Зеркальная Девочка

Говорят, что в ночь, когда родилась Рин, снег выпал даже в подземельях. Конечно, это была лишь метафора — красивая и жуткая, как всё в «Школе Истинного Зеркала». На деле же каменные стены подвала, служившего лазаретом, промёрзли так, что иней цветами распускался на стыках кладки, а дыхание трёх женщин, принимавших роды, вырывалось густыми клубами пара. Шихоро, мать Рин, умирала уже несколько часов. Ей было пятнадцать. Слишком узкие бёдра, слишком слабое сердце, слишком много холода, скопившегося в теле за годы жизни в горах Ниигата. Она была красива той особой, болезненной красотой, которую так ценили Старейшины: белые, как лунный свет, волосы разметались по грязной подстилке, а глаза — кроваво-красные, с вертикальным зрачком, наследие какого-то древнего проклятия или дара — были широко распахнуты и смотрели в потолок, где дрожала одинокая свеча. — Тужься! — рявкнула старшая повитуха, грузная женщина с лицом, изрезанным ритуальными шрамами. — Если не разродишься, Старейшина вырежет щенка из твоего брюха сам! Шихоро закричала. Не от боли — боль стала её постоянным спутником с того дня, как её, восьмилетнюю, продали в Школу собственные родители, испугавшиеся говорящих с духами дочери. Она кричала от несправедливости, от обиды, от нежелания умирать здесь, в этой яме. Её крик отразился от стен, заметался, искажённый, и затих, когда подвал наполнил новый звук — тонкий, захлёбывающийся плач младенца. — Девка, — констатировала повитуха, перерезая пуповину зазубренным ножом. — И волчья. Глаза красные, как у мамаши. Она подняла ребёнка за ногу, осматривая. Младенец был крошечным, нежно-розовым, но с удивительно густыми, почти белыми волосиками, прилипшими к влажной головке. На левом плече, там, где у нормальных детей чистая кожа, багровело родимое пятно — изломанная линия, отдалённо похожая на треснувшее зеркало. — Пометка, — выдохнула одна из помощниц, отступая. — Сама Стеклянная Госпожа её... пометила. Шихоро уже не слышала. Её дух — слабый, почти прозрачный — отделился от тела, на миг задержался у колыбели из старого деревянного корыта, куда швырнули младенца, и растаял, втянутый в холодный камень стен. В Школе никто не уходил до конца. Умершие здесь оставались навсегда, впечатанные в каждую половицу, в каждую трещину. Рин не запомнит лица матери, но на всю жизнь запомнит это чувство — взгляд, полный сожаления, который коснулся её в первый и последний раз. Её назвали Рин. Имя, которое ничего не значило, просто звук, чтобы отличать от другой собственности. Фамилий здесь не давали — кому нужна фамилия, когда у тебя нет будущего? --- Первые годы жизни Рин помнила урывками — смазанными, тусклыми, как отражения в мутной воде. Детский блок в Школе располагался в длинном бараке на восточной стороне двора, продуваемом всеми ветрами. Летом там было душно и воняло мочой, зимой — так холодно, что дети жались друг к другу, как слепые щенки, согреваясь дыханием. Её кроваткой служил деревянный поддон, застеленный соломой, которую меняли раз в месяц. Кормили баландой — жидкой серой кашей из разваренного зерна, иногда с добавлением жухлых овощей. В три года Рин уже знала, что если не съесть свою порцию быстро, её отнимут старшие. В четыре — что кричать по ночам бесполезно, никто не придёт. В пять — что улыбка, мелькнувшая на лице смотрительницы, предвещает особенно жестокое наказание, потому что добрых людей здесь нет, а улыбка — это хищный оскал. Она росла тихим ребёнком. Нелюдимым. Не потому, что не хотела общаться — другие дети сторонились её из-за странностей. Во-первых, глаза. Кроваво-красные, с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся не только от света, но и от эмоций. Даже в Школе, где у многих были физические особенности — знаки крови древних шаманов — такие глаза считались дурным предзнаменованием. Во-вторых, волосы — пепельно-белые, тонкие, как паутина, и холодные на ощупь. И, наконец, то, что Рин видела духов. В Школе все дети видели духов — это был критерий отбора. Но Рин видела их иначе. Другие замечали размытые силуэты, слышали шёпот в заброшенных углах. Рин же с самого начала жила в двух мирах одновременно. Едва научившись ходить, она тянулась ручками к умершей матери, которая приходила каждую ночь — безмолвным белым пятном стояла в углу и просто смотрела, не в силах ни прикоснуться, ни заговорить. Малышка не понимала, что это призрак, что мамы больше нет, и плакала, когда ледяное облачко таяло с рассветом. Однажды, когда Рин исполнилось шесть, она заговорила с духом, застрявшим в стене столовой. Это был старый шаман, убитый здесь много лет назад — его дух превратился в озлобленное, скрипящее нечто, нашёптывающее всем, кто проходил мимо, проклятия и непристойности. Другие дети его не замечали, только ёжились от беспричинного озноба. Рин же остановилась, склонила голову набок и спросила звонким голосом: — Почему ты всё время ругаешься? Тебе там тесно? Охранник, услышавший это, выронил плошку с едой. Старый шаман, который, как считалось, развеялся сразу после смерти, замер, глядя на девочку выпученными глазами-пятнами. А потом взвыл — тонко, пронзительно, и на глазах у всего детского барака девочка с пепельными волосами спокойно протянула руку и коснулась его. Дух дрогнул, побледнел и, как показалось всем, испугался. Отдёрнулся и втянулся обратно в стену. Рин наказали. Её высекли прутом за то, что «привлекла внимание злого духа». Но Старейшины, которым доложили о происшествии, лишь переглянулись и внесли запись в гроссбух: «Объект №23 (Рин) — повышенная чувствительность, спонтанная тактильная интеракция с астральными сущностями средней плотности. Годна для обучения». Она перестала быть просто «довеском» и стала «ученицей». Это означало больше еды, но и больше боли. Настоящее обучение началось, когда ей исполнилось семь. До этого детей дрессировали, как зверей: приучали к дисциплине, к физическим нагрузкам, к умению терпеть. Но с семи лет они становились официальными «послушниками» и получали право посещать уроки — вместе с правом быть наказанными за любую оплошность. Подъём был в четыре утра. Зимой это означало — в полной темноте, при свете чадящих факелов, выбегать во двор для ледяного обтирания снегом. Летом — просто холодной водой из колодца. Те, кто отказывался или медлил, стояли босиком на морозе до тех пор, пока наставник не разрешал уйти. Некоторые не выдерживали — заболевали воспалением лёгких и тихо угасали в лазарете. Хоронили их за оградой, в общей яме, без имён и церемоний. После обтирания следовала часовая медитация в Зале Молчания — огромном помещении с голыми стенами, где на полу лежали циновки. Дети садились в круг, закрывали глаза и должны были концентрироваться на своей внутренней энергии — фурёку. Учитель Кадзуо, сухой старик с безжизненным, как у куклы, лицом, ходил между ними и бил бамбуковой палкой по спинам тех, кто отвлекался или засыпал. Рин эта практика давалась легко — она просто уходила в свой внутренний мир, где было темно и тихо, и никого не было. Её фурёку была слабой, едва ощутимой, но Учитель Кадзуо, проходя мимо, задерживался. Что-то в её энергетическом поле настораживало его. Словно внутри хрупкой девочки с пепельными волосами таилась складка, воронка, искажение, в которое проваливался свет. — Пустая, — бросил он однажды другому наставнику. — Ни гнева, ни страха. Глубина. — Может, убить? — равнодушно спросил тот. — Пока не развилась? — Старейшина сказал — наблюдать. Такие либо дохнут сами, либо становятся сосудами. Слово «сосуд» Рин услышала и запомнила. С восьми лет к медитациям добавились общеобразовательные предметы. Учительница, нестарая ещё женщина по имени Шиори, учила детей читать, писать и считать. У неё не было мизинца на правой руке — наказание за попытку побега. Она была строгой, но никогда не била почём зря. Её уроки проходили в маленьком классе со старыми, рассохшимися партами и доской, на которой писали углём. Дети учились старательно — грамотность была одним из немногих шансов на более лёгкую работу в будущем, например, переписывать свитки или помогать на складе. Рин схватывала всё на лету: буквы складывались в слова с той же лёгкостью, с какой она складывала камешки в ручье. Она писала аккуратно, тонкими линиями, и всегда выполняла задание раньше остальных. Шиори это подмечала, но не хвалила — в Школе не хвалили, чтобы не развивать гордыню. С девяти началось серьёзное физическое воспитание. Бег по пересечённой местности — лес вокруг Школы был крутым, заваленным буреломом и скользким от вечной сырости. Боевые стойки — часами, до дрожи в мышцах. Уклоны, падения, перекаты. Им выдавали деревянные макеты ножей и заставляли отрабатывать удары на соломенных чучелах. Рин была не самой сильной и не самой быстрой. Она проигрывала в схватках мальчишкам, которые были на голову выше. Но у неё было другое — она умела терпеть. Боль больше не пугала её, она стала просто сигналом, шумом, который можно приглушить. Когда ей в первый раз вывихнули плечо во время тренировки, она не закричала — лишь сжала зубы и сама, под удивлённым взглядом наставника, вправила его обратно, припомнив уроки анатомии от Шиори. Именно тогда она начала заворачиваться в кокон холода. Не внешнего — внутреннего. Другие дети дрались, злились, плакали, смеялись украдкой. Рин всё реже улыбалась. Её лицо становилось отстранённой маской, взгляд — оценивающим и пустым одновременно. Она говорила мало, короткими, рублеными фразами. Она смотрела на боль, унижение, страх — и училась не чувствовать. Это было необходимо. Эмоции здесь были роскошью, а роскошь вела к гибели. Но по ночам, когда никто не видел, она сворачивалась калачиком под рваным одеялом и позволяла себе одну маленькую слабость — слёзы. Беззвучные, скупые. Она всё ещё была ребёнком, и ей всё ещё было страшно. Страшно умереть здесь, как умерла её мать. Страшно, что однажды Старейшины решат, что она не «сосуд», а мусор, и выбросят в яму за оградой. Страшно, что никто никогда не обнимет её, не скажет доброго слова, не посмотрит на неё без отвращения и расчёта. Однажды, когда ей было десять, в их барак принесли новую девочку. Ей было примерно столько же лет, и у неё были мягкие каштановые волосы и большие, полные надежды глаза. Её звали Нина. Она была дочерью шаманов из богатого рода, но родители разорились и, чтобы покрыть долги, отдали её в Школу — официально «на обучение и развитие способностей». Нина ещё не понимала, куда попала. Она улыбалась, пыталась подружиться, рассказывала о своём доме в Киото, о саде камней и старой няне, которая пекла рисовые лепёшки. Рин не пыталась с ней сблизиться. Она знала, что такие, как Нина, долго не живут. Но Нина сама подсела к ней однажды вечером и протянула маленький кусочек сушёной хурмы — драгоценность, которую умудрилась пронести с собой. — Ты всегда такая грустная, — сказала она, улыбаясь. — Попробуй, это вкусно. Мне няня дала с собой. Рин долго смотрела на кусочек хурмы, потом на открытое, ещё не тронутое печатью Школы лицо Нины. Что-то в груди дрогнуло и оборвалось. Она взяла угощение, но не съела, а спрятала под подушку. Запах хурмы ещё долго напоминал ей о том, чего она никогда не узнает, — о нормальном детстве. Нина продержалась два года. Её дух-хранитель, наследный элементаль воды, был запечатан в кулон, который у неё отобрали при поступлении. Её готовили стать «сосудом» для тёмной техники — вселения демона Зеркала в человеческое тело. Рин знала об этом, как знала и о том, что за ней самой наблюдают с той же целью. Но Нине повезло меньше — её тело отвергло демона во время ритуала. Девочка выжила, но рассудок её помутился. Она бродила по двору, беззвучно шевеля губами, и больше никого не узнавала. Через месяц она исчезла — официально «переведена в другой корпус». Рин знала, что это значит. В ту ночь она впервые за многие годы позволила себе разрыдаться в голос, уткнувшись лицом в солому, чтобы никто не услышал. Нина была единственной, кто подарил ей хурму и улыбку, и её не стало. После этого Рин окончательно перестала плакать. Слёзы высохли, оставив вместо себя ледяную корку. Ей было двенадцать, и она уже не была ребёнком. Она была оружием в руках безумцев, и единственный способ не стать им — вырвать себя из этих рук. Внешне она изменилась. Вытянулась, оформилась — угловатый подросток с длинными пепельными волосами и глазами, от одного взгляда которых замирали даже надзиратели. Голод и тренировки отточили её тело, сделав его гибким и выносливым. Она двигалась бесшумно, как призрак, и говорила только по делу. На уроках боя она больше не проигрывала — она нашла свой стиль, основанный на уклонении и молниеносных контратаках. Её начали бояться. Даже некоторые наставники поглядывали на неё с опаской, особенно после того, как на тренировке она сломала руку парню, который попытался её унизить перед всеми. И тогда же Старейшины заговорили о «созревании». О «продолжении рода». О «новой партии сосудов», которые нужно создать естественным путём, прежде чем вселять демонов. Рин слушала эти разговоры, сидя в углу общей залы с безучастным лицом, и внутри у неё скручивался ледяной узел. Она видела, как смотрели на неё мужчины — наставники, охранники, даже сам Старейшина во время редких обходов. Их взгляды были жирными, липкими, оценивающими. Они обсуждали её формы, её «пригодность», словно она была не человеком, а племенной кобылой. И Рин поняла: времени нет. Либо она бежит сейчас, либо через год её постигнет судьба матери, но в худшем варианте — сначала насилие, потом беременность, потом смерть, и всё это под соусом «священного долга». Она начала готовиться. Месяцами. Осторожно, чтобы никто не заметил. Она подслушивала разговоры охранников, выясняя пароли и смены караула. Она крала еду — по кусочку, по сухарю — и прятала в тайнике за отставшей доской в бараке. Она выучила наизусть расположение всех постов, всех ловушек, всех тропинок в лесу, ведущих вниз, к предгорьям. А ещё она начала присматриваться к Хранилищу — запретной комнате за покоями Старейшины, где, по слухам, хранились артефакты древних шаманов, в том числе Зеркало Истины. Она не знала точно, зачем ей туда. Чувство, то самое, что вело её к духам, тянуло в ту сторону, нашёптывая: «Там — сила. Там — свобода». Она сопротивлялась, сколько могла, но чем ближе подступал момент побега, тем яснее становилось — без оружия, без козыря ей не уйти. Догонят, вернут, и тогда уже точно выжгут глаза и сделают инкубатором. В ночь перед запланированным побегом она почти не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и перебирала в памяти план: в полночь, когда луна скроется за пиком горы, она выскользнет из барака через окно туалета, пройдёт по карнизу к чёрному ходу кухни, проберётся через вентиляцию в коридор к Хранилищу... Дальше — неизвестность. Она не знала, что за артефакты там лежат и как они отреагируют на неё. Но страх отступал перед другим чувством — холодной, слепящей решимостью. Она больше не жертва. Она — Рин, и она будет жить. В ту ночь ей приснилась мать. Впервые не в виде размытого пятна, а ясно, с лицом, полным печали и любви. Шихоро протянула руки к дочери, и в этих руках блеснуло что-то серебряное. Зеркало. Маленькое, круглое, с тёмной, ничего не отражающей поверхностью. «Возьми, — прошелестел голос, как ветер в заснеженных ветвях. — И не оборачивайся». Рин проснулась от холода — окно в бараке кто-то приоткрыл, и внутрь вползал морозный воздух. Она села на своей подстилке, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то у горла. Через несколько часов солнце сядет, и начнётся самая длинная ночь в её жизни. Она ещё не знала, что в Хранилище она найдёт не просто древний артефакт, а нечто, что навсегда изменит её судьбу. Не знала, что зеркало, которое она украдёт, не отражает лица, а пожирает души. И уж точно не знала, что имя Куро — Пожиратель Отражений — скоро будет произнесено в этом мире впервые за тысячу лет. Пока же она сидела и смотрела, как за окном, в сером предрассветном сумраке, падает снег. Медленно, беззвучно, засыпая дорогу, которой ей предстояло идти. Её дыхание вырывалось белыми облачками и таяло, как таяли надежды Нины, как растаяла душа матери. «Не оборачивайся». Она и не обернётся. Никогда. ...Когда Рин поднимется через несколько часов и пойдёт на утреннее построение, никто не заметит перемены. Только самый внимательный наблюдатель заметил бы, что красные глаза больше не боятся. Что в их бездонной глубине застыло что-то новое — стальная нить, которой суждено перерезать глотки всем, кто встанет у неё на пути. Но пока — тишина. Снег. И последние минуты её детства, истекающие, как песок в невидимых часах.