Неважно

      Ира зашла в домик, залитый заходящим солнцем. Лучи, пробиваясь сквозь старое окно расчерчивали помещение на квадраты – вот кровать, застеленная свежим бельём, будто хозяин ждал гостей, вот пустая ваза на столе, а на подоконнике – поникшая герань, которую явно давно не поливали.       Шумская смотрела на растение некоторое время – она помнит, что в их приезд с Андреем, было много распустившихся соцветий. Сейчас же цветок явно страдал из-за отсутствия полива. Ирина кинула сумку на пол и налила в первую попавшуюся кружку воды из крана. Влага быстро впиталась в сухую почву – пришлось полить ещё.       – Кого-то ты мне напоминаешь.., – пробормотала Шумская растению и выдохнула. Пустая кружка со звоном опустилась на стол.       Ира прошла дальше в дом и присела на кровать. Провела рукой по белью — гладкому, холодному, чужому, – и перевела взгляд за окно.       Всё было так же, как тогда: солнце садилось, шумело море, кричали чайки… Но теперь здесь не было и следа, напоминающего ту их совместную поездку. Будто её никогда и не было.       Но Ирина помнила.       Она скинула пиджак и легла на кровать поверх покрывала. Закрыла глаза — и увидела лицо Андрея с растрепанными от ветра волосами. Почувствовала его руки, которые втирали мазь и его губы на своём плече.       От этих воспоминаний становилось так больно, что она не могла дышать. Будто её опять душили, только теперь это был не “кто-то”, а она сама. Сама душила себя изнутри, не давая разреветься.       Ира резко открыла глаза и поднялась с постели. Распахнула дверь на веранду и глубоко вздохнула. Следователь СК с приступами истерики – хорошо, что никто не видит.       Шумская сидела на веранде и смотрела на море. Она так и не зажгла свет в доме — он ей не нужен. Рядом на столе – бутылка воды, которую купила в магазине, и недоеденный лаваш. Вдалеке послышались шаги, но она не стала оборачиваться, прекрасно зная, кто это.       Петрович поставил поднос на стол. Дерево заскрипело под тяжестью — глухо, по-стариковски. Ирина слышала этот скрип, и он отзывался где-то в груди, в том самом месте, которое саднит уже который час.       — Ужинать надо, — говорит хозяин просто. — На воде и лаваше далеко не уедешь.       Ира молча разглядывает принесенное угощение.       На подносе — вино, тёмное, густое, в пыльной бутылке. Два бокала. Сыр — жёлтый, с крошащимся краем. Мясо, нарезанное тонкими ломтями, пахнет дымом и чесноком. Персики — мягкие, с розовыми бочками.       Она смотрит на персики и чувствует, как к горлу подкатывает комок.       — Выпьете со мной? — голос сухой, будто не её.       — Грех не выпить с красивой женщиной, — Петрович садится напротив.       Кряхтит, разливает вино, пододвигает бокал к ней. Его пальцы — тёмные, узловатые, в трещинках — на секунду задерживаются на стекле.       Ира берёт бокал. Вино пахнет смородиной и чем-то ещё — горьковатым, вязким, как воспоминание.       В полной тишине они делают первые глотки.       — Это другое вино, — говорит Ирина тихо.       — То — для праздника. А это — для жизни. Терпкое. Настасья говорит, оно правду открывает.       Шумская усмехается — горько, одними уголками губ.       — А мне правда сейчас нужна?       — Не знаю, — старик пожимает плечами. — Но вино хорошее.       Некоторое время оба молчат.       — Даже не спросите, почему я приехала без Андрея? — говорит Ирина в бокал. – Вдруг что-то случилось...       — А чего спрашивать? — Петрович откидывается на лавке, гладит бороду. — Ты одна. Значит, случилось.       Она делает глоток. Вино проходит по горлу — тепло, тяжело, оставляет послевкусие, от которого хочется зажмуриться.       Петрович тоже пьёт, смотрит на море — его уже почти не видно, только слышно. Волны набегают, отступают, набегают. Ритм, который не меняется. Хоть что-то постоянное...       — У нас тут одна история была, — говорит он негромко, будто про себя. — Старики жили всю жизнь здесь, ссорились, мирились, рожали детей, нянчили внуков… А потом он умер. А старуха его каждый день на берег ходила. Целый год, не обращая внимания на погоду.       Ира слушает краем уха. Ветер с моря треплет волосы, бросает пряди на лицо. Она не убирает.       — Думали, с ума сошла. А она говорит: “Я ищу то, что было”.       Петрович отламывает кусок сыра, кладёт в рот, жуёт медленно.       — Нашла? — спрашивает Ира, потому что надо что-то спросить.       — Нет. Просто перестала ходить, потому что поняла: не там ищет. То, что было — оно внутри. А берег — просто место, где они часто бывали вместе..       Шумская смотрит на старика и не понимает. Или не хочет понимать. Отворачивается к морю — там темно, только восходящая луна оставляет серебряную дорожку на воде, узкую, дрожащую.       Петрович допивает вино и с глухим звуком ставит бокал на стол.       — Ладно, — он встаёт, опираясь на перила. — Спи, девонька. Утро вечера мудренее.       Идёт мимо кустов к калитке. Медленно, переваливаясь, шаркая сандалиями по нагретому за день песку.       Ира остаётся одна.       Смотрит на пустой бокал, на персики, на сыр, который начал плавиться от вечернего тепла.       “То, что было, — оно внутри”.       Она подносит пальцы к виску – туда, где больно пульсирует кровь, – и закрывает глаза.       Что у неё внутри? Темно и пусто. Но не совсем.       Она вновь вспоминает ту поездку с Андреем: как смеялась на базаре, как сок от персика тёк по подбородку, и она не вытирала. Как Высоков смотрел на неё — так, будто она была самым важным.       “А берег — он просто место”.       Ира открывает глаза. Смотрит на море.       Она не Андрея здесь ищет. Она приехала за той собой — которая не боялась, которая верила, которая позволила себе быть живой.       Той Иры больше нет. Но это же не значит, что не будет новой?.. Надо просто переболеть. Дать себе эту возможность. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас…       Шумская берёт персик, медленно, глядя на его розовый бок, надкусывает. Сок брызжет — тёплый и сладкий. Течёт по губам, смешиваясь со слезами.       И она не вытирается…