Бей в солнечное сплетение

Феликс потерял счет дням. Время превратилось в густой, вязкий кисель, в котором он застрял, бесконечно прокручивая в голове лицо Хёнджина. Та смесь боли и глубокого разочарования, что застыла в его взгляде, жгла Феликса изнутри. Школа казалась чем-то из прошлой жизни — он до дрожи боялся ступить на порог, опасаясь встретиться с ним вновь. Около часа ночи тишину спального района разорвал звук подъезжающей машины и короткие, требовательные сигналы клаксона. Феликс, вздрогнув, подошел к окну. В свете фонаря он увидел Хёнджина: тот спокойно стоял, прислонившись спиной к дверце авто, и смотрел прямо на его окно.  Через пару минут Феликс уже стоял на улице, в нескольких шагах от него. Воздух был прохладным, но жар, исходящий от Хёнджина, чувствовался даже на расстоянии. — В школе такой грозный, а сам носит розовые штаны с Hello Kitty, — тихо сказал Хён. В его голосе не было ни капли насмешки — только странная, обезоруживающая теплота, от которой у Феликса внутри всё сжалось. Феликс поспешно отвел взгляд. Он не мог смотреть в эти глаза — они притягивали слишком сильно, лишая воли и заставляя забыть о гордости. — Зачем ты здесь?.. — едва слышно прошептал Феликс, в очередной раз прикусывая нижнюю губу до металлического привкуса крови. — Опять... — Хёнджин сделал шаг вперед, и расстояние между ними исчезло. — Перестань их мучить. Дай им уже отдохнуть. Или хочешь, чтобы эту боль сгладил я? Феликс не успел даже вдохнуть, как мир вокруг взорвался. Губы Хёнджина оказались обжигающе горячими, требовательными и горькими от невысказанных обид. Это не было похоже на нежное киношное признание — это был стихийный бедствие. Феликс ответил мгновенно, вцепившись пальцами в лацканы его куртки, боясь, что если отпустит, то проснется от этого наваждения. Их поцелуй был пропитан чем-то болезненным, почти яростным. Казалось, они не столько целовались, сколько боролись, пытаясь вырвать друг у друга все те месяцы молчания, недопонимания и скрытой ревности. Время вокруг них словно застыло, зациклившись на этом единственном, до боли интимном моменте. Посторонние звуки ночного города утонули в гуле собственной крови, пульсирующей в висках.  В этом хаотичном движении не было места логике, они так и не смогли поговорить ни тогда, в библиотеке, ни сейчас. Но в каждом касании, в каждом судорожном вздохе было заложено куда больше смысла, чем в любом самом красноречивом признании. Это было немое, отчаянное «я тебя выучил, я тебя ненавижу, я без тебя не могу».  Они стояли под тусклым светом фонаря, цепляясь друг за друга, как два утопающих, наконец-то нашедших единственную точку опоры в этом безумном мире. Оторвавшись друг от друга, они замерли, прижавшись лбами. В ночной тишине было слышно только их сбивчивое, рваное дыхание, которое постепенно начало приходить в норму. — Я не могу без тебя, блять... — прошептал Хёнджин, и в этом признании, лишенном пафоса, было всё: и признание поражения, и долгожданное облегчение. — Я... я тоже, — Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как внутри рассыпается в прах всё то напряжение, что терзало его целый месяц. Именно с этого момента началась их настоящая история. Феликс наконец нашел ключ к той самой «закрытой книге», которую Хёнджин так бережно хранил в себе, и теперь, страница за страницей, он читал её от начала до конца, не пропуская ни единой детали.  Минхо и Джисон, узнав обо всём, наконец выдохнули с облегчением — бесконечные часы выслушивания страданий и рефлексии их друга остались позади. Чан и Чанбин, принявшие Феликса в свой круг, искренне радовались: для них было откровением видеть, как Хёнджин, всегда державший дистанцию, решился доверить свое сердце кому-то по-настоящему родному. Но это было лишь начало. Впереди их ждал куда более сложный путь. Хёнджину предстояло самое трудное — рассказать обо всем родителям. Для них он был идеальным наследником, чья жизнь расписана по пунктам: престижный университет, карьера и, конечно же, девушка из их круга — достойная, высокостатусная. Они никогда не допускали мысли, что их сын может выбрать другой путь, и уж тем более — что он свяжет свою жизнь с обычным сыном кондитера и архитектора, человеком, чей «статус» не вписывался в их холодные семейные стандарты.  Гроза только собиралась, но, стоя сейчас под светом фонаря, они были готовы встретить её вместе.