Когда ты почувствовал море

Первая неделя после того, как незнакомец открыл глаза, оказалась для Чимина тяжелее, чем три дня лихорадки. Тогда он просто делал то, что нужно было делать — менял повязки, поил отварами, сбивал температуру. Теперь же перед ним был живой, упрямый, злой и совершенно неблагодарный пациент, который, казалось, делал всё возможное, чтобы свести своего лекаря с ума. — Открой рот, — сказал Чимин в который раз, поднося ложку с отваром к плотно сжатым губам альфы. — Не хочу. — Тебе не может не хотеться пить. Ты терял много крови, у тебя внутри всё пересохло. Ты что, не чувствуешь? — Чувствую. — И что? — И не хочу. Чимин опустил ложку обратно в миску и уставился на пациента. Тот лежал на боку, повернувшись лицом к стене, и даже не смотрел в его сторону. Спина — широкая, напряжённая — была единственным, что Чимин видел последние полдня. И эта спина говорила громче любых слов: «отстань, не трогай, оставь меня в покое». — Слушай сюда, — Чимин поставил миску на табурет и обошёл лежанку с другой стороны, чтобы заглянуть в лицо альфе. Тот сощурился, но головы не повернул. — Ты сейчас в моём доме, понял? В доме лекаря. И если ты не будешь пить и есть, твои раны не заживут. Они начнут гноиться снова, поднимется температура, и я буду вынужден снова отпаивать тебя корой ивы и ставить примочки, а от этого отвратительного запаха потом не выветрится из комнаты ещё неделю. Тебе оно надо? — Мне ничего не надо, — глухо ответил альфа. Голос его всё ещё звучал хрипло, но уже не так, как в первое утро — окреп, обрёл глубину, которая заставляла Чимина внутренне подбираться, хотя он себе в этом не признавался. — Отлично, — кивнул Чимин. — Значит, ты хочешь, чтобы мы с отцом зря потратили три дня, папа зря стирал твои окровавленные тряпки, а Тэхён зря тащил тебя из оврага на своём горбу? Ты вообще умеешь чувствовать благодарность или тебя не научили? Альфа замолчал. Долго, тяжело. Потом медленно, словно каждое движение причиняло боль, повернул голову и посмотрел на Чимина. В его чёрных глазах не было злобы — только усталость и тоска, такая глубокая, что Чимину на мгновение стало не по себе. — Никто не просил меня спасать, — сказал он тихо. — Я не просил. — А я и не ждал, что ты попросишь, — ответил Чимин, помягчев, но не сдавая позиций. Он снова взял миску с отваром и протянул ложку. — Пей. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты умер на моих руках после всего, что мы для тебя сделали. Это будет очень неудобно перед отцом. Альфа смотрел на него несколько долгих мгновений. Потом, с явным усилием, приподнялся на локте — Чимин даже охнул, потому что по инструкциям отца незнакомец не должен был двигаться так резко, но спорить было поздно — и забрал ложку прямо из руки Чимина. — Сам, — сказал он коротко и, морщась от горечи, выпил отвар за три глотка. — Спасибо, — кивнул Чимин, забирая пустую миску. — Видишь, как легко, когда есть взаимопонимание. — Отстань, — буркнул альфа и снова отвернулся к стене. Но Чимин заметил, что плечи его расслабились — чуть-чуть, самую малость. И решил, что это маленькая победа. Таких маленьких побед за первую неделю было немного. Альфа отказывался от еды, которую приносил папа Чимина — не потому, что еда была плоха, а потому что он отказывался от всего, словно сам не понимал, хочет он жить или нет. Чимин сидел с ним по ночам, меняя повязки на ранах, которые уже начали затягиваться, и тихо разговаривал — о лесе, о стае, о том, как Тэхён вчера неудачно прыгнул через ручей и упал прямо в воду, о том, что щенки соседской омеги наконец научились выть и теперь никто в стае не может спать по ночам. Альфа не отвечал. Иногда Чимину казалось, что он не слушает. Но однажды, когда Чимин рассказывал, как в детстве забрался на самую высокую сосну и не мог слезть, а отец снимал его оттуда целый час, он услышал тихий, короткий звук. Он замер, прислушался. И понял, что незнакомец смеётся — сдержанно, через силу, но смеётся. — Ты дурак, — сказал альфа, не поворачиваясь. — А ты неблагодарный пациент, — парировал Чимин, пряча улыбку. — Мы квиты. На пятый день, когда Чимин принёс ужин — тёплый бульон из оленины, который папа варил специально для раненого, потому что твёрдую пищу ему пока нельзя было — альфа впервые спросил сам. — Как тебя зовут? — голос звучал ровно, без прежней глухой злости. Чимин поставил миску на табурет и посмотрел на него. Незнакомец лежал на спине, глядя в потолок, и впервые за всё время его лицо не было напряжённым. Просто усталое, бледное, но спокойное. — Чимин, — ответил он. — А тебя? Альфа помолчал. Чимин уже подумал, что он не ответит, но потом тот сказал: — Чонгук. — Чонгук, — повторил Чимин, пробуя имя на вкус. Оно показалось ему твёрдым, как кора старого дуба, и в то же время в нём было что-то такое, что заставило его улыбнуться. — Хорошее имя. Подходит тебе. — С чего ты взял? — буркнул Чонгук, но в его голосе не было злости — скорее смущение. — Не знаю. Просто подходит, — пожал плечами Чимин и протянул ему миску с бульоном. — Держи. Сегодня оленина, папа постарался. Ешь, а то я обижусь. Чонгук взял миску — руки его уже не дрожали так сильно, как в первые дни — и сделал глоток. Потом ещё один. И вдруг замер, посмотрел на Чимина странным взглядом, в котором читалось что-то нечитаемое. — Что? — спросил Чимин, не понимая. — Ничего, — Чонгук опустил глаза и продолжил есть. Но Чимин знал, что это «ничего» значит что-то важное. Он не стал спрашивать. Просто сел на табурет у лежанки и стал ждать, пока Чонгук доест. Той же ночью Чонгук попытался сбежать. Чимин проснулся от того, что в комнате было тихо. Слишком тихо. Не хватало тяжёлого, ровного дыхания, к которому он уже привык за эти дни, даже сквозь сон. Он открыл глаза — лежанка была пуста. Полотно, которым был накрыт Чонгук, валялось на полу, а дверь в сени была приоткрыта. — Ну нет, — сказал Чимин, вскакивая и хватая с гвоздя отцовский тёплый плащ. — Только попробуй, морской ты волк. Он нашёл Чонгука в овраге. Тот сидел на склоне, прислонившись спиной к старой берёзе, и тяжело дышал. До границы территории он не дошёл и половины пути — не хватило сил. Раны на боку открылись, сквозь повязки проступала свежая кровь, и весь он был бледный, как полотно, которым его накрывали. — Ты совсем дурак? — спросил Чимин, спускаясь к нему. Голос его дрожал от злости и испуга. — Ты зачем это сделал? Ты думаешь, это весело — искать тебя по ночному лесу? Ты думаешь, мне больше нечем заняться? — Отстань, — прохрипел Чонгук, не поднимая головы. — Иди домой. Не твоё дело. — Не моё дело? — Чимин присел перед ним на корточки и заставил себя взять себя в руки. Кричать было бесполезно — он это уже понял за эту неделю. — Чонгук, посмотри на себя. Ты не можешь даже встать. Твои раны открылись, ты истекаешь кровью, и ты сидишь в лесу ночью, где тебя могут найти хищники или... или кто угодно. Ты хочешь умереть? Скажи прямо. Если хочешь — я уйду. Оставлю тебя здесь. И ты умрёшь к утру. Это то, чего ты хочешь? Чонгук молчал. Его пальцы впились в мокрую землю, плечи дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Я не знаю, чего я хочу, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни злости, ни упрямства — только пустота. — Меня выгнали. Моя стая... Они выгнали меня, как бешеного пса. Зачем мне возвращаться туда, где меня не ждут? — Так найди место, где ждут, — просто ответил Чимин. Чонгук поднял голову. В темноте его глаза казались почти чёрными, и в них стояло что-то такое, от чего у Чимина сжалось сердце. — Где? — спросил Чонгук. — Где меня будут ждать? Чимин не стал отвечать. Он встал, протянул руку. — Пойдём обратно. Там тепло, есть еда и чистая постель. А завтра поговорим. Хорошо? Чонгук смотрел на его руку долго. Так долго, что Чимин уже начал думать, что он откажется. Но потом альфа медленно поднял свою ладонь и вложил её в ладонь Чимина. Пальцы у него были холодные, сильные даже сейчас, но Чимин не отдёрнул руку. Он потянул на себя, помогая Чонгуку подняться, и тот — тяжело, опираясь на него всем телом — встал. — Ты весишь как лось, — сказал Чимин, когда они сделали первый шаг в сторону дома. — И пахнешь как море. Это мне отец сказал. Ты с юга, да? — Да, — тихо ответил Чонгук. — И что, там правда вода большая? Бескрайняя? — Бескрайняя. — И ты можешь по ней плавать? — Могу. — И не тонешь? — Не тону. — А я никогда не видел моря, — сказал Чимин, поддерживая Чонгука за пояс и стараясь не задеть повязки. — Может, покажешь когда-нибудь? Чонгук не ответил. Но когда они дошли до крыльца, и Чимин уже открывал дверь, он услышал тихое: — Покажу. Отец не стал ругать Чонгука за побег. Он молча перевязал раны заново, дал выпить крепкой настойки — чтобы пациент не вставал до утра — и ушёл спать, бросив на прощание: — Если он ещё раз попробует сбежать, привяжите его к лежанке ремнями. Я не шучу. — Не привяжут, — сказал Чонгук, уже закрывая глаза. — Не уйду больше. Чимин сел на свой табурет и долго смотрел на него, на это бледное, осунувшееся лицо, на сжатые губы, на руки, которые даже во сне сжимались в кулаки. — Выкарабкивайся, — повторил он свой старый шёпот. — Пожалуйста. И почему-то ему казалось, что на этот раз Чонгук его слышит. На следующее утро Чонгук проснулся поздно, когда солнце уже стояло высоко. Чимин сидел на табурете и чистил коренья для новой настойки — отец велел сделать запас, потому что раны после ночного приключения требовали особого ухода. — Ты здесь всю ночь сидел? — спросил Чонгук, щурясь от света, который падал из окна. — А ты хотел, чтобы я оставил тебя одного после того, как ты устроил ночной забег? — Чимин не поднял глаз от корня. — Ну уж нет. Теперь я буду спать в этой комнате, пока ты не встанешь на ноги окончательно. Для твоей же безопасности. И для моего спокойствия. — Не нужно за мной следить, — нахмурился Чонгук. — А я и не слежу, — Чимин наконец поднял голову и улыбнулся. — Я забочусь. Есть разница. Хочешь есть? Чонгук хотел. Он не сказал этого вслух, но Чимин прочитал ответ по тому, как альфа сглотнул, глядя на миску с кашей, которую папа оставил на столе. — Молчание — знак согласия, — объявил Чимин, встал и принёс миску. — Держи. Сегодня каша с мёдом. Папа сказал, что тебе нужно набираться сил. И я с ним согласен. — Вы с папой вообще когда-нибудь не согласны? — спросил Чонгук, принимая миску. — Конечно. Насчёт того, когда мне семью создавать, — Чимин махнул рукой. — Но это не твоя забота. Ешь. Чонгук ел молча, но Чимин заметил, что сегодня он не отворачивается, не сжимается в комок, не прячет глаза. Он просто ест — медленно, с осторожностью, но без прежнего напряжения. — Чимин, — сказал он, когда каша закончилась. — М? — Спасибо. Что не бросил там, в овраге. Чимин на мгновение замер, потом снова улыбнулся — светло, тепло, как утреннее солнце. — Всегда пожалуйста, Чонгук. Но в следующий раз, если захочешь сбежать, предупреждай заранее. Я хотя бы повязки сменю перед этим. Чонгук фыркнул — и Чимин понял, что это был смех. Первый настоящий смех, который он услышал от этого мрачного, раненого, потерявшего всё альфы. — Договорились, — сказал Чонгук. И Чимин подумал, что это, наверное, и есть то самое чувство, когда лёд между двумя людьми начинает таять. Медленно, по капле, но это уже не остановить.

***

К началу третьей недели Чонгук уже твёрдо стоял на ногах. Раны затянулись, швы сняли, и отец сказал, что пациент может выходить из дома — не надолго, не далеко, но дышать свежим воздухом ему будет полезно. Чимин воспринял это с облегчением: сидеть взаперти с угрюмым альфой, который с каждым днём становился всё менее беспомощным и всё более нетерпеливым, начинало утомлять. — Ты сегодня похож на волка в клетке, — заметил Чимин утром, застав Чонгука расхаживающим по комнате из угла в угол. — Я и есть волк в клетке, — буркнул тот, не останавливаясь. — Четыре стены, окно и запах травы, которая сохнет на полках. Я уже знаю каждую трещину в потолке. — Тогда одевайся, — Чимин кинул ему на лежанку одежду, которую удалось раздобыть у соседей — мешковатые штаны и просторную рубаху из грубого льна. — Пойдём на воздух. Но сначала — завтрак. Чонгук остановился и посмотрел на него так, словно Чимин только что предложил ему полететь на небо. — Серьёзно? — А ты думал, я тебя до самой зимы взаперти держать буду? — Чимин уже направился к двери. — Ешь и выходи. Я буду у крыльца. Через полчаса они сидели на лавке у дома лекаря, и Чонгук впервые за много дней щурился на солнце, подставляя лицо слабому осеннему ветру. Чимин украдкой наблюдал за ним. Сейчас, одетый в чужую одежду, с отросшими, падающими на глаза волосами и бледной, ещё не успевшей загореть кожей, Чонгук выглядел почти обычным — не огромным раненым зверем, а молодым мужчиной, который, наверное, мог бы нравиться омегам, если бы не его вечно хмурое выражение лица. Но стоило солнцу коснуться его щёк, как хмурость начала таять, и Чимин заметил, что у Чонгука есть ямочки на щеках. Он не удержался и улыбнулся. — Что? — Чонгук поймал его взгляд. — Ничего, — Чимин отвернулся. — У тебя ямочки смешные. — Не смешные, — обиделся Чонгук, но тут же, вопреки своей воле, улыбнулся сам — и ямочки показались снова. — Смешные, — повторил Чимин твёрдо. — И вообще, ты слишком много улыбаешься для того, кто три недели назад хотел умереть в овраге. Чонгук замолчал. Улыбка сползла с его лица, и он снова стал прежним — угрюмым, закрытым, с глазами, в которых застыла боль. Чимин мысленно выругал себя за неудачную шутку. — Извини, — сказал он тихо. — Не надо было. — Ничего, — Чонгук покачал головой, но взгляд его ушёл куда-то вдаль, за край посёлка, в лес. — Ты прав. Я хотел умереть. Но теперь... — он замолчал на полуслове, словно сам не знал, что сказать дальше. Чимин не стал дожимать. Он встал, отряхнул штаны и протянул Чонгуку руку. — Пойдём, покажу тебе стаю. Не всю, конечно — вожак пока не разрешил тебе ходить везде, — но кое-кого можно встретить. Если ты, конечно, не боишься любопытных глаз. — Я альфа, — фыркнул Чонгук, принимая его руку и поднимаясь. — Я никого не боюсь. — Ну-ну, — усмехнулся Чимин и потянул его за собой. Стая встретила Чонгука настороженно. Первыми их заметили дети — они играли на поляне за домами и, завидев незнакомца, замерли как вкопанные. Кто-то испуганно пискнул и спрятался за спину старшего, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, рассматривая огромного альфу с горящими глазами. — Это тот, которого Чимин принёс? — спросил самый смелый мальчишка лет восьми. — Он самый, — ответил Чимин. — Его зовут Чонгук. Он не кусается. — А почему он такой большой? — не унимался мальчишка. — Потому что он с юга, с моря. Там все волки такие. Чонгук стоял молча, не зная, что делать. Чимин заметил, как его пальцы сжались в кулаки, а плечи напряглись — как у зверя, который готовится к нападению, но не нападает, потому что не понимает, опасно ли то, что перед ним. — Расслабься, — тихо сказал Чимин, касаясь его локтя. — Это просто дети. Они не сделают тебе ничего плохого. — Я и не боюсь, — ответил Чонгук. — Просто не знаю, как они отреагируют. Я для них чужой. — А ты улыбнись, — посоветовал Чимин. — Дети чувствуют, когда к ним по-доброму. Чонгук посмотрел на него, хмыкнул — но беззлобно, скорее с лёгким сомнением — и перевёл взгляд на ребятню. Улыбнулся — не слишком широко, но искренне, так, что в глазах появились тёплые искорки, а на щеках обозначились ямочки. — Пойдём с нами в горелки! — закричал тот же смелый мальчишка. — Чимин, он с нами пойдёт? — Ему пока нельзя бегать, — ответил Чимин. — Но в следующий раз, может быть. Чонгук бросил на него благодарный взгляд. Дети нехотя разбежались, и они пошли дальше. У колодца им встретилась старая Хван. Она сидела на перевёрнутом корыте и перебирала грибы, разложив их на тряпице. Увидев Чонгука, она не вздрогнула, не вскрикнула — только подняла глаза и долго, внимательно посмотрела на него. — Бабушка вожака, — шепнул Чимин Чонгуку. Чонгук выпрямился и склонил голову в знак уважения. Старая Хван кивнула — едва заметно, но благосклонно. — Ожил, — сказала она, обращаясь к Чимину, но глядя на Чонгука. — Твоими стараниями? — Нашими общими, — ответил Чимин. — Отец раны лечил, я отвары поил, он сам — сила есть. — Сила есть, — повторила старая Хван. — Это хорошо. А голова на месте? Чонгук молчал. Чимин толкнул его локтем. — На месте, — сказал Чонгук негромко. — И я помню, кто меня спас. Старая Хван снова кивнула и вернулась к грибам, давая понять, что разговор окончен. Они пошли дальше. — Это что было? — спросил Чонгук, когда они отошли на безопасное расстояние. — Проверка, — пояснил Чимин. — Она так всех проверяет. Если бы ты ответил грубо или промолчал, она бы рассказала вожаку, и тебе пришлось бы туго. А так — всё нормально. Можно сказать, ты сдал экзамен. — У вас тут всё сложно, — проворчал Чонгук, но Чимин заметил, что плечи его чуть расслабились. К вечеру, когда Чонгук устал и начал заметно прихрамывать, Чимин увёл его обратно в дом. Но по дороге их перехватил Тэхён. — О, наш беглец! — радостно воскликнул он, подходя ближе. — Ходишь уже? Смотри, Чимин, он у тебя скоро бегать начнёт, тогда держись. — Он дружески хлопнул Чонгука по плечу, и тот даже не покачнулся — только удивлённо моргнул. — Ты как, нормально себя чувствуешь? Еда наша не слишком пресная? Чимин говорит, ты с моря, у вас там, наверное, рыбы полно, а у нас одна оленина да кабанина. — Всё нормально, — ответил Чонгук, и в его голосе впервые не было привычной колючести. С Тэхёном он говорил почти спокойно, как с равным. — Спасибо, что помог тогда. — Да брось, — отмахнулся Тэхён. — Чимин бы один не справился, а я без дела сидел. Да и потом, интересно же было — кто такой, откуда. — Он хитро прищурился. — А ты, оказывается, нормальный парень. Я думал, будешь важничать. — С чего бы? — Чонгук усмехнулся. — Я тут никто. Чужой. — Пока чужой, — поправил Тэхён. — А там посмотрим. Вожак мужик справедливый, если ты не подведёшь, примет. Только работай, не ленись. — Я не ленивый, — сказал Чонгук. — Вот и отлично. Ну, бывайте, — Тэхён махнул рукой и убежал куда-то по своим делам. Чимин заметил, что Чонгук смотрит ему вслед с лёгким недоумением, но в этом недоумении не было злости — скорее растерянность человека, который забыл, как с ним можно разговаривать без агрессии и подозрительности. — Он хороший, — сказал Чимин. — Тэхён. Я ему доверяю. — Вижу, — ответил Чонгук и пошёл дальше, опираясь на палку, которую Чимин срезал для него утром. Дома их ждал сюрприз. Отец, который обычно был немногословен и редко вмешивался в дела, не касающиеся врачевания, сидел за столом в общей комнате и чинил охотничий нож. Увидев Чонгука, он кивнул и указал на стул напротив. — Садись. Поговорить надо. Чимин напрягся. Он хотел остаться, но отец бросил на него короткий взгляд — и Чимин понял, что его присутствие не требуется. Он вышел, плотно притворив за собой дверь, но уходить не стал — прижался ухом к щели, чтобы услышать хотя бы часть разговора. — Как себя чувствуешь? — спросил отец. — Нормально, — ответил Чонгук. Чимин представил, как он сидит за столом — прямой, напряжённый, как струна. — Это хорошо. Раны заживают. Скоро сможешь работать. Вожак сказал, что если ты хочешь остаться, тебе придётся доказывать свою полезность. Охотиться, помогать стае. Ты готов? — Да. — Тогда слушай. С завтрашнего дня будешь выходить с охотниками. Не на полную силу, конечно — я запрещаю тебе гонять зверя, пока раны не затянутся окончательно. Но смотреть, учить местность — это можно. Чимин будет с тобой, покажет границы территории, расскажет, где какие звери водятся. — Чимин? — голос Чонгука дрогнул. — Зачем? — Затем, что он знает лес лучше любого охотника. И затем, что ты ему доверяешь. Я прав? Молчание. Чимин затаил дыхание. — Прав, — сказал наконец Чонгук. Отец больше ничего не сказал. Чимин услышал, как скрипнул стул, и понял, что разговор окончен. Он быстро отошёл от двери и сделал вид, что возится с травами на полке. Чонгук вышел из комнаты, постоял в дверях, глядя на Чимина странным, нечитаемым взглядом. — Завтра идём в лес, — сказал он. — Я слышал, — кивнул Чимин. — Ты подслушивал? — Нет, — соврал Чимин, и его уши предательски покраснели. Чонгук покачал головой, но не стал ругаться. Он прошёл мимо Чимина в лечебную комнату, и на пороге задержался. — Чимин. — М? — Спасибо. Что не бросил. Чимин обернулся, но Чонгук уже скрылся за дверью. И всё равно на душе стало тепло — так, будто кто-то зажёг маленький огонёк в промозглом осеннем лесу.