Неважно

      Шумская спускается к морю неосознанно. Ноги сами несут туда, где песок, где вода, где темнота. Она идёт на ощупь, по звуку волн.       Песок под босыми ступнями сначала тёплый, глубже – прохладный, а ближе к воде — холодный, плотный, мокрый. Ира чувствует каждую песчинку, каждый камешек. Тело живёт своей жизнью, даже когда голова занята другим.       Море дышит. Вздыхает. Набегает на ноги — резко, обжигающе холодно. Ирина вздрагивает, но не отходит. Пусть. Холод хотя бы не врёт.       Луна почти полная. Дорожка на воде — серебряная, дрожащая. Ира смотрит на неё и видит другой вечер. Тот, когда они стояли здесь вместе. Когда он обнимал её мокрую, закутывал в плед, дышал в макушку.       “Господи, как хорошо”, — сказала она тогда.       Сейчас — не хорошо. Сейчас — пустота, которая звенит в ушах.       Она закрывает глаза. И сразу — картинка. Сад. Белое платье. Его рубашка — белая, парадная, не такая, как обычно. Его лицо, когда он увидел её. Растерянное. Виноватое? Нет, скорее испуганное, будто он увидел призрака. Она тогда подумала: “Какого чёрта ты на меня так смотришь? Это ты женишься, а не я”.       А потом поняла. Она — призрак. Из прошлого, которого, может, и не было.       – Ты мог мне сказать, – Ира произносит это вслух, будто Андрей её слышит. Ветер уносит слова.       Она не знает, что он “хотел”. Не знает, успел ли он сказать что-то после, потому что не дала. Убежала.       Почему она не дала ему объяснить?       Потому что боялась. Боялась, что объяснение будет хуже, чем молчание. Что он скажет: “Это не твоё дело”. Или: “Мы же ничего не обещали друг другу”. Или самое страшное: “Ты сама всё придумала”.       А вдруг он прав? Вдруг она, действительно, придумала? Те взгляды в темноте, его “ты есть у меня”, его руки на её талии, их ночь в одной постели — вдруг это было только для неё? А для него — помощь коллеге, которая попала в беду?       Шумская садится в воду, даже не пытаясь подобрать длинную футболку. Волны накатывают на бёдра, на живот, холод пробирает до костей, до мурашек, до зубного скрежета. Она не двигается. Пусть промокнет всё. Пусть замёрзнет. Может, тогда внутри перестанет жечь.       С Андреем всё пошло не так. Он не был “удобным”. Он не давил, не требовал, не лез с признаниями. Он просто был рядом. Когда она просыпалась от кошмаров, когда не могла дышать, когда боялась сама себе признаться, что он стал для неё чем-то большим, чем просто “коллега”.       Они были никем. И всем одновременно.       Ира закрывает лицо руками. Плечи трясутся. Она не может остановить эту дрожь. От холода, от боли, от того, что она, майор Шумская, старший следователь СК, которая видела смерть, кровь, горе, — сидит одна ночью на берегу и не знает, как жить дальше. Конечно, знает, но...       – Дура, — шепчет она себе. — Какая же дура…       Стыдно.       Стыдно не за то, что плачет, – здесь никого нет. Стыдно за то, что поверила. За то, что расслабилась. За то, что позволила себе думать, будто она — не просто “очередная”. Будто он — другой.       А Высоков оказался таким же. Просто более вежливым, более аккуратным. Не воспользовался её опьянением и уязвимостью — какой джентльмен! Обнял, поцеловал в синяки, сказал “спокойной ночи”. А через месяц — белое платье, гости, шампанское…       Шумская закрывает лицо руками. Плечи трясутся — то ли от холода, то ли от смеха. Злого, горького, почти истеричного.       – А чего ты хотела, Ира? — спрашивает она себя. — Чтобы он ждал? Чтобы он выбирал? Вы же даже не любовники. Вы — никто. Коллеги. Хорошие знакомые. Друзья, которые иногда спят в одной постели, потому что кого-то из вас чуть не убили.       Она никогда не была с ним честна. Не говорила “я хочу быть с тобой”. Да, спросила один раз “а что между нами?”, но, не получив желаемого ответа, отступила. Ждала. Думала, что Высоков поймёт сам. Что их молчание говорит больше слов…       А Андрей, может быть, ждал её слов. И не дождался.       Ира отнимает руки от лица. Смотрит на луну.       – Ты виновата сама, — говорит она себе. — Ты. Не он. Ты не сказала. Ты не спросила. Ты делала вид, что всё идёт само собой. А оно не идёт. Никогда уже не пойдёт.       Шумская помнит, как переживала расставание с Болтневым, который не просил её остаться, не уезжать в Приморск, не просил отказаться от карьеры ради семьи… Она тогда подумала: “Правильно. Нельзя просить. Это слабость”.       А сейчас сидит в ледяной воде и понимает: она всю жизнь боялась просить. Боялась признаваться. Боялась быть той, кто делает первый шаг. Потому что если ты первая — ты слабая. Ты зависишь от ответа. А ответ может быть “нет”.       Она не вынесет “нет”. Она вынесла сегодняшнее “да” — не своё, чужое — и то еле дышит.       Волна накатывает сильнее — выше пояса, почти до груди. Футболка намокла, тянет вниз, холод сжимает рёбра. Ира не отодвигается. Пусть. Пусть смоет. Пусть унесёт туда, где не надо ничего решать.       Но вода отступает. Оставляет на коже соль, на губах — горечь, в груди — боль.       Ира сидит, обхватив колени руками, и смотрит на лунную дорожку.       – А что, если бы я сказала? — спрашивает она у моря. — Что, если бы тогда, на берегу, после персиков, я повернулась к нему и спросила: “Андрей, я хочу быть с тобой“? Что, если бы не убежала в воду, а осталась? Что, если бы не играла в кошку, которая сама не знает, чего хочет?       Ответа нет. И уже не будет.       “То, что было — оно внутри”, — вспоминаются слова Петровича.       Внутри — шторм. И где-то очень далеко, среди диких волн — маленькая, хлипкая лодка с едва видимым, выгоревшим названием “Надежда”. Паруса разорваны ветром, вёсла унесло в мировой океан, но лодочка держится, не тонет.       В самом деле, внутри еще есть какая-то надежда? Или это привычка жить? Или просто — упрямство? Наверное, упрямство. Шумская всегда была упрямой.       Ира встаёт, мокрая, замёрзшая, с солёными дорожками на щеках, смотрит на море ещё минуту, а потом поворачивается и идёт к дому. Не оглядывается.       Впереди целая ночь в месте, где она однажды была абсолютно счастлива. Угораздило же её приехать сейчас именно сюда…