эту же самую секунду за сотни километров от Юэй, на парящем ледяном хребте, Шото Тодороки стоял на коленях перед тяжело дышащим, наконец-то затушенным и скованным льдом Тоей. Эндевор плакал рядом, битва на этом фронте была официально завершена. Шото поднял голову к небу, собираясь выдохнуть, как вдруг его тело резко выгнулось назад. Из соулмейт-канала, который до этого вибрировал отголосками чужого триумфа, хлынул сокрушительный, ментальный разряд. Это не было физическим ранением плеча или ожогом — это был чистый, концентрированный удар по органам чувств. В ушах Шото раздался страшный, разрывающий грохот, зеркально повторивший финальный аккорд взрыва Кацуки, а затем… звук просто выключили. Тодороки судорожно схватился руками за голову. Из его левого уха по шее поползла тонкая, теплая струйка крови. Он видел, как отец что-то кричит ему, широко открывая рот, видел, как подбегают выжившие сайдкики, как шевелятся губы Ииды… Но вокруг царила зловещая, абсолютная тишина. Связь боли сработала безупречно, честно разделив акустическую травму Бакуго ровно пополам. Кацуки оглох на поле боя — и Шото оглох вместе с ним, погрузившись в тот же глухой, изолированный мир. «Кацуки…» — мысленно, одними губами позвал Шото. Внутри канала больше не было яростных искр или криков. Там воцарилась тяжелая, монолитная тишина двух инвалидов войны. Но сквозь эту тишину Шото отчетливо уловил, как сердце Бакуго продолжает стучать — глухо, медленно, на грани истощения, но живое. «Ты победил. Мы победили. Дыши». Прошло несколько дней. Великая война официально завершилась окончательной победой героев, но цена этой победы лежала тяжелым грузом на всей стране. Центральный госпиталь префектуры Сидзуока был переполнен. В палате интенсивной терапии было светло и непривычно тихо. Настолько тихо, насколько это вообще возможно для двух парней, чьи уши больше не воспринимали этот мир. Бакуго сидел на больничной койке, откинувшись на подушки. Его правая рука и вся грудь были плотно замотаны стерильными бинтами, на лице оставались следы от ожогов, но рубиновые глаза смотрели на мир всё с тем же упрямым, колючим прищуром. Он смотрел в окно, на весеннее солнце, пока раздвижная дверь палаты беззвучно не отъехала в сторону. В комнату вошел Шото. На нем была стандартная больничная пижама, левое ухо заклеено аккуратным белым пластырем, а правая рука всё еще фантомно подрагивала, повторяя тремор восстанавливающихся нервных окончаний Кацуки. Они посмотрели друг на друга. Никаких слов. Никаких криков, которые Бакуго обычно использовал вместо приветствия. В этом новом, беззвучном каноне им больше не нужны были голосовые связки. Тодороки подошел к койке и молча сел на край. Он протянул левую, теплую руку и аккуратно положил ладонь на здоровую левую руку Бакуго. Связь моментально ожила. Через соприкосновение кожи в их общую нервную систему хлынул такой мощный, чистый поток информации, который не заменило бы ни одно звуковое интервью. Бакуго почувствовал облегчение Шото от того, что Тоя жив и семья наконец-то собирается вместе. Шото почувствовал глухую, яростную гордость Кацуки за то, что они выстояли против Шигараки и спасли этого чертова Деку. Бакуго перевернул ладонь, крепко, до побеления костяшек переплетая свои пальцы с пальцами Шото. Он потянул Тодороки на себя, заставляя его лечь рядом на узкую больничную койку. Шото послушно устроился рядом, утыкаясь носом в забинтованное, пахнущее лекарствами плечо блондина. Кацуки закрыл глаза. Мир вокруг них мог быть сколь угодно тихим, общество могло восстанавливаться годами, а их геройские карьеры теперь требовали совершенно иных тактических подходов. Но здесь, внутри этой больничной палаты, деля одну глухоту, одну боль и одно выжившее на двоих будущее, они были абсолютно счастливы. . И этот беззвучный финал принадлежал только им. Ровно пополам. Жизнь после победы не началась с громких фанфар — по крайней мере, для них двоих. Временное жилье, выделенное Юэй для пострадавших студентов, встретило их абсолютной, стерильной тишиной. Мир вокруг двигался, как старое немое кино: Деку на телевизионном экране беззвучно разевал рот, давая интервью журналистам, за окном беззвучно крутились лопасти спасательных вертолетов, а по коридорам общежития так же беззвучно ходили бледные, уставшие одноклассники. Для Шото и Кацуки эта глухота стала новой формой изоляции, но соулмейт-канал быстро адаптировался, превращаясь в полноценный суррогатный орган чувств. Бакуго сидел на полу на кухне, прислонившись спиной к холодильнику. Его злило абсолютно всё: то, как дрожали пальцы при попытке завязать шнурки, то, что врачи временно запретили ему использовать взрывы из-за риска порвать восстанавливающиеся внутренние ткани ушей, но больше всего — эта чертова тишина. Он привык орать, привык заполнять пространство своим голосом и грохотом причуды. Теперь его лишили главного оружия. Шото подошел сзади, мягко ступая по татами. Ему не нужно было звать блондина. Как только Тодороки пересек порог кухни, Бакуго почувствовал через связь легкую, прохладную волну — Шото намеренно пустил по каналу импульс спокойствия, чтобы предупредить о своем присутствии. Тодороки сел рядом прямо на пол, колено к колену. На нем были простые домашние шорты, открывающие ровную кожу ног, но левое плечо рефлекторно дергалось в такт с правым плечом Бакуго — фантомные боли от операции Кацуки всё еще неохотно, но циркулировали между ними. Шото протянул блондину блокнот и маркер. Бакуго зло вырвал пластиковую трубку из его пальцев и размашисто написал на белом листе: «Бесит. И искровой дегенерат бесит, ходит мимо двери и рожу кривит. Думает, я не вижу, как он пытается сочувствовать». Шото забрал маркер и аккуратно вывел ниже: «Каминари просто волнуется. Он вчера спрашивал у старосты, можно ли выучить язык жестов за неделю. Иида сказал, что на это нужно больше времени». Кацуки фыркнул, уголок его губ дернулся вверх в привычной, пусть и слегка увядшей ухмылке. Он отобрал блокнот, швырнул его в угол кухни и просто перехватил Шото за затылок, притягивая к себе. Когда они соприкоснулись лбами, блокноты и маркеры стали не нужны. Связь внутри их голов работала чище любой беспроводной сети. Через лобную кость Бакуго транслировал тяжелую, густую ментальную грязь: злость на собственную слабость, остатки кошмаров, где Шигараки всё еще рассыпает палубу Юэй, и дикое, голодное желание вернуть контроль над своей жизнью. Шото в ответ не стал писать банальных слов утешения. Он просто открыл свой внутренний резерв — тот самый, который помог ему остановить Тою. Он пустил по каналу глубокий, морозный покой. Это было похоже на то, как после долгого жаркого дня ты опускаешь воспаленные ладони в чистый зимний снег. Напряжение в плечах Кацуки начало медленно спадать. — Ты… идиот, Половинка, — одними губами проговорил Бакуго. Шото не услышал звука, но четко считал артикуляцию по губам и поймал вибрацию этого слова через соприкосновение их тел. Кацуки переместил ладони на шею Тодороки, аккуратно обходя пальцами свежие медицинские пластыри на ушах. Его большие, горячие пальцы легли на пульсирующую артерию. В беззвучном мире ритм чужого сердца стал их главным ориентиром. Сто сорок ударов в минуту — они оба заведены. Девяносто — ситуация под контролем. Семьдесят — можно спать. Шото подался вперед, накрывая губы Бакуго мягким, неторопливым поцелуем. Без звуков дыхания и шороха одежды этот поцелуй ощущался невероятно острым, почти осязаемым на вкус. Бакуго ответил жестко, по-хозяйски прикусив нижнюю губу Тодороки, и фантомный металлический привкус крови тут же зеркально отразился на языке самого Кацуки. Они оба тихо выдохнули друг другу в рот, чувствуя, как общая нервная система плавится от этого концентрированного, изолированного от внешнего мира тепла. Через две недели Айзава-сенсей (теперь тоже передвигающийся с трудом и скрывающий половину лица за обновленными повязками) вызвал их на первый официальный осмотр в тактический штаб Юэй. Коридоры главного корпуса были заполнены строительными лесами и рабочими роботами Хацумэ. Класс 1-А провожал Шото и Кацуки взглядами, в которых больше не было жалости — только глубокое, канонное уважение к тем, кто принял на себя основной удар высших злодеев. Айзава сидел за столом, перед ним лежали новые чертежи геройской экипировки. Напротив него стоял Деку, чей костюм тоже претерпел изменения после его одиночного марафона. Когда Тодороки и Бакуго зашли, Айзава не стал ничего говорить. Он просто нажал кнопку на планшете, и на большом экране позади него загорелся текст: «Лаборатория поддержки разработала для вас модификацию шлемов. Внутренние датчики будут считывать микродвижения ваших голосовых связок и гортани, переводя их в текстовый интерфейс на визорах друг друга и в аудиосигнал для остальных членов команды. Плюс — ваши наручи теперь синхронизированы по частоте вибрации. Бакуго, если ты захочешь дать команду „Штурм“, Тодороки получит тактильный импульс в правое предплечье». Бакуго прочитал текст, его глаза сузились. Он посмотрел на Шото. Тодороки коротко кивнул. Кацуки подошел к столу, взял маркер и прямо на полях официального документа Айзавы размашисто написал: «Нам не нужны их ебаные переводчики, чтобы работать вместе. Мы и так знаем, кто куда бьет. Но тактильные импульсы оставьте — так я смогу быстрее пинать эту двухцветную принцессу, если она начнет тормозить на поле боя». Айзава устало вздохнул, и по его губам можно было прочитать привычное: «Проблемные дети». Но в уголках его глаз залегла тень облегчения. Эти двое не сломались. Они потеряли слух, но нашли способ пересобрать себя заново. Они вышли из штаба, когда над Юэй догорал весенний закат. Бакуго шел первым, засунув руки в карманы свободных брюк, его плечи были расправлены. Шото шел на полшага позади, удерживая левую сторону теплой, готовый в любую секунду подставить ледяную опору или согреть замерзший сустав своего соулмейта. Мир вокруг них молчал, но их общая связь кричала о том, что они готовы к любому новому вызову, который подкинет им эта вселенная. Первая примерка цифровых слуховых аппаратов костной проводимости оказалась тем еще испытанием для нервной системы Кацуки. Когда аудиолог в госпитале Юэй наконец щелкнул тумблером, мир не вернулся в норму — он взорвался плоским, ядовитым, механическим скрежетом. Звуки больше не имели объема; они были плоскими, как картон, и пахли дешевой пластмассой. Шаги медсестер звучали как удары молотка по сухому шиферу, а собственный голос Бакуго, который он попытался подать, показался ему чужим, мерзким и слишком громким. — Сука, выключите это дерьмо! — рявкнул Кацуки, дергаясь всем телом и едва не сбивая ладонью крошечный бежевый корпус, закрепленный за правым ухом. Через соулмейт-канал Шото тут же получил такую порцию ментальной мигрени и ультразвукового раздражения, что его собственная левая рука рефлекторно взлетела к уху. Тодороки сидел на соседнем стуле, и в его аппаратах точно так же шуршал и свистел этот новый, искусственный мир. Но Шото, в отличие от Бакуго, даже не поморщился. Он просто перехватил Кацуки за запястье здоровой руки, сжимая пальцы до легкого онемения — «Успокойся. Это нужно для комиссий. Без этого нас не выпустят на патрули». — Бакуго-кун, Тодороки-кун, вам нужно привыкать, — беззвучно для их поврежденных перепонок, но вполне разборчиво через динамики аппаратов проговорила Исцеляющая Девочка. Ее голос звучал так, словно она говорила через ржавую консервную банку. — Общество еще слишком нестабильно после войны. Люди должны видеть, что их топ-герои контролируют ситуацию. На публике, на пресс-конференциях, во время официальных выездов — эти приборы обязательны. Они компенсируют до тридцати процентов дефицита. Остальное — ваша тактическая магия. Кацуки тяжело дышал, его ладони покрылись мелкой, злой испариной. Канал связи между ними вибрировал от фантомного звона. Но он заставил себя опустить руки. Оскалился, поправил титановую пластину на плече и процедил сквозь зубы, привыкая к уродливому эху собственного голоса: — Ладно. Но в общежитии я эту залупу буду выкидывать в окно. Если аппараты были уступкой обществу и пиар-отделу Юэй, то язык жестов (JSL) стал их настоящим спасением. Класс 1-А действительно попытался учить его всем скопом, но быстрее всех, разумеется, преуспел Шинсо Хитоши — его причуда требовала идеального понимания чужой вербалики и невербалики. Именно Шинсо по вечерам в гостиной молча показывал парням базовые конфигурации, пока остальные ковырялись в учебниках. Но очень скоро Бакуго и Шото переросли стандартную систему. Зачем использовать длинные, общепринятые цепочки жестов, если соулмейт-канал позволяет сокращать смыслы до микродвижений? Они сидели в общей столовой. Вокруг стоял привычный, канонный гул: Мина что-то эмоционально доказывала Серо, Киришима активно жестикулировал, рассказывая о новой силовой тренировке. Аппараты Бакуго были выкручены на минимум, чтобы не сойти со ума от этого цифрового шума. Кацуки лениво ковырял палочками рис, а затем его левая рука едва заметно поднялась над столом. Пальцы сложились в быструю, резкую комбинацию: три пальца вверх, резкий поворот кисти, указательный направлен на Шото. «Ты слишком долго жуешь этот блядский силос. Двинулись в комнату, у меня плечо ноет». Шото, не отрывая взгляда от своей тарелки, коротко коснулся ладонью своей левой, огненной стороны груди, а затем плавно согнул два пальца на правой руке, опустив их на край стола. «Сейчас доем. Твое плечо ноет, потому что ты утром перебрал с весом на жиме. Я чувствовал твой судорожный импульс в три часа дня. Не ври». Бакуго раздраженно щелкнул пальцами — этот жест они оставили без изменений, он означал универсальное «Завали ебало». Каминари, сидевший напротив и сочувственно наблюдавший за ними последние десять минут, вздохнул, подпирая щеку рукой: — Чуваки, вы когда так делаете, у меня ощущение, что вы вызываете какого-то древнего демона. Ваши пальцы двигаются быстрее, чем мои мозги соображают. Шото поднял на него взгляд, незаметно коснулся корпуса аппарата за ухом, чуть прибавляя громкость, и ровно ответил: — Мы просто оптимизируем логистику, Каминари. Тебе тоже полезно. Меньше слов — меньше нагрузки на твою причуду. Бакуго фыркнул в тарелку. Через связь Шото поймал его искренний, короткий смешок — чистый, без капли привычной злости. Их первый официальный выход в разрушенный, но восстанавливающийся центральный округ Токио был обставлен со всей строгостью. Вокруг агентства Старателя выстроились кордоны полиции, толпы репортеров с камерами жаждали увидеть новое поколение героев, выживших в Джаку. Шото и Кацуки шли плечом к плечу. На обоих были парадные геройские костюмы. Аккуратные, почти незаметные бежевые корпуса слуховых аппаратов поблескивали на солнце за их ушами. Для камер и толпы они были идеальными, несгибаемыми солдатами порядка. Они кивали в ответ на беззвучные вопросы из толпы, ориентируясь на бегущие строки тактических визоров, которые Хацумэ встроила в их маски. Один из репортеров пробился сквозь оцепление, протягивая микрофон: — Разве вы не боитесь, что ваша… травма сделает вас уязвимыми перед остатками Фронта освобождения?! Злодеи могут использовать звуковые причуды! Бакуго остановился. Его лицо было каменным, рубиновые глаза смотрели на репортера как на пустое место. Он демонстративно поднял правую руку, коснулся своего слухового аппарата и с характерным металлическим щелчком… выключил его прямо перед камерой. Толпа ахнула. Репортер замер. Кацуки наклонился к микрофону, его голос, усиленный встроенным в воротник динамиком, прозвучал тяжело, раскатисто и абсолютно уверенно: — Пусть пробуют, статисты. Чтобы взорвать ублюдка, мне не нужно слышать, как он умоляет о пощаде. Мне достаточно видеть его рожу. В ту же секунду за его спиной Шото сделал едва заметное движение пальцами левой руки за спиной — комбинация «Вперед, я прикрою фланг». Бакуго, даже не оборачиваясь, считал этот импульс через соулмейт-канал. Их общая нервная система сработала как идеальный радар. Шото выбросил вперед аккуратную дорожку льда, и Кацуки, сорвавшись с места на кластерных микровзрывах, беззвучно полетел над улицей, уходя на патрулирование. Они играли по правилам этого мира, когда на них смотрели. Они носили приборы, они давали интервью. Но как только камеры выключались, они возвращались в свою собственную, абсолютную вселенную, где не было искусственных звуков — только тепло кожи, ритм двух сердец и безупречный, понятный без единого слова танец их пальцев. Когда патрули заканчивались и официальные отчеты ложились на стол Айзавы, они возвращались в общежитие класса 1-А. В своей комнате Бакуго первым делом срывал с уха пластиковый корпус аппарата и со злостью швырял его на прикроватную тумбочку. Шото делал это аккуратнее, бережно убирая приборы в специальный зарядный кейс. В комнате мгновенно воцарялась та самая, истинная тишина, от которой у обычных людей через час началась бы паника. Но для них двоих это был момент, когда можно было наконец сбросить маски идеальных героев. Кацуки упал на кровать прямо в форменных брюках, утыкаясь лицом в подушку. Его правое плечо снова заныло — фантомная отдача от дневных микровзрывов. Он не жаловался, не издавал ни звука, но соулмейт-канал между ними в эту секунду заискрил мелкой, колючей, изматывающей болью. Шото подошел к кровати беззвучной тенью. Он сел рядом, аккуратно потянул Бакуго за здоровую руку, переворачивая его на спину. В полумраке комнаты разноцветные глаза Тодороки светились мягким, спокойным светом. Его пальцы начали двигаться прямо перед лицом Кацуки — медленно, плавно, чтобы блондину не нужно было напрягать зрение. «Дай мне левую сторону. Я уберу жар». Бакуго приоткрыл глаза, глухо выдохнул и притянул Шото за шею вниз. Тодороки лег рядом, устраивая свою прохладную правую ладонь прямо на воспаленном суставе плеча Кацуки. Контролируемый холод причуды мягко просочился сквозь кожу, замораживая ноющую боль. Через связь Бакуго транслировал ему глухую, но глубокую благодарность — без ярости, без привычного высокомерия. Чистое, обнаженное «спасибо». Через месяц Юэй устроила закрытый экзамен на полигоне для проверки боеспособности травмированных студентов. В ложе судей сидели Айзава, Всемогущий и несколько представителей Министерства. Против Шото и Кацуки выставили команду роботов Эктоплазма, запрограммированных на хаотичные звуковые и световые атаки. Как только дали старт, роботы активировали ультразвуковые глушилки. Обычные герои со слуховыми аппаратами тут же потеряли бы координацию от дикого цифрового визга в приемниках. Но Бакуго и Шото просто… синхронно выключили свои приборы еще до начала теста. Они двигались в абсолютном вакууме. Робот Эктоплазма попытался зайти Бакуго со спины, используя дымовую завесу. Шото, находившийся в двадцати метрах левее, заметил это. Его правая рука взлетела вверх, пальцы сложились в резкий знак: «Сзади. Дистанция три. Ниже». Кацуки даже не обернулся. Он просто выбросил назад левую руку, согнул колени и выдал направленный «Кластерный разряд» точно по указанным координатам. Металлический корпус робота разорвало в клочья. Судьи в ложе переглянулись. Всемогущий сжал кулаки, на его лице появилась гордая, канонная улыбка. Эти двое больше не были просто двумя сильными бойцами — они стали единым тактическим организмом. В финале теста Шото активировал «Фосфор». Бело-синее пламя окутало его тело, но на этот раз, благодаря ментальной связи, Бакуго использовал этот температурный пик. Он влетел прямо в огненный радиус Тодороки. Кацуки впитывал этот экстремальный жар своей левой стороной, мгновенно нагревая нитроглицерин в ладонях до температуры кипения, и выдавал взрывы такой мощности, какие раньше были возможны только при длительном бое. Они закончили тест за три минуты сорок секунд. Без единого слова. Без единой ошибки. После экзамена они стояли на краю полигона, тяжело дыша. Пот катился по их лицам, смывая копоть. Слуховые аппараты всё еще лежали в карманах костюмов. К ним подбежал Деку, размахивая руками, его лицо выражало абсолютный, щенячий восторг. Он что-то быстро-быстро говорил, тыча пальцем в блокнот. Бакуго посмотрел на его шевелящиеся губы, затем перевел взгляд на Шото. Тодороки поднял руку и прямо перед носом Деку показал быструю комбинацию жестов, которую они с Кацуки придумали на прошлой неделе для назойливых одноклассников: «Деку, заткнись. Мы устали. Иди пиши свои бредни в тетрадь». Бакуго оскалился и добавил от себя универсальный средний палец. Изуку замер, моргнул, а затем виновато улыбнулся и закивал головой, отходя назад. Они пошли в сторону раздевалок. Весенний ветер трепал двухцветные волосы Шото и колючие светлые пряди Кацуки. Мир вокруг них продолжал шуметь, восстанавливаться, строить новые города и спорить о будущем. Но здесь, на этой дорожке, двое лучших выпускников Юэй шли плечом к плечу, деля одну тишину на двоих. Им больше не нужны были чужие голоса. Их связь, выжженная войной и скрепленная общей болью, была громче любого крика во вселенной. И теперь они сами писали свои правила. Прошло три года. Пресса больше не называла их «пострадавшими подростками» или «ранеными кадетами Юэй». В официальных рейтингах героев новая тактическая база данных регистрировала их под единым, монолитным брендом, который заставлял преступный мир замирать от ужаса еще до начала боя. Героический дуэт: Дайнамайт и Шото. Центральный округ Токио полностью восстановился после Великой войны. Улицы сияли новыми неоновыми вывесками, а на месте разрушенных кварталов выросли современные технологичные парки. Но для двух топ-героев, стоявших на крыше одного из небоскребов, этот город всегда оставался беззвучным полотном. Вечерний ветер трепал длинный белый плащ Шото и развивающиеся черные ленты обновленного масочного костюма Кацуки. Слуховые аппараты — теперь уже ультратонкие, матово-черные, сливающиеся с элементами экипировки — были переведены в режим «Фильтрация». Они улавливали только системные оповещения диспетчеров и частоту друг друга. Весь остальной городской шум, крики фанатов и сирены были отсечены за ненадобностью. Бакуго стоял у самого края парапета, закинув руки за голову. Его правое титановое плечо больше не ныло на погоду — новые импланты идеально прижились, а шрамы на шее и груди стали частью его привычного, устрашающего образа. Шото подошел сзади, останавливаясь на полшага левее. Он не прикасался к Кацуки, но через соулмейт-канал между ними лениво циркулировал плотный, комфортный поток энергии. За три года их связь превратилась в абсолютный, безупречный механизм. Они знали частоту пульса друг друга на расстоянии километра, чувствовали малейшее мышечное напряжение и умели передавать тактические координаты за долю секунды до того, как причуда приводилась в действие. Кацуки опустил руки, повернул голову к Тодороки и сделал несколько быстрых, отточенных движений пальцами правой руки: «Диспетчер дал отбой по сектору четыре. Деку со своей командой зачистил остатки ячеек на юге. Мы можем валить в агентство». Шото посмотрел на его пальцы, затем перевел взгляд на профиль блондина, подсвеченный лучами заходящего солнца. Его собственная левая рука поднялась, отвечая на внутреннем, усеченном языке, который понимали только они: «Твой отец звонил моему сегодня утром. Мама переезжает в новый дом в пригороде Токио. Тоя согласился на реабилитацию в закрытом медицинском секторе Юэй. Всё стабильно». Бакуго фыркнул, уголок его губ дернулся вверх. Он резко развернулся, сокращая расстояние между ними до минимума. Его ладонь в упор легла на грудь Шото — прямо туда, где под плотной тканью геройского костюма билось сердце Тодороки. Через это прямое соприкосновение в соулмейт-канал хлынул чистый, концентрированный импульс. Никаких слов, никаких жестов. Только горячая, яростная гордость Бакуго за то, кем они стали. За то, что они выстояли, не сломались под давлением канона, разделили инвалидность ровно пополам и превратили свою глухоту в абсолютное оружие, сделавшее их неуязвимыми для внешнего мира. Шото накрыл ладонь Кацуки своей левой, теплой рукой, переплетая пальцы. Мир вокруг них мог молчать сколько угодно. Им больше не нужны были чужие голоса, крики толпы или одобрение критиков. В этой огромной, восстановленной из пепла стране у них была своя собственная, персональная вселенная. Вселенная, где двое соулмейтов делили одно дыхание, один ритм сердца и одну великую тишину, которая была громче любых слов. Они синхронно шагнули с крыши вниз, растворяясь в вечернем небе Токио — лед, пламя и взрывы, работающие в идеальном, беззвучном такте.

«Родственные души — это не те, кто идеально подходит друг другу, а те, кто чувствует связь, меняющую их реальность» Ричард Бах.