Бей в солнечное сплетение

Прошел месяц. Хёнджин до сих пор не мог найти ответы: почему та призрачная боль связывала его с Феликсом? Он пытался наладить контакт, сделать хоть шаг навстречу, но все попытки разбивались о стену отчуждения. Их диалоги напоминали короткие сухие сводки — «что», «где», «когда» — и на этом всё обрывалось. Феликс, в свою очередь, тоже искал способы привлечь внимание Хёнджина. Он нарочито вел себя вызывающе: флиртовал с другими парнями, смеялся с девчонками, пытался завязать разговор или предложить помощь — но каждый раз всё летело под откос. К тому же, Феликс заметил странную деталь: в тот самый день, когда он порезал палец, у Хёнджина на точно таком же месте красовался пластырь. Совпадение? Феликс отчаянно хотел в это верить, но где-то внутри понимал: здесь кроется что-то гораздо более глубокое. Когда же эти двое, наконец, решатся на нормальный разговор? — Ну, Фелииикс, просто подойди к нему, расскажи всё, — в один голос твердили друзья. — Ага, конечно, — саркастично отозвался Феликс. — Вы представляете, как это прозвучит? «Слушай, Хёнджин, ты мне нравишься, при этом я знаю о тебе только со слов Джисона и Минхо, а нормально мы никогда даже не общались». Ну бред же, нет? Джисон расхохотался, откинувшись на спинку стула.  — Слушай, мой диалог с Минхо был примерно таким же, только еще тупее. Феликс скептически выгнул бровь: — И каким же он был? — Оох, ну удачи тебе, — Минхо снисходительно похлопал Феликса по плечу, даже не пытаясь скрыть усмешку. — Короче, слушай, — Джисон бросил на Минхо осуждающий взгляд и переключился на Феликса. — Мы с ним вообще с шестого класса знакомы, но нормально общаться начали только в десятом. — Да ты до этого просто вел себя как придурок, — Минхо тут же нашелся с ответом, не оставаясь в долгу. — А ты, типа, нет? — возмутился Джисон. — Постоянно заставлял меня заучивать эти правила, уравнения... Да мне тогда вообще всё это было не нужно! — Зато сейчас вон какой умный, благодаря мне, — с гордостью парировал Минхо, заставив Джисона закатить глаза. — Так, ребята, успокойтесь, а то еще подеретесь здесь, — устало перебил их Феликс, наблюдая за привычной пикировкой друзей. — Да короче, слушай: я подхожу к этому придурку, весь такой настроенный, вдыхаю поглубже и начинаю… В тот день Джисон готовился как никогда. Он облился лучшим парфюмом, надел лучший наряд, но по иронии судьбы всё сразу пошло наперекосяк. Джисон пришел в школу, купил любимый напиток Минхо и, решительно чеканя шаг, направился прямо к нему.  — Минхо, привет, — выпалил он, запинаясь на каждом слове. — Ты мне это… нравишься, в общем. Я бы хотел с тобой дружить, то есть… встречаться. Ну, если не дружить, то хотя бы встречаться, а точнее… блять, наоборот! В этот самый момент из-за предательски трясущихся рук стакан выскользнул. Пытаясь его поймать, Джисон неловко взмахнул рукой и отправил стакан в полет прямо на Минхо. Всё содержимое ожидаемо оказалось на нем. Стоило только вспомнить, как Минхо тогда смеялся — до слез, до колик в животе, — как в комнате снова стало шумно. Джисон, который поначалу готов был провалиться сквозь землю от стыда, теперь тоже не сдержался.  Феликс громко расхохотался, глядя на друзей, и вскоре к нему присоединились остальные. Атмосфера окончательно разрядилась. — Ну ты даешь… — сквозь смех выдавил Феликс, вытирая выступившие на глазах слезы. — Так что, если ты подойдешь к Хёнджину с такими словами, как сам только что описал, — это будет еще вполне нормально, — добавил Минхо, наконец успокоившись. — Все равно как-то не очень. В общем, ладно, проехали, — отмахнулся Феликс. Друзья понимающе вздохнули и решили закрыть тему, убрав её в самый дальний ящик. Но Феликс всё же не мог выбросить эти слова из головы. Он начал всерьез задумываться о том, чтобы признаться в своих чувствах, но возникла проблема: он и сам не понимал, что именно к нему испытывает. Его тянуло к Хёнджину, словно магнитом, он ревновал его к каждому встречному, но в то же время тот до зубного скрежета его бесил. Иногда это чувство было настолько острым, что хотелось размахнуться и со всей силы зарядить Хёнджину прямо в солнечное сплетение. Собственно, так они и сделали.  Феликс шел по коридорам опустевшей школы; в здании почти никого не осталось, кроме пары задержавшихся учеников. Одним из них оказался Хёнджин. Феликс зашел в класс, чтобы закончить уборку, и застал его там же. — Нас вместе поставили дежурить? — с ноткой сомнения уточнил Хёнджин. — А ты не видишь? — остро, словно лезвием, отрезал Феликс. — Или я, по-твоему, просто так пришел? — А ты нормально отвечать не умеешь? — прошипел Хёнджин, делая шаг навстречу. — Или в твоей прошлой школе не учили элементарным вещам? Может, родители манерам не научили? В глазах Феликса потемнело. Он с силой швырнул тряпку на пол, и звук глухого удара о линолеум прозвучал как выстрел в тишине класса. — Рот закрой, — прорычал Феликс, едва сдерживая дрожь. — Не смей вякать что-то про моих родителей. — А то что? — Хёнджин вскинул подбородок, в его взгляде читался вызов. — Снова кулаками размахивать будешь? Ты же, кроме этого, ничего не умеешь. Феликс не сдержался. Секунда — и он уже вцепился в воротник Хёнджина, с силой впечатывая его в холодную стену.  — Да, буду! — выдохнул Феликс прямо в лицо парню. — А ты что? — Я тоже, знаешь ли, драться умею, — огрызнулся Хёнджин, не отводя взгляда. Феликс с размаху ударил кулаком в стену, прямо рядом с головой Хёнджина, и в тот же миг обоих пронзила острая, синхронная пульсация боли в костяшках. Это стало последней каплей.  Они сорвались с цепи. В этой драке не было места логике — только накопившееся раздражение, непонятное притяжение, ревность и глухая, болезненная любовь. Они обменивались ударами, выплескивая друг на друга всё то, что не могли выразить словами. Это был хаос, в котором боль одного становилась болью другого. Когда ярость пошла на спад, они обессиленно опустились на пол, прислонившись спинами к стене. Оба тяжело дышали, их лица были в ссадинах, а разбитые костяшки кровоточили. Но, глядя друг на друга, они вдруг осознали абсурдность ситуации. На их лицах, сквозь кровь и синяки, проступили вымученные, почти безумные улыбки. В этой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием,  не было места вражде — только странное, пугающее облегчение. Они молча поднялись с пола, закончили уборку и, не проронив ни слова, разошлись по домам.  Лежа в своей кровати, Феликс не мог перестать прокручивать в голове события этого вечера. Что это было? И самое странное: когда Хёнджин в порыве ярости ударился боком об острый край стола, Феликс почувствовал ту же резкую, острую боль, будто это он сам врезался в мебель. Они снова не поговорили. Какие же придурки. Хёнджин тем временем уткнулся лицом в подушку, пытаясь унять хаос в мыслях. Он был уверен: нужно дождаться утра, подойти к Феликсу, объясниться и принести извинения за весь этот бред. Но вместо решимости внутри него снова закипало раздражение. Он так и не сделал первый шаг, лишь сильнее сжал кулаки, чувствуя, как в груди смешиваются желание извиниться и странное, почти маниакальное желание схватить эту взъерошенную белую макушку и... что угодно, только бы это прекратилось. В школе они старательно избегали друг друга. Даже в коридорах старались не проходить рядом, слишком боясь, что вчерашнее безумие повторится вновь. — Привет. Я это... уезжал, вот, вернулся. Я предлагал дружить, не передумал? — Сынмин подошел к Феликсу, который стоял у окна в коридоре. — Оу, а что с кулаками? Да и с лицом... Я что-то интересное пропустил, блин, — разочарованно заметил он. — Не пропустил, не переживай, — Феликс ответил с явным раздражением, хотя сам не мог понять, что именно его так бесит. — Так что все-таки произошло? — Ничего, — выплюнул он и ушел. Сынмин остался стоять в полном непонимании, с недоумением глядя в спину уходящему Феликсу. В школе воздух буквально звенел от напряжения между ними. Они избегали друг друга как огня, боясь, что очередной взгляд станет искрой, превращающей их в пепел. — Поговорим? — Феликс возник перед партой Хёнджина, перебив его на полуслове, его голос звучал как натянутая струна. — Есть о чем? — Хёнджин поднял взгляд, в котором смешались холод и затаенная боль. — Да пошли! — Феликс не дал ему ответить, вцепился в его рукав и, не обращая внимания на ошарашенных друзей, потащил его прочь из класса в тишину школьной библиотеки. Захлопнув тяжелую дверь, Феликс с силой втолкнул Хёнджина внутрь и прижал его к стеллажу.  — Ну? — Хёнджин тяжело дышал, вглядываясь в лицо Феликса, на котором всё еще виднелись следы вчерашней драки. — Почему ты меня не замечаешь?! — сорвался Феликс, и этот крик, полный отчаяния и невыносимой горечи, эхом разнесся между книжных полок. — Неужели не видно, блять, как я из кожи вон лезу, чтобы привлечь твое внимание?! — Я не замечаю? — Хван вдруг подался вперед, его глаза опасно блеснули. — А ты меня хоть раз пытался заметить?! Я только тем и занимаюсь, что слежу за каждым твоим движением, а ты... ты даже не удосужился посмотреть на меня! Феликс застыл, открыв рот, но Хёнджин, словно сорвавшись с цепи, уже не мог остановиться. Его слова летели в Феликса, как пули: — У тебя ладошки потеют, когда тебя вызывают к доске! Когда ты нервничаешь, ты до одури теребишь этот проклятый рукав пиджака! А когда тебя что-то бесит — ты сжимаешь кулаки и прикусываешь нижнюю губу до такой степени, что она вечно красная! И ты даже врать не умеешь, Феликс — твои уши вспыхивают, а глаза предательски бегают по сторонам! Хёнджин сделал еще один шаг, сокращая расстояние до минимума. Его голос перешел на яростный шепот: — Я, блять, выучил тебя наизусть! Я знаю, что ты ненавидишь острое, что тебя воротит от запаха кофе, и что вкус этого дерьма вызывает у тебя физическую тошноту. Ты для меня — открытая книга, которую я прочитал сотню раз, пока ты даже не удосужился открыть обложку! Феликс замер. Его мир на секунду остановился. Рука, до этого сжимавшая воротник Хёнджина, мелко задрожала, а сердце пропустило удар, сбиваясь с привычного ритма. В тишине библиотеки было слышно только их сбивчивое дыхание — слишком близкое, слишком откровенное. — Но почему ты молчал... — отчаянно простонал Феликс, чувствуя, как внутри всё обрывается.  — А ты? — Хёнджин горько усмехнулся, его взгляд был пропитан такой усталостью, что Феликсу стало физически больно. — Ты почему молчал?  Феликс замер. В горле встал тяжелый, удушающий ком. Боль, досада, осознание собственной слепоты — всё это смешалось в один ядовитый коктейль. Он чувствовал себя таким глупым, таким бесконечно жалким в своем нежелании видеть очевидное. Все эти месяцы он метался, пытаясь разгадать Хёнджина, даже не подозревая, что тот был у него перед глазами всё это время.  — Знаешь, Ёнбок... — Хёнджин помолчал, и это имя, произнесенное низким, надтреснутым голосом, прозвучало как приговор. — Ебись с этим сам. Я заебался за тобой бегать.  Хёнджин с силой разжал пальцы Феликса, вцепившиеся в его воротник, и отстранился. Каждый шаг, с которым он удалялся в сторону выхода, отдавался в груди Феликса глухим ударом.  «Ёнбок»...  Это имя эхом пронеслось в голове, отражаясь от книжных стеллажей и ударяя прямо в виски. Феликс ненавидел, когда его так называли. Всегда ненавидел. Но сейчас, в тишине пустой библиотеки, это слово прозвучало иначе — пугающе интимно, глубоко, слишком правильно. Слишком остро.  Феликс остался стоять один среди бесконечных рядов книг, не в силах пошевелиться. Тишина вокруг стала оглушительной, а в ушах продолжал звучать голос Хёнджина, отрезавший их друг от друга невидимой, но непреодолимой стеной.