Временная петля для безответно влюбленных

Chord Overstreet - Hold On

Jaymes Young - I'll Be Good

Джек шел вдоль кромки, почти не разбирая дороги. Его била крупная, непрекращающаяся дрожь, шедшая откуда-то из самой глубины ребер. Холодный воздух ночного аквапарка казался чужим, но эта внутренняя тряска была куда более осязаемой. Обида затапливала горло горькой пеной, точно Джека насильно держали под водой, не позволяя сделать ни единого чистого глотка воздуха. В груди давило так сильно, словно туда забили клин, и с каждым шагом этот клин уходил всё глубже, раскалывая надвое хрупкое нефилимское естество. Может, конечно, Сэм и впрямь не имел в виду то, что сказал. Но чёрт возьми! Пусть тогда яснее излагает свои мысли. И вроде бы Джек на пустом месте заводится, когда Сэм рядом, а вроде бы и обидно. Он открылся, сказал о своих чувствах охотнику, а тот будто всё время теперь над этим насмехается! Каждая его случайная полуулыбка, каждый холодный взгляд теперь казались Джеку пыткой. Казалось, если он сейчас закричит, звук просто увязнет в тишине, не оставив после себя даже эха. Сэм, который в его внутреннем раю всегда занимал место где-то между незыблемым божеством и единственным безопасным причалом, разрушил всё парой фраз. Его ледяной взгляд, его резкие, как удары хлыста, слова — всё это выжгло внутри Джека целые гектары веры. Словно вся та семейная нежность, что была между ними, оказалась лишь затянувшейся ошибкой, капризом заигравшегося в отцовство охотника. Хотя Сэм ведь никогда и не хотел быть ему отцом. Ни секунды. Это было понятно Джеку по реакции Сэма на данные высказывания, по тому, какие секреты Сэм доверял Джеку. Будто Сэм считал себя лучшим другом Джека. Кем-то близким, родным и доверительным... Кем-то, к кому можно было тянуться без страха, но с замиранием сердца. Конечно, Джека поначалу смущали чувства к охотнику. Они ведь вроде как в семью играли, но Джек мыслил логически. Даже Кас ему в этом помогал. Не тот Кас, конечно, что сейчас в этой проклятой петле так непривычно топорщил волосы ежиком, разгуливал с голым торсом, ухмылялся девушкам и скользил взглядами по молодым парням. Тот, новый образ ангела казался Джеку чужеродным, сошедшим с какой-то фальшивой глянцевой картинки. Нет, ему не хватало того Каса. Каса, который мог стоять как скала на одном месте часами, прикидывая в голове сложные формулы, который одним взглядом понимал, не повышена ли у тебя температура, и в любой критической ситуации вместо анекдота цитировал Ветхий Завет. Вот тот, прежний Кас, однажды спокойно и размеренно сказал Джеку три важные вещи. Во-первых, Сэм не является кровным родственником Джеку. Во-вторых, истинное естество Джека равно миллиардам лет, и ему далеко не три года от роду, как принято считать по земным меркам. И в-третьих — Джек выглядит как молодой двадцатилетний парень и чувствует себя наверняка так же: с нормальным сексуальным и романтическим влечением, с естественным желанием дерзить, выделяться и требовать своего. Джек на мгновение зажмурился, пытаясь остановить кружение перед глазами, а когда открыл их — из сизого полумрака длинной аллеи, ведущей к пляжу, соткался силуэт. Молодой Сэмми шел неторопливо, засунув руки в карманы старой куртки. Боже, определенно слишком много Сэмов на один квадратный метр. Хотя этот Сэм выглядел иначе. Он был мягче, неприкаяннее, словно сам еще не до конца понимал, под какими небесами находится и куда ведет его эта бесконечная, пыльная дорожная жизнь. Заметив Джека, Сэмми затормозил. Его брови едва заметно поползли вверх, а в карих глаза отразился искренний испуг. Он мгновенно, без лишних расспросов считал то, как сильно трясло парня, стоявшего у самой воды. — Джек? — голос Сэмми прозвучал негромко в ночной глуши, разорвав плотную пелену чужого отчаяния. — Эй... Что случилось? На тебе лица нет. Джек замер, не в силах сделать даже шаг назад. Этот голос, такой знакомый и одновременно совершенно иной — лишенный менторских, тяжелых ноток будущего — подействовал на него как внезапный тормоз для летящей в кювет машины. — Нормально всё, — выдохнул Джек, и его собственный голос показался ему хриплым, чужим, словно он до этого молчал несколько веков. — Просто... просто оставь меня, Сэм. Пожалуйста. Но Сэм, конечно же, не ушел. В его натуре, видимо, с самого рождения и до самой смерти так будет, жила эта упрямая, жертвенная потребность спасать, которая позже превратит его в локомотив, прущий напролом через любые запреты. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и душная атмосфера панической атаки вокруг Джека начала медленно, неохотно трещать по швам. Удивительно, как до прихода Сэма Джек даже не понимал, что не может сделать ни вдоха, ни выдоха, что его тело бьет крупная дрожь, а в горле стоит непроглатываемый ком. Полная эмоциональная слепота. И как только он наконец осознал, что находится на самой грани истерики, в ту же секунду появился Сэм — и всё словно отлегло, отступило на задний план. Насмешка судьбы или кто тут всем заправляет, мать вашу, не иначе. Они стояли так близко, что Джек мог различить запах, исходящий от Сэмми — что-то мягкое, едва уловимое, похожее на цитрусы и газировку. Этот запах действовал сильнее любого успокоительного, он заземлял, выдергивая Джека из небытия аквапарка обратно в реальность. — Я не уйду, — Сэмми говорил тихо, намеренно растягивая слова, будто общался с раненым, диким зверем, который от любого резкого звука мог броситься в воду. Он сделал короткую паузу, шумно выдохнув сквозь сжатые губы. — Ты выглядишь так, будто тебя сейчас разобьет паралич. Джек сглотнул и отвернулся. Ну как, скажите на милость, ему объяснить этому парню, что тут, всего в паре сотен метров от них, есть он же, но из будущего? Тот взрослый Винчестер, который прямо сейчас заживо выедает сердце, душу и мозг Джека, заставляет выплевывать собственные легкие от досады и просто неимоверно раздражает? От этой нелепости и безысходности хотелось рассмеяться, но смех вышел бы слишком похожим на хрип. — Да нет, просто... — Джек сжал зубы. Ну давай, выкручивайся, твою мать. — Да с семьей как обычно поссорился. Как всегда — я самый глупый, мое мнение ничего не значит и вообще... я ошибка. На последнем слове Джек даже позволил себе слабую, горькую полуулыбку. Сколько раз в фильмах он видел, как подростки в разгаре глупых бытовых споров кричали это прямо в лица своим родителям. Кто бы мог подумать, что именно этот банальный штамп первым придет Джеку в голову для оправдания. — Чушь, — отрезал Сэм. Он сделал еще один шаг, и теперь между ними оставалось едва ли полметра. Полумрак ночной аллеи плотно окутывал их, создавая иллюзию изолированности, словно небеса и ад разом забыли про этот крошечный пятачок земли у бассейна, оставив их наедине друг с другом. — Джек, ну какая ты ошибка? — Сэм покачал головой, и в его голосе прорезались удивительно мягкие, теплые ноты. — Ну знаешь, если что я и понял по нашему очень короткому знакомству с тобой и с твоей семьей, то это то, что вы, ребята, не простые. Каждый — своенравный и умеет впечатлить. Сэм замолчал и коротко усмехнулся, опуская взгляд на свои кроссовки, словно подбирая правильные, не ранящие слова. — Но ты уже не впервые говоришь, что у тебя с ними ссоры и проблемы, и... возможно, я, конечно, лезу не в свое дело и кругом не прав, но... — Сэм вновь поднял на него глаза и приложил ладонь к собственной груди. — Но это же семья. И какая бы она ни была, они любят тебя. Может, и скрывают это где-то глубоко за своими заледеневшими и уставшими сердцами. Но они любят. Последнее слово он повторил едва слышно, почти одними губами, и на секунду его глаза по-детски погрустнели. Но он тут же мотнул головой, сбрасывая нахлынувшее наваждение, и глухо хмыкнул, убегая взглядом куда-то за спину Джека и поджимая губы. Джеку на мгновение показалось, что Сэм сейчас просто расплачется прямо здесь. О боже, только не это. Меньше всего на свете ему теперь хотелось возиться с чужими слезами и успокаивать молодого Винчестера. А Джек успокаивать умел плохо, он в такие моменты только еще больше нервничал, каменел и напрягался, не зная, куда деть собственные руки. Но Сэма было искренне жалко. У него ведь чуть ли не с самого начала этого проклятого пути охотника был только Дин. Дин один и был его суррогатной семьей, его щитом и его проклятием. Это сейчас, в будущем, у настоящего, взрослого Сэма есть и Кас, и Гарт, и Бобби, и воскресшая Мэри, и сам Джек. А тогда — никого. Джек даже представить не мог, через какую внутреннюю ломку и силу давались Сэму сейчас эти простые слова утешения. — Сэм... — Джек импульсивно протянул руку, намереваясь крепко сжать локоть Сэма для поддержки, как он часто делал это в своем времени. Но вовремя спохватился, вспомнив, что этот парень его еще толком не знает, и рука неловко повисла в воздухе, прежде чем упасть вдоль туловища. — Спасибо тебе. Твои слова правда много для меня значат. Сэм поднял на него глаза. Он смотрел на него с такой пронзительной искренностью, что Джек на секунду почувствовал себя в самой мягкой кровати мира, укрытым самым свежим, пахнущим прохладой постельным бельем, пока за окном гремит страшная гроза, воет ветер и льет ливень, который тебя никогда не достанет. Это было невыносимо красиво и одновременно больно. — Перестань так на меня смотреть, — прошептал Джек, чувствуя, как внутри, в самом низу живота, всё сильнее закручивается сладкая пружина. — Как? — Сэмми слегка склонил голову набок. Его пушистые ресницы дрогнули, а голос опустился до шепота. — Так, будто ты... будто ты хочешь сделать что-то непоправимое. Сэм промолчал. Но его молчание дышало. Оно натягивалось между ними, как раскаленная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Черты его лица окончательно смягчились, растеряв всю привычную бдительность охотника. Он медленно, словно давая Джеку последнюю возможность передумать, отступить или оттолкнуть его, поднял руку. Его пальцы бережно коснулись щеки Джека. Джек рвано выдохнул. В это мгновение ему показалось, что он — самое хрупкое, бьющееся стекло во всей вселенной, и что к нему именно так и нужно прикасаться. Трепетно. Не иначе. Сэм аккуратно, с легкой, очаровательной неловкостью заправил отросшую, влажную от ночного тумана прядь волос Джека за ухо. Его ладонь на секунду скользнула ниже и задержалась у шеи парня, чувствуя, как там, под тонкой кожей, бешено, как пойманная в силки птица, бьется пульс. У Джека окончательно перехватило дыхание. Воздух застрял в легких тяжелым комом, а язык прилип к нёбу, пока по всему телу волнами бежала дрожь. Весь его мир, вся его обида на будущее, весь этот проклятый аквапарк с его тайнами и опасностями сузились до размеров этой горячей ладони, обнимающей его шею. — А если я действительно хочу что-то сделать? — тихо спросил Сэм, и его глаза в полумраке блеснули чем-то, что было до предела похоже на легкую, щемящую грусть и такое же желание. Джек приоткрыл рот и тут же снова закрыл его, не находя слов. Он смотрел на Сэма и никак не мог взять в толк: как из этого мягкого, невероятно открытого, доброго и нежного парня выросло... то, что выросло в его времени? Конечно, годы и бесконечная охота их с Дином не пощадили. И дело было даже не во внешности — не в морщинах и шрамах, — а в самой их покалеченной душе. Господи, сколько смертей родных людей они повидали на своем веку, в скольких они были вынужденными соучастниками. Сколько раз каждый из них горел в аду, сколько раз оказывался на самой грани небытия. Сколько раз они, наверное, засыпая в дешевых мотелях, мечтали просто исчезнуть, испариться, как серый дым от сигареты, оставив после себя в воздухе лишь едва уловимый запах никотина, который уже и вреда никому не причинит, и пользы никакой не принесет... Расстояние между ними исчезло так естественно, словно его никогда и не было. Это не походило на взрыв или падение в бездну — скорее на то, как две полноводные, бурные реки после долгих километров порогов наконец сливаются в одно русло. Джек даже не понял сначала, что произошло. Словно какой-то тихий внутренний щелчок или сноп невидимых искр, но Сэм наклонился, и их губы соприкоснулись. Это был первый поцелуй Джека — трепетный, немного неловкий, полный какой-то бессмысленной, отчаянной надежды. Но для него это касание стало единственным спасением. Джек вцепился пальцами в плотную ткань рубашки Сэма, словно тонул в штормящем ночном океане, а этот парень был единственным обломком кораблекрушения, способным удержать его на плаву. Глаза прикрылись сами собой, вычеркивая декорации аквапарка. Рука Сэма мягко и бережно обхватила Джека за талию, мягко притягивая к себе. Их губы скользили то медленно, пробуя этот момент на вкус, то быстро-быстро, так, что воздух в легких заканчивался мгновенно. Кончики носов задевали друг друга, и в этой близости уже было совершенно непонятно, где чье дыхание, где чья территория. По телу Джека туда-сюда бегали покалывающие мурашки — не то от пронизывающей ночной прохлады у воды, не то от оглушительного понимания, что он впервые в жизни так близко прижат к кому-то не в результате угрозы, не во время драки или спасения жизни, а в результате... чистого, обоюдного желания. Джек пытался сгореть в этом моменте, раствориться без остатка, забыть свое имя, свои силы и свое проклятое, тяжелое происхождение. Через этот поцелуй он крал у прошлого Сэма ту любовь, которую будущее ему недодало. Хотя «недодало» — это было слишком мягко сказано. Лучше, наверное, сказать — совершенно не дало. Они провели так несколько вечностей, оглушенные стуком собственных сердец, совершенно не замечая ничего вокруг. И именно в ту секунду, когда их покалывающиеся губы неохотно отстранились друг от друга, а Сэм, тяжело и рвано дыша, открыл глаза с выражением крайнего замешательства и ошеломления, мир вокруг них беззвучно взорвался. Из самого центра груди Джека вырвалась мощная, но абсолютно невидимая для человеческого глаза волна. В ту же микросекунду окна всех бунгало, зеркальная гладь бассейна и пластиковые горки аквапарка озарились неестественным, густым и ослепительно-ярким лиловым светом. Небо над головой, словно по щелчку чьих-то гигантских пальцев, мгновенно сбросило привычную ночную синеву, целиком окрасившись в глубокий, ядовито-пурпурный цвет. Петля зафиксировала первый мощный эмоциональный импульс нефилима. Джек ошеломленно поднял голову к небу, всматриваясь в это чужеродное, пугающее свечение, а затем вновь опустил взгляд к Сэму. Винчестер продолжал смотреть только на Джека. Его горячее дыхание всё еще ощущалось на уголках губ Джека, а глаза блестели так ярко, будто в них каким-то чудом поместили все мириады звезд, коими только что был увешан небосвод. Руки Сэма всё еще мягко придерживали Джека за талию. Его щеки покрылись легким, заметным даже в полумраке румянцем, и Сэм смущенно опустил взгляд вниз — туда, где их грудные клетки всё еще соприкасались, ловя ритм чужого сердца. Вспышка силы, переписавшая цвет небес, осталась для него абсолютно невидимой. Для молодого Сэма ночь оставалась всё такой же привычно-черной, а мир — прежним. — Джек... — тихо позвал Сэмми, наконец-то поднимая свои светло-зеленые глаза на парня перед собой. — Извини, если я... Чёрт возьми, Сэм настолько смущен, что извиняется. Извиняется, вот только за что? За то, что поцеловал парня, которого едва знает, или за то, что позволил Джеку так отчаянно и сильно вцепиться в себя? Джек опустил взгляд на лиловое зарево, которое теперь отражалось в воде бассейна, как разлитые чернила, и только сейчас понял, что его пальцы до сих пор намертво сжимают рубашку Винчестера. Он медленно разжал их, разглаживая помятую ткань. Сердце всё еще колотилось как сумасшедшее, но уже не от паники, а от совершенно непонятного и нового ощущения, которое теплой волной неслось вверх по позвоночнику, падало куда-то в живот, словно мурчащий кот, и заставляло глупо растягивать губы в улыбке и щуриться до крошечных морщинок у глаз. — Спасибо, Сэм, — только и смог выдавить из себя Джек, наконец-то делая шаг назад и полностью отпуская охотника. Сэм в ответ смущенно почесал заднюю часть шеи и так судорожно сглотнул, что Джек невольно перехватил это резкое движение кадыка. — Думаю, мне стало лучше... Я пойду, — пробормотал Джек. Смущение и неловкость парня мгновенно передались и ему самому, превращаясь в какую-то забавную сумятицу. Потеряв ориентацию в пространстве, Джек неопределенно махнул рукой куда-то вверх, указывая ложное направление вместо стороны их бунгало, и едва не споткнулся о выступ, пытаясь пятиться спиной вперед. Сэм недоуменно посмотрел вслед его жесту, задрав голову к небу, и просто пожал плечами. Ну, решил парень уйти посреди ночи куда-то наверх, что ж ему перечить, правильно? *** Внутри бунгало царила напряженная тишина. Сэм Винчестер стоял у самого окна, то и дело вглядываясь в густую ночную темноту аквапарка. На его лице отражалась грызущая изнутри тревога, от которой лоб прорезала глубокая, задумчивая морщина. Он то скрещивал руки на груди, то нервно перебирал пальцами, не зная, куда себя деть. Отсутствие Джека давило на плечи, а когда бунгало внезапно озарилось неестественным светом, Сэм и вовсе замер, прижавшись лбом к прохладному стеклу. — Ровена, ты видела это? — тихо спросил Сэм, не оборачиваясь. — Небо... оно ведь изменилось всего на секунду. Будто лиловое зарево. Что это может быть? С Джеком всё в порядке? Ровена, сидевшая за небольшим круглым столиком, даже не шелохнулась. Перед ней стояла изящная серебряная чаша, которую она непонятно где нашла в этих скудных декорациях. Из чаши тонкой струйкой вился едва заметный сизый дым. Ведьма с довольной ухмылкой помешивала ложечкой какую-то темную жидкость. Поведение Сэма её искренне забавляло. Она неторопливо повернула голову, окинув его замершую у окна высокую фигуру внимательным взглядом. — Успокойся, Сэмюэль. Не нужно так нервно дышать на стекло, ты его закоптишь, — протянула она с шотландской растяжкой. — Никакой катастрофы не случилось. По крайней мере, для вселенной. Это был первый импульс. Наш драгоценный мальчик-нефилим... скажем так, больше не невинен. Сэм медленно повернулся к ней, так и замерев с приподнятыми плечами. — В каком смысле? — спросил он, чувствуя, как внутри всё странно и болезненно сжалось. — О, Сэмми, ну не будь таким непроходимым, — Ровена тихо хмыкнула, возвращаясь к своей чаше. — Его сила среагировала на мощный, чистый эмоциональный всплеск. На первый поцелуй. И, судя по тому, как знатно лиловый свет озарил окрестности... твое молодое воплощение чертовски талантливо. Твой маленький близнец времени зря не теряет. Сэм непонимающе смотрел на Ровену, пока она то щурилась, то многозначительно водила глазами туда-сюда, намекая на очевидное, пока до него наконец-то не дошло. Он открыл рот и тут же закрыл его, не в силах издать ни звука. Шок сковал горло. Сэм резко отвернулся обратно к окну, опустил растерянный взгляд на подоконник и уткнулся глазами в мертвую муху. Муха уже совсем засохла — то ли от жары, то ли от собственной тупости. Сэм даже мысленно удивился, как можно было не заметить открытую форточку прямо рядом и с таким остервенением биться до самой смерти просто в глухое стекло. Билась она ведь тоже не без причины. Залетела куда-то непонятно, в чужое, замкнутое пространство, и ей так отчаянно хотелось вернуться к привычной, нормальной жизни за окном. Тем более что там, на воле, её наверняка так манили яркие краски, свобода и тепло... А проклятое стекло оказалось слишком крепким, непреодолимым. Так смерть к ней и пришла. Господи, какая нахрен муха?.. Ровена с интересом наблюдала за его затянувшимся молчанием, ожидая со стороны охотника какой угодно понятной реакции: расспросов, паники, гневного отрицания. Но вместо какой-то адекватной, взвешенной или логичной фразы, Сэм, полностью растерявшись под неподъемным грузом этого шока, выдал тихо: — Зачем?.. Он спросил это так искренне и глупо, словно пытался разгадать скрытую техническую поломку в двигателе машины, а не осознать тот факт, что его девятнадцатилетняя прошлая копия только что перешагнула черту в отношениях с нефилимом. Нарушила все мыслимые правила. Ровена на секунду замерла, удивленно вскинув идеально очерченные брови, а затем её хитрая ухмылка стала еще шире, еще торжествующей. Однако Сэм этого уже не замечал — он вновь вернул свой отрешенный взгляд к мертвой мухе на подоконнике. Зачем она билась так в стекло, так сильно? Почему не могла вовремя остановиться, передохнуть? Подумать, переосмыслить всё, в конце концов, расширить границы собственного восприятия? Ну вот же, глупое ты создание, буквально подними голову на двадцать градусов выше — и увидишь выход. Да даже просто почувствуешь, как свежий, влажный ночной бриз окутывает тебя со стороны этой форточки. Поймешь, что цвета вокруг ярче, что хочется щуриться от солнца, а детские крики на пляже — громче и живее. Может... Сэм тоже муха? Бьется и бьется лбом в глухое стекло своей выдуманной «правильности», своей вымученной целомудренности. Стоит на своем до самого последнего вздоха. И ладно бы просто не мог — он ведь не то что на двадцать градусов голову в сторону не повернет, он, упрямый кусок камня, даже на букву лишнюю подумать себе не позволит! На один несчастный сантиметр в сторону манящей форточки не посмотрит. Хотя прекрасно, отчетливо знает, что она там есть. Свобода есть. Но он будет до конца дней всячески её отрицать, злиться и упорно убеждать самого себя, что это всего лишь мираж. Просто показалось.