Временная петля для безответно влюбленных

Лужи после ливня были повсюду. Не просто лужи — маленькие озёра, что смешивали газон с грязью и заставляли шлёпанцы противно вязнуть в них. Каждый шаг сопровождался чавкающим звуком, и Джек уже сбился со счёта, сколько раз он мысленно проклял и дождь, и аквапарк, и шлёпанцы как вид обуви. Бассейн теперь действительно напоминал заброшенный аквапарк. Вода в нём стала мутной — не той прозрачной голубизной, что манила окунуться, а зеленоватой жижей, в которой плавали листья и обрывки листовок, сорванных ветром. Одна из них — реклама «Счастливого часа» в баре, — приклеилась к бортику и теперь медленно размокала, расползаясь буквами. В баре крыша протекла. Теперь там безостановочно раздавался звук падающих капель. Кап. Кап. Кап. Сначала он просто раздражал. К обеду начал действовать на нервы. К вечеру Джек был готов продать душу за то, чтобы этот звук прекратился. И, учитывая его родословную, это было вполне реальное предложение. Пару шезлонгов перевернуло ветром. Они валялись на боку, растопыренные, как мёртвые жуки. Одна из горок сдулась — порывом ветра в неё воткнуло стойку от зонта, и теперь она сиротливо свисала с каркаса, напоминая о былом величии. — Да твою мать! — Джек, я тебе отрежу язык! — Да, а как без этого тут? — возмущённо воскликнул Джек и обвёл руками в принципе весь аквапарк. Весь этот мокрый, грязный, продуваемый ветром аквапарк. Дин закатил глаза и ничего не ответил. Он продолжал чинить крышу бара — вернее, пытался. Стоял на стремянке, обматывал балки какой-то верёвкой и делал вид, что у него всё под контролем. Джек недовольно стряхивал воду с волос, которой его только что окатил Дин. Якобы случайно. Хотя то, с каким ехидством Дин потом на него посмотрел, вызывало вопрос: действительно ли случайно? Джек раздражённо вздохнул, глядя на полностью мокрую футболку. Ткань прилипла к телу, под неё тут же забрался холодок, и он поёжился. С другой стороны — это был единственный плюс от дождя. Наступила долгожданная прохлада. После нескольких дней духоты, плавящей мозги, холод ощущался как подарок. Джек обвёл взглядом бар, что примыкал к террасе, и решил: плюса всё-таки два. Потому что вы никогда бы не увидели Ровену, оттирающую столы. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мак-Лауд, ведьма, королева, женщина, которая пережила триста лет и бесчисленное количество врагов, — и она оттирает столы. Сначала Ровена двумя пальцами взяла тряпку, что с виноватым видом ей впихнул Гарт. После чего Гарт поспешил скрыться — и Джек его не винил. Тряпкой, между прочим, служила чья-то футболка. Кажется, Дина. Ровена прикрыла глаза, по всей видимости посчитала про себя до десяти — Джек видел, как шевелились её губы, — и принялась протирать столы насухо. Джек подозревал, что она проклинает всех, кто мог дышать и двигаться в радиусе пары километров. А может, и дальше. С Ровены станется. — Ты помогать-то будешь? — раздался сбоку недовольный голос Дина. Джек закатил глаза. Снова. Он вообще заметил, что в присутствии Винчестеров его глаза закатываются с какой-то сверхъестественной частотой. Он залез на барную стойку, чудом не навернувшись на влажной поверхности. Ноги скользили, руки хватались за воздух, и на секунду Джек представил, как падает — эффектно, с грохотом, — и Дин потом рассказывает всем, что нефелим не справился с барной стойкой. Затем поднял руки и принялся держать бамбуковый навес. Вода стекала прямо в рукава и капала на лицо. Джек щурился, моргал, сплёвывал капли, но продолжал держать. Дин тем временем обвязывал всё какой-то верёвкой и бормотал что-то про «сейчас починим, ещё немного, держи ровнее». — Держу, — цедил Джек сквозь зубы, чувствуя, как затекают руки. — Выше. — Куда выше? Я на цыпочках стою! — На цыпочках? Ты серьёзно? Ты нефалим. У тебя сила десяти демонов. А ты на цыпочках стоишь? — Сила десяти демонов не помогает, когда скользко! — Оправдания. — Я тебе сейчас этот навес на голову уроню. — Уронишь — будешь держать один. Джек втянул воздух. Досчитал до десяти. Как Ровена. Кажется, это становилось общей практикой выживания в этом аквапарке. Досчитать до десяти. Не убить. Продолжать держать навес. Где-то за спиной Гейб и Ровена о чём-то спорили — кажется, о том, кто виноват в том, что горка сдулась. Гарт подбирал разбросанные листовки и складывал их в стопку, как будто это могло помочь. — Напомни, зачем мы это вообще делаем? — уточнил Джек через плечо. Охотник спрыгнул со стремянки, одарил его насмешливым взглядом и оглядел своё творение. Затем недовольно цокнул — творение, видимо, не оправдало ожиданий, — и снова залез что-то поправлять. Дин Винчестер и самодельный ремонт: дуэт, обречённый на провал с самого начала. Но Дину нужно было чем-то занять руки. А Джеку нужно было чем-то занять голову. Так что они оба делали вид, что это имеет смысл. — Потому что мы хрен знает сколько ещё тут будем сидеть, и не хотелось бы чувствовать себя крысами на помойке. Джек хмыкнул. В мокрой футболке, во влажных джинсах, с холодным носом и мокрыми волосами он уже выглядел как крыса. Да что там — он чувствовал себя крысой. Замёрзшей, злой и готовой укусить любого, кто подойдёт близко. Так что наличие помойки его бы не огорчило. — Гарт! Твои листовки опять разлетелись! Я не буду их подметать во второй раз, твою мать! Джек обернулся на крики Гейба. Архангел размахивал метлой с таким видом, будто это был огненный меч, а Гарт раздосадованно разводил руками, глядя, как порыв ветра разносит его драгоценные листовки по всей площадке аквапарка. Листовки кружились в воздухе, приземлялись в лужи, прилипали к мокрому кафелю. Одна из них спикировала прямо в бассейн и теперь медленно тонула, расползаясь буквами. — Джек, твою мать, ты держишь? Джек ойкнул и подтянул навес выше. Руки заныли. Плечи заныли. Спина заныла. В общем, ныло всё, кроме настроения — оно просто отсутствовало. Да, не такое он себе утро представлял. Но, с другой стороны, смотреть Сэму в глаза было чем-то неловким, и поэтому Джек повёл себя как настоящий рыцарь. Сбежал. А вы что подумали? Конечно, Джек сбежал, пока Сэм ещё спал. Прокрался на цыпочках, как вор. В душе пытался отмыть остатки достоинства — коих, к сожалению, больше не наблюдалось. Он вообще боялся пересекаться с Сэмом. Что звучало невозможным — они жили в одном аквапарке, — но Джек был полон решимости попробовать. Потому что боялся: Сэм вновь сделает триста шагов назад. Будет хлопать своими длинными ресницами и бормотать, что ничего это не значило. Что это была ошибка. Что они погорячились. Что дождь, духота, пиво и временная петля — всё это просто совпадение, и они не должны были... Вот поэтому Джек и вызвался на помощь Дину. Лучше держать навес и мокнуть, чем стоять лицом к лицу с Сэмом Винчестером и ждать, пока тот скажет «нам нужно поговорить». Хуже фразы не придумаешь. Даже «я тобой пользовался» — и то легче. Потому что там всё понятно: боль, удар, конец. А «нам нужно поговорить» — это неизвестность. Сейчас, однако, Джек жалел о своём выборе. Потому что если выбирать между «отпустить навес к чертовой матери и обрушить его на Дина» или «вернуться в бунгало и поговорить с Сэмом», он выбрал бы первое. Без колебаний. Даже не задумался бы. — Ну долго ещё? — проныл Джек, чувствуя, как руки отказывают, а тело начинает чесаться от капель, что катятся за шиворот. Капля начинала свой путь где-то у шеи и неспешно сползала вниз по позвоночнику, как маленький садист, наслаждающийся каждой секундой. Дин засопел, оглядел всё, широко улыбнулся и спрыгнул. — Да, отпускай. Джек облегчённо вздохнул. Отпустил навес. Медленно и осторожно слез — в умениях Дина он не сомневался, но лишний раз проверить не мешало. В конце концов, это был тот самый Дин Винчестер, который однажды починил Импалу скотчем и молитвой. Доверять ему — да. Проверять — обязательно. Встав рядом с Дином, Джек оглядел навес. Тот висел немного кривовато. Повсюду торчали бамбуковые палки — одни слишком длинные, другие подозрительно короткие. Но вроде бы всё держалось. — Ну как тебе? — Дин ткнул его под рёбра, заставив выругаться, и подмигнул. — Я говорил, что я мастер в... Навес затрещал. Заскрипел. И через секунду рухнул. Вода и листья обрушились на барную стойку, на Джека, на Дина — на всё, что попало в радиус поражения. Мокрая листва прилипла к лицу Джека, и он стоял, как памятник неудачному ремонту. С листом на лбу. С каплями на ресницах. С полным отсутствием удивления. Джек вздохнул и провёл рукой по лицу, убирая влагу. — М-да. — Мастер в причинение ущерба, ты хотел сказать? — Гейб подошёл ближе и с досадой наблюдал за баром, который теперь и видно не было за палками и листвой. — Я что, зря протирала эти двадцать минут столы? — злой голос Ровены заставил Дина вздрогнуть. Он выдавил слабую улыбку. — Э-э-э, нет? — Дин почесал затылок, ища поддержки у Джека. Но нефилим сложил руки на груди и полностью капитулировал из этой перепалки. А вот нечего было заставлять его держать навес битый час. Пусть теперь сам выкручивается. — Я точно вас прокляну, как вернёмся, — проворчала ведьма и, бросив тряпку в лицо подоспевшему Гарту, с гордо поднятой головой удалилась. Гарт медленно убрал тряпку от лица, поморщившись. В одной руке у него была стопка промокших листовок, что оставляли грязный след на рубашке, во второй — метла. Он посмотрел вслед Ровене и повернулся ко всем. — Э-э, ребята. Там Сэм чай нашёл и сделал. Будете? А ещё он где-то откопал пару пачек печенья. Дин обречённо вздохнул. Окинул с грустью бар, махнул на него рукой и с понурой головой зашагал в сторону бунгало, хлопнув по дороге Гарта по плечу. Гейб покачал головой и, пихнув Джека в плечо, прошептал: — Видал, как Кас его ублажил за ночь? Теперь такой спокойный стал. Прям сказка. Джек закатил глаза и зашагал к бунгало, отчаянно стараясь не краснеть. Потому что слова «ночью» и «ублажил» относились не только к Дину и Касу сегодня. И от этого у Джека появлялся лёгкий тремор. Пальцы начинали дрожать. Воспоминания накатывали волной: горячие руки, требовательные губы, хриплый шёпот, тёмный лес в глазах. Нет. Нет. Прекратить. Срочно. Думать о чае. Думать о печенье. Думать о чём угодно, кроме Сэма. — Погнали, Гарт, — вздохнул Джек, подходя к вервульфу и приобнимая его за плечи, потянул в сторону бунгало. — Пить чай и думать, как нам выбраться. И выброси ты уже эти листовки. Их не спасти. Гарт посмотрел на стопку мокрой бумаги в своих руках. Вздохнул. И разжал пальцы. Листовки упали в ближайшую лужу — туда им и дорога. Джек проводил их взглядом и подумал, что это тоже своего рода терапия. Иногда нужно просто отпустить. Иногда — признать, что некоторые вещи не спасти. Иногда — пойти пить чай и надеяться, что Сэм уже надел футболку. Последнее — вряд ли. Но Джек всё равно надеялся. Потому что надежда — это то, что остаётся, когда всё остальное уже рухнуло. Прямо как его достоинство. Успокоив Гарта, что Гейб не будет возникать из-за брошенных листовок — а если будет, то Джек лично запихнёт ему метлу в одно интересное место, — Джек переодел футболку на сухую и вышел на террасу. Там уже все разместились и грустно потягивали чай. Грустно — потому что сидели молча и изучали дно своих чашек. Как будто на дне чашки могли обнаружиться ответы на все вопросы. Или хотя бы намёк на то, как выбраться из временной петли. Джек, стараясь ни на кого не смотреть (особенно на Сэма, что, к счастью, был в штанах и рубашке), сел рядом с Касом и потёр виски. То ли из-за туч, что вновь затянули небо, то ли из-за перепадов температуры, но голова трещала буквально по швам. Не давала сделать лишний рывок в сторону. И хорошо — потому что рывок в сторону Сэма был бы сейчас максимально некстати. Или наоборот — кстати. Джек ещё не определился. — Как дела? — поинтересовался Кас. Джек посмотрел на него и пожал плечами. Дин сидел по другую сторону Каса и отбивал нервный ритм по столу, прихлёбывая чай. Пальцы выстукивали что-то похожее на AC/DC. Или на азбуку Морзе. SOS, наверное. Дин Винчестер влюбился — и теперь не знал, что с этим делать. Джек усмехнулся, когда увидел, как рука охотника сдвинулась на пару сантиметров к руке ангела. И замерла — не решившись продолжить свой путь. Кастиэль перехватил его взгляд и улыбнулся уголком губ. — Всё будет, но не сразу, — прошептал он Джеку. А затем добавил: — Судя по твоей шее, дела более чем нормально. Джек прищурился и посмотрел на этого негодника. Ангел Господень. — Судя по твоей, у тебя тоже. Кас удивлённо поднял брови и, подавив смешок, покачал головой. У Каса во всю шею расползался ярко-бордовый засос, который нельзя было скрыть ничем. Даже пледом, который, между прочим, Дин бережно для него стащил. Ну что за милота. Джек оглядел стол в поиске лишней чашки чая. И тут же перед ним она опустилась. Не иначе как Бог услышал его молитвы. Джек поднял удивлённый взгляд. Нет. Не Бог. Всего лишь Сэм Винчестер. Что внимательно стоял и разглядывал его лицо, держа в одной руке пачку печенья, а во второй плед. — Тебе не холодно? — тихо спросил он, ставя печенье перед Джеком. А Джек сидел и тупо хлопал глазами. Не мог оторваться от лица охотника и не понимал, что он вообще должен ответить. Что-то типа «рядом с тобой — нет»? Или «пока ты не подошёл — было»? Или, может, что-то более сложное, многослойное, с подтекстом? Нет, Джек. Просто желательно ответить «да» или «нет». Ты справишься. Ты убивал демонов. Ты закрывал врата ада. Ответить на простой вопрос — это по сравнению с тем вообще ерунда. Пока Джек плыл под взором Сэма, тот решил что-то сам и накинул плед на плечи нефелима. Тепло тут же окутало его, и Джек действительно понял, что ему было холодно. И нет — не до того, как подошёл Сэм. А до того, как опустился плед на плечи. Это разные вещи. Совсем разные. — Спасибо? — пробормотал он и сразу же спрятал взгляд в чашке. Сто из десяти по способности Джека социализироваться. Блестяще. Просто блестяще. Наверное, где-то в раю ангелы ставят ему оценку «старался, но не получилось». Сэм кивнул ему. Лицо его как-то погрустнело. И он сел возле Гарта. А вот это было странно. Джек краем глаза посмотрел и понял: место свободное было и возле него, и напротив. А Сэм забился чуть ли не в самый угол. Туда, где Гарт одиноко жевал печенье и делал вид, что его тут нет. Да что такое? Хотя этот вопрос надо задать Джеку, который ведёт себя после второй их совместной ночи как невеста на выданье. Смущается. Прячет взгляд. Не может связать двух слов. И при этом ждёт. Ждёт, что Сэм подойдёт ближе. Ждёт, что Сэм скажет что-то — что угодно, лишь бы развеять эту неловкость. Кот внутри Джека перевернулся на другой бок и укоризненно мяукнул. Мол, «давай, идиот, сделай уже что-нибудь». Но Джек не сделал. Потому что чай был горячим. Плед — тёплым. А страх — холодным. И последний пока побеждал. С разгромным счётом. — Итак, — Ровена хлопнула в ладоши, привлекая внимание всех. Все вздрогнули. Гарт едва не пролил чай на колени. Дин перестал отбивать ритм по столу. Даже Гейб, что мерно постукивал ложечкой по чашке и оттопыривал мизинец, замер на полудвижении. — И что будем делать? Джек резко поднял на неё взгляд, и голова тут же отозвалась болью. Как будто кто-то внутри черепной коробки решил поиграть на барабанах. В смысле — что? Подходить к Сэму? Разговаривать с ним? А можно не решать этот вопрос в кругу семьи, а как-то самому... — Она про временную петлю, — раздался рядом тихий смешок Каса. Джек скосил на него взгляд. Кас понимающе блеснул глазами и уже сам начал путь к нервной руке охотника. Дин сглотнул так громко, что даже Джек услышал. Кас накрыл их своей ладонью и Дин перестал дышать. Джек видел, как его грудная клетка застыла. — Просто подойти к нему, — вновь прошептал Кас. Джек в ужасе глядел на него и пытался понять: как? Как он читает мысли в месте, где ни у кого не осталось сил даже на то, чтобы просто держать глаза открытыми? Неужели ангельская благодать работает даже здесь, под серыми тучами, в мёртвом аквапарке, где даже кондиционер сдох? — По твоему лицу всё понятно, — пожал плечами Кас на незаданный вопрос. Джек отвернулся. Отпил чай. Достал печенье, раскрошил его на плед и агрессивно откусил. Крошки посыпались на колени. Раньше Кас ему нравился больше. — Итак, — повторила Ровена, обводя всех взглядом, — временная петля. Третий импульс. Мы здесь уже которую неделю, и, насколько я понимаю, никто не стал ближе к разгадке. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Все промолчали. Тишина была красноречивее любых слов. — Я так и думала, — ведьма откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Тогда давайте по порядку. Что мы знаем? — Мы знаем, что импульсов должно быть три, — подал голос Гейб, откладывая ложечку. — Первый случился, когда Джек поцеловал молодого Сэма. Второй — ну, вы знаете, когда. — Он многозначительно посмотрел на Джека и Сэма. Джек спрятался за чашкой. Сэм, кажется, закашлялся. — И теперь нужен третий. Которого пока нет. — И что должно случиться для третьего? — спросил Дин. Кас всё ещё держал его за руку, и Дин всё ещё не дышал ровно. — Этого мы не знаем, — призналась Ровена. — Но у меня есть теория. Импульсы — это не просто всплески энергии. Они связаны с нами. С тем, что мы чувствуем. С тем, что между нами происходит. — То есть ты хочешь сказать... — начал Гарт. — Я хочу сказать, — перебила Ровена, — что первый импульс произошёл, когда Джек поцеловался. Второй — когда кое-кто наконец перестал ходить кругами. — Она даже не посмотрела на Джека и Сэма. Ей не нужно было. — И третий, вероятно, случится, когда все остальные тоже разберутся со своими... э-э-э... неразрешёнными вопросами. Она посмотрела на Дина и Каса. Потом на Гейба. Потом на Гарта. Потом — с особой выразительностью — снова на Дина и Каса. — Вы издеваетесь, — сказал Дин. — Ничуть. — То есть ты хочешь сказать, что для того, чтобы мы все выбрались отсюда, мы должны... — Разобраться со своими чувствами. Да. Именно это я и хочу сказать. Дин приоткрыл рот, не произнеся ни слова, закрыл его, затем попытался снова. Он перевёл взгляд на Каса. Тот смотрел прямо на него — спокойно, выжидающе, с едва заметной ямочкой у губ. Дин сглотнул, потом ещё раз. — А если не разберёмся? — спросил Гарт. — Тогда будем сидеть здесь вечно, — пожала плечами Ровена. — Или пока не закончится печенье. — Печенье вкусное, — заметил Гейб. — Это не меняет факта, что оно закончится, — раздраженно произнесла Ровена, сверкнув в него глазами. — Я просто говорю, — возмутился Габриэль. — Говори молча, — логично завершила ведьма, махнув волосами. Джек покосился в угол. Сэм всё ещё сидел там, сгорбившись над чашкой. И Джек вдруг подумал: а что, если Сэм ждёт? Что, если он сейчас сидит и думает то же самое, что и Джек? Что, если он тоже боится сделать первый шаг? — Значит, у нас есть план, — произнесла Ровена и цокнула, закатив глаза. — Не самый шикарный конечно... — А детали? — спросил Гейб. — Детали просты: каждый из вас должен решить то, что мешает ему спать по ночам. Джек посмотрел в свою чашку. Чай почти кончился. Осталось на донышке — глоток, не больше. Он допил его одним движением и поставил чашку на стол. Плед сполз с плеча, и он поправил его не глядя. Кот внутри потянулся. Выпустил когти. И посмотрел в сторону угла, где сидел Сэм. Может, достаточно ждать? Было ли время, когда следовало просто решиться? Возможно, третий импульс — это не вопрос силы. Возможно, суть его — в честности. В открытых словах. В признании: страха больше нет. Джек вздохнул и поднял взгляд. На горизонте маячили горы — их верхушки утопали в тумане, сером и плотном, как вата. Кас уже потерял всякий интерес к обсуждению. Он что-то нашептывал отчаянно красному Дину и рука охотника всё ещё покоилась в его руке. Пальцы заметно расслабились. Больше не отбивали ритм по столу. Не выстукивали SOS. Джек отвёл взгляд. Смотреть на чужое счастье, когда своё болтается где-то в подвешенном состоянии, — то ещё удовольствие. Он взял ещё одно печенье и принялся его крошить. Крошки сыпались на плед, на колени, на стол. Джек не замечал. Он думал. Третий импульс. Сложно. Непонятно. И хочется вернуться домой — хотя бы потому, что там он был мокрым не с такой частотой. Там не было луж по щиколотку, сдувшихся горок и рухнувших навесов. Там была его комната. Его кровать. Его подушка. Его привычная жизнь, в которой Сэм Винчестер был просто другом. Просто тем, на кого можно положиться. А не тем, кто накидывает плед на плечи и заставляет сердце биться быстрее. Но с другой стороны — вдруг они всё забудут? Джек перестал крошить печенье. Поднял полный грусти взгляд в сторону Сэма. Тот сидел, слушал Гарта, который размахивал руками и что-то говорил. Видимо, важное — потому что Сэм поджал губы и кивал ему, сверля точку на террасе. Не смотрел на Джека. Не искал его взгляда. И Джек вдруг ощутил, как внутри что-то сжимается. Будет ли Сэму дело до него, когда они вернутся? Или всё, что случилось здесь, окажется просто временной аномалией? Побочным эффектом петли? Чем-то, что исчезнет, как только мир встанет на место? Да даже суть не в деле. А в том — не пропадёт ли их память? Вдруг они вернутся к тому моменту, как пытались запереть демона в тюрьме, и всего этого не было? Вдруг Сэм посмотрит на него — и в его глазах не будет ничего. Ни узнавания. Ни тепла. Ни тёмного леса, в котором Джек заблудился и не хотел выбираться. Вдруг всё это — просто мираж? Вспышка? Игра больного воображения? Печаль окутала сердце Джека. Он стряхнул крошки с пледа и шумно выдохнул, стараясь проглотить ком в горле. Он застрял где-то между сердцем и горлом и отказывался двигаться. Джек поправил плед, который и не сползал. Если судить логически — до этого оба импульса были вызваны именно им. Судьба или насмешка Божья, чёрт его знает. Первый — когда он поцеловал молодого Сэма. Второй — когда они со взрослым Сэмом наконец перестали ходить кругами. И по идее третий импульс тоже должен исходить из каких-то его действий. Каких-то решений. Каких-то слов. А у Джека действий не осталось. В нём вообще ничего не осталось, кроме грусти и сожаления. Он прекрасно провёл тут время. Он познал новые грани себя — как бы банально и пошло это ни звучало. Он увидел свою семью в новом свете. Он заново влюбился в Сэма. Хотя нет — не заново. Он просто признал то, что было всегда. Просто перестал врать себе. Ему тут было и весело, и нервно, и страшно, и незабываемо. И как это всё можно просто взять и стереть из памяти? Неужели это всё может исчезнуть бесследно? Неужели утро, когда Сэм накинул на него плед, станет просто... ничем? Просто моментом, которого не было? Джек повернул голову на шорох. Гейб встал. Лицо у него тоже было с оттенком грусти. Он подал руку Ровене, та молча приняла её и отправилась с ним в сторону шезлонгов. Они шли медленно, плечом к плечу, и в этом было что-то такое... финальное. Как будто они уже прощались. Наверное, риск забыть всё же есть. Потому что Габриэль не печалился бы тогда. Не ходил бы с таким лицом, будто на похоронах. Он бы шутил, подкалывал, оттопыривал мизинец. А он — молчал. Или он просто тоскует, что всё скоро закончится. Что они вернутся в бункер — и Ровена снова станет просто ведьмой, с которой он спорит по пустякам. Что эти дни — дурацкие, мокрые, голодные, нервные — останутся в прошлом. Что они никогда больше не будут так близки. Что жизнь продолжится и в ней не будет места тому, что случилось здесь. Джек вновь потянул руку к печенью, но остановился на полпути. Завернулся в плед посильнее, защищаясь от пронизывающего ветра. Ветер и правда был холодный — пробирал до костей, заставляя ёжиться. Или это не ветер? Или это просто страх? Страх, что всё закончится. Страх, что Сэм забудет. Страх, что он сам забудет. Страх, что третий импульс — это не решение, а прощание. Что он должен сделать что-то, после чего они все разойдутся. Навсегда. Где-то там, за тучами, пряталось солнце. Где-то там, за временной петлёй, ждал бункер. Где-то там, за всеми этими «вдруг» и «если», был ответ. — Ладно, мы пойдём прогуляемся, — голос Каса выдернул Джека из раздумий. Кастиэль сжал плечо Джека и потянул за собой особо не сопротивляющегося Дина. Тот даже не делал вид, что упирается. Как будто только и ждал, когда его кто-то куда-то поведёт. Может, так и было. Может, Дин Винчестер всю жизнь ждал, пока кто-то возьмёт его за руку и скажет: «Хватит. Пойдём. Я разберусь». И вот этот кто-то наконец нашёлся. И этим кем-то оказался ангел Господень в мокрых штанах и с засосом на полшеи. Они отправились в сторону других бунгало — туда, где не было никого. Джек проводил их взглядом. Кас шёл первым, всё ещё держа Дина за руку. Джек опёр подбородок о ладонь и уставился им вслед. Вот бы и ему так легко брать своё. Просто протянуть руку. Просто сказать: «Сэм, хватит. Иди сюда». Просто перестать бояться. Но нет. Пока только его самого растаскивает на части. Пока только он сидит на террасе, завёрнутый в плед, и смотрит, как другие решают свои проблемы. А сам — ни с места. Как приклеенный. Как тот листок с рекламой «Счастливого часа», что прилип к бортику бассейна и медленно размокал. — Э-м-м... ну, я тогда... — Гарт встал, неловко поправил рубашку. Та уже высохла после утренней беготни с листовками, но всё ещё хранила следы грязных разводов. — Спать. Точно. Я спать. С этими словами он удалился. Почти не споткнувшись о порог. И вот они остались вдвоём. Джек и Сэм. На террасе. Под серыми тучами. С остывшим чаем и недоеденным печеньем. Два человека, что предпочитали бегать взглядом по чему угодно, кроме друг друга. Хотя — два полюса, что притягивались и желали больше всего оказаться в объятиях друг друга. Притяжение было таким сильным, что, казалось, воздух между ними искрил. Но нет — это просто ветер гнал по кафелю сухие листья. Да вот только характер у обоих был не сахар. Лишний шаг сделать не могут — боятся за свои же чувства и не понимают, какие страдания причиняют второму. Сэм сидит в своём углу, сгорбившись над чашкой, и молчит. Джек сидит на своём месте, завёрнутый в плед, и крошит печенье. Два идиота. Два упрямца. Два человека, которые переспали уже дважды — и до сих пор не могут просто поговорить. Вроде и загадка решена. Вроде и всё просто. Давно остывший чай покоится в чашках на столе. Губы всё ещё помнят вкус поцелуев. Тест на совместимость вроде пройден — дважды, и оба раза на отлично. Мысли и эмоции не умещаются в слова, в речи, в мысли — и остаётся только игнорировать присутствие друг друга, чтобы лишнего не ляпнуть. Не сказать того, что может всё разрушить. Не сделать того, о чём потом пожалеешь. Но разве есть что-то более разрушительное, чем это молчание? Разве есть что-то, о чём можно пожалеть больше, чем о не сделанном шаге? Джек смотрел в свою чашку. Чай давно остыл — на поверхности плавала чаинка, одинокая и потерянная. Он подумал: вот так и они с Сэмом. Две чаинки в остывшем чае. Плавают рядом, но не соприкасаются. А могли бы. — Сэм, — подаёт голос Джек. Головы повернуть не решается. Зато чувствует, как Сэм смотрит на него. Взгляд тёплый — даже сквозь расстояние, даже сквозь все эти недосказанности. И невольно задаётся вопросом: а давно ли Сэм его разглядывает? Минуту? Час? Всю жизнь? — А что между нами? Сразу в пропасть. Без единого шанса на мягкую посадку. Идиот, который не умеет ходить кругами и поэтому просто прыгает в бездну, надеясь, что там, внизу, кто-то постелил матрас. Доиграются ведь. Рано или поздно — доиграются. И бабочек однажды заменит пустота. Джек замирает и ждёт ответа. Между ними то глобальное потепление, то заморозки. И сейчас, по ощущениям, вновь заморозки. Потому что Сэм молчит. И Джек уверен — даже не видя, даже не оборачиваясь, — что Сэм хмурит брови, заламывает пальцы и напряжённо облизывает губы. — Есть ли вообще что-то между нами? — вновь интересуется Джек. И наконец-то поворачивается. Встречает взгляд Сэма лицом к лицу. Глаза в глаза. Пропасть в пропасть. Да. Как он и ожидал. Сэм озадаченно смотрит. Хмурит брови. Перебирает складки на штанах — пальцы дёрганые, не находящие покоя. Каждый раз, когда у Сэма горит взгляд, Джек тает. А сейчас он не горит. Сейчас он — тёмный. Не холодный, нет. Скорее — растерянный. Как лес перед грозой: замер, притих, ждёт. И странное чувство — но после произнесённых вслух вопросов дышать становится легче. Все заботы и куча неразборчивых мыслей просто улетучиваются. Как птицы по осени. Собираются в стаи — и на юг. Оставляют после себя чистое небо и звенящую тишину. — Джек, я... — Сэм запинается. О, Джек знает эту интонацию. Сейчас Сэм Винчестер попытается сбежать. Запутает, завернёт, уведёт в дебри. И через пять минут Джек будет сидеть и гадать: что это вообще было? Но Джек просто улыбается и мягко качает головой, обрывая его. Потому что Джек больше никуда не убежит. Хватит. Набегался. Если они все забудут — какой смысл бегать? А если не забудут — тогда ничего страшного. Джек переживёт это. Как переживал кучу всего. Как пережил смерть, предательство, потерю. — Я понял, Сэм, — тихо отвечает Джек и отводит взгляд. Не может выдержать внимания Сэма. Потому что лицо у того грустнеет. Сэм прячет глаза, закусывает губу. Вот так просто, казалось бы. Дважды два. Но, видимо, всё так просто только для Джека. У Сэма внутри — куча нерешённых задач. А Джек далеко не математик. Он человек — ну и что, что наполовину. Разве у него не может разбиться сердце? Разве он не имеет права на боль? — Джек, ты не так понял, — и тон у Сэма такой — молящий, просящий. И Джек бы выслушал. Может быть, даже вынес бы для себя что-то. Вот только тирада может быть долгой, а понятнее не станет. Пока Сэм сам к этому не придёт — не дозреет, не решится, не разберётся в своих чувствах, — всё это будет просто словами. А Джек устал от слов. Джек встаёт. Сэм наблюдает за каждым его движением. И на секунду накатывают флешбеки. Но Джек не собирается никого выводить — ни на чистую воду, ни на нужные слова. Как сказал Кас: всё будет, но не сразу. Может, конечно, ничего и не будет. Но надежда прорастает в Джеке с каждой принесённой чашкой чая, с каждой глупой ссорой, с каждым тёплым взглядом. И он устал её толкать. Выгонять. Ругать. Ей ведь тоже обидно. Надежда — она вообще существо нежное. Если её всё время пинать, она перестанет возвращаться. А Джек не хотел, чтобы надежда ушла. — Сэм. Джек снимает плед. Смотрит в блестящие глаза Сэма — тот на грани слёз. Наверное, так и есть. Потому что у Джека свербит в носу, и он точно вот-вот разрыдается, как ребёнок, от безысходности. От того, что всё так сложно. От того, что всё могло быть так просто. От того, что он держится из последних сил, а сил уже нет. — Когда будешь готов — я буду ждать. С этими словами он накрывает плечи Сэма пледом. Джек замыкает круг. Возвращает тепло обратно. Пусть теперь Сэм греется. Целует его в лоб и на секунду прикрывает глаза. Родной запах заполняет лёгкие и Джек заставляет себя зажмуриться сильнее, чтобы не расплакаться прямо здесь. Затем быстро отстраняется — не даёт себе времени на слабину, — и, улыбнувшись, уходит. Всё будет. Но не сразу. Джек наконец сделал то, чего боялся больше всего. Не прыгнул в пропасть — шагнул. Протянул руку. И теперь ждал с открытой ладонью. С надеждой, которую больше не пинал.