Зеркальная Девочка

План побега был прост, как лезвие ножа, и так же опасен. Рин знала: если она останется здесь хотя бы ещё на месяц, её судьба будет решена. Тринадцать лет — возраст «созревания», как выражались Старейшины. Возраст, когда девочек из «Школы Истинного Зеркала» начинали готовить к воспроизводству новых шаманов. Сначала — «осмотр», потом — «ритуал очищения», а потом дверь в личные покои главы секты, откуда выходили уже сломленными, с пустыми глазами и растущим в животе будущим «сосудом». Рин видела это с Ниной. Она не собиралась дожидаться своей очереди. План созревал неделями. Она выучила смены караула, запомнила, где скрипят половицы, а где можно пройти бесшумно. Она знала, что Хранилище Старейшины находится за главным молельным залом, в помещении, куда допускали только посвящённых. Охрана — двое у входа и, по слухам, защитный дух внутри, привязанный к порогу. Но духи не пугали Рин — они никогда не нападали на неё первыми, словно чувствовали что-то родственное. Единственное, чего она по-настоящему боялась, — это Зеркала Истины. Древнего артефакта, который, по словам наставников, не отражал лица, а показывал истинную сущность смотрящего и пожирал души тех, кто осмеливался приблизиться без должной подготовки. Старейшина называл его «Кагами» и утверждал, что в нём заточён могущественный дух, который однажды станет оружием Школы. Рин не интересовало оружие — ей нужно было что-то, что обеспечит ей безопасность после побега. Интуиция, та самая, что вела её к духам, твердила: «Забери его». В ночь побега луна висела низко над заснеженными пиками, заливая двор мертвенным серебром. Мороз щипал щёки, забирался под грубое кимоно, но Рин не чувствовала холода — адреналин грел лучше любого огня. Она выскользнула из барака через окно туалета, бесшумно спрыгнула в сугроб и прижалась к стене. Дыхание вырывалось белыми клубами, сердце колотилось где-то у горла. Часовой на углу зевнул, переступил с ноги на ногу — и отвернулся. Она скользнула мимо, как тень, как призрак, как один из тех духов, что всегда вились вокруг неё. Чёрный ход кухни был незаперт — подкупленный поварёнок, которому она однажды вправила вывихнутую руку, сдержал слово. Рин просочилась внутрь, пробежала по коридору к вентиляционной шахте, которую обнаружила ещё месяц назад, и протиснулась в узкий лаз. Здесь пахло пылью и чем-то сладковато-гнилостным, но она ползла вперёд, обдирая локти, пока не добралась до решётки, выходящей прямо в молельный зал. Зал был пуст. Огромный, тёмный, с каменным полом и алтарём в центре, где горели три масляных светильника. За алтарём — дверь в Хранилище. Рин спрыгнула на пол, бесшумно, как кошка, и замерла, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, в глубине здания, слышался приглушённый храп. Она подошла к двери Хранилища и замерла. На пороге, свернувшись клубком, лежал дух — полупрозрачная собака с горящими зелёными глазами. Дух-страж. Рин медленно выдохнула, опустилась на колени и протянула руку. Пёс поднял морду, зарычал, но она смотрела прямо в его бесплотные глаза, посылая единственную мысль: «Я не враг. Я такая же пленница, как и ты». Дух дрогнул, фыркнул — и отступил в сторону, растаяв в воздухе. Замок на двери был старым, ржавым. Пара точных ударов найденным в кузне гвоздём — и он поддался. Рин шагнула внутрь. Хранилище было маленьким, захламлённым, пропахшим ладаном и старым деревом. Свитки, амулеты, несколько зазубренных клинков, горсть монет в деревянной чаше — и, на отдельном возвышении, Серебряное Зеркало Истины. Круглое, небольшое, размером с женскую ладонь, в потемневшей бронзовой оправе. Поверхность его была тёмной и ничего не отражала — только смутное, колышущееся марево, словно в глубине стекла что-то двигалось. Рин протянула руку, коснулась оправы — и отдёрнула пальцы. Металл был ледяным, обжигающе-холодным, хотя в помещении было тепло. Она замерла, прислушиваясь к себе, к тому безошибочному чувству, что вело её сюда. Потом схватила зеркало, спрятала за пазуху и повернулась к выходу. И замерла. В дверях стоял Старейшина. — Я знал, что ты придёшь, — произнёс он спокойно, почти ласково. — Твоя мать была такой же. Глупая, гордая, думала, что сможет сбежать. Закончила так же, как закончишь ты. Рин отступила на шаг, лихорадочно соображая. Бежать некуда — позади глухая стена. Драться? Против взрослого, опытного шамана, чей дух-хранитель стоял за его спиной — уродливая, перекошенная фигура с длинными руками-лезвиями? — Ты станешь сосудом, — продолжил Старейшина, делая шаг вперёд. — Родишь сильное потомство, а потом твоё тело примет демона Зеркала. Ты должна быть благодарна. Это великая честь. — Мне не нужна такая честь, — тихо ответила Рин. Старейшина усмехнулся — и в тот же миг рванулся к ней, схватив за волосы. Рин вскрикнула, попыталась вырваться, но его пальцы держали мёртвой хваткой. — Глупая девчонка, — прошептал он. — Ты думала, что сможешь украсть у нас Кагами? Оно принадлежит Школе. Как и ты. Как и твоя мать. Он потащил её наружу, в молельный зал, где уже собирались другие — разбуженные шумом наставники, охранники, несколько старших учеников. Они смотрели на Рин с жадным, нездоровым интересом. Кто-то засмеялся. — Поймали беглянку? — Выпороть бы её... — Нет, Старейшина сказал — теперь она наша. Делить будем. Рин швырнули на пол. Кто-то наступил ей на спину, прижимая к холодному камню. Она не кричала — только сжимала зубы, чувствуя, как из глаз текут непрошеные слёзы. Не от боли — от ярости и отчаяния. Она почти смогла. Почти. Старейшина наклонился, схватил её за подбородок, заставляя поднять голову. Его лицо было совсем близко — морщинистое, с жёлтыми прокуренными зубами и холодными глазами. — За воровство артефакта полагается ослепление, — произнёс он. — Но сначала мы используем тебя по назначению. Держите её. Чьи-то руки вцепились в плечи, прижимая к полу. Кимоно затрещало, когда его рванули, разрывая ткань. Рин дёрнулась, забилась, но их было слишком много. Она чувствовала их запах — кислый, животный. Она видела их лица — искажённые похотью, лишённые всего человеческого. Они больше не были людьми. Они были зверями. И тогда она закричала. Не от страха — от бессильной ненависти, от желания, чтобы всё это закончилось. Зеркало, висевшее у неё на шее на крепкой нити, дрогнуло. --- Трещина пробежала по тёмной поверхности — тонкая, серебряная, ослепительная. Потом ещё одна. И ещё. А потом мир взорвался осколками. Из разбитого зеркала хлынула тьма — густая, маслянистая, живая. Она растекалась по полу, по стенам, заполняя молельный зал, и в этой тьме двигалось нечто. Огромное, бесформенное, состоящее из множества зеркальных граней, которые вращались, сталкивались, крошились и складывались заново. В каждой грани мелькали отражения — искажённые, кричащие, молящие о пощаде. Куро. Он не издал ни звука. Только поднялся из осколков, как чёрное пламя, и обрушился на ближайшего из наставников. Тот закричал — коротко, захлёбывающеся — и его крик оборвался, когда зеркальная грань вошла ему в грудь и вышла из спины, разбрызгивая кровь по каменному полу. Началась резня. Куро не знал пощады. Он резал, рвал, кромсал — и каждое его движение было точным, выверенным, как у хирурга или мясника. Зеркальные грани вспыхивали в свете опрокинутых светильников, отражая кровь, которая лилась рекой. Охранник, пытавшийся бежать, был пронзён насквозь — Куро вошёл в него сзади, разрывая внутренности, и вышел спереди, оставляя зияющую дыру. Другой, выхвативший амулет, был поднят в воздух и разорван на части. Старейшина, попытавшийся призвать своего духа-хранителя, не успел — зеркальный осколок вонзился ему в горло, и он рухнул на колени, булькая кровью, глядя на Рин с выражением бесконечного, непонимающего ужаса. Она лежала в луже крови. Кимоно было разорвано, волосы слиплись от чужой крови, руки дрожали. Вокруг неё кричали, умирали, разрывались на части — а она не могла отвести взгляд. Куро убивал всех. Она увидела, как он добрался до детей. Младшие ученики, которые не успели убежать, жались в углу, плакали, звали матерей. Куро не колебался ни секунды. Зеркальные грани обрушились на них — и крики смолкли один за другим. Рин закрыла глаза. Когда она открыла их снова, всё было кончено. Молельный зал превратился в скотобойню. Тела лежали вповалку, в неестественных позах, с открытыми глазами и застывшими на лицах гримасами ужаса. Кровь пропитала всё — камень, дерево, ткань. Даже снег за распахнутой дверью стал красным, пропитавшись тем, что вытекло наружу. Куро стоял посреди этого кошмара — молчаливый, неподвижный. Зеркальные грани на его теле медленно вращались, отражая бойню, которую он учинил. В одной из граней Рин увидела собственное лицо — белое, залитое кровью, с расширенными от ужаса глазами. А потом Куро дёрнулся, сжался, сворачиваясь в тугой узел, — и втянулся обратно в осколки зеркала, лежавшие у ног Рин. Осколки дрогнули, поползли друг к другу, как живые, и сложились в целое зеркало, снова тёмное и ничего не отражающее. Только теперь его оправа слабо пульсировала красноватым светом, а на шее Рин, там, где оно висело, остался холодный след. Тишина. Рин сидела в луже крови, поджав колени к груди, и плакала. Беззвучно, как плакала в детстве, уткнувшись в солому. Слёзы текли по щекам, смывая чужую кровь, оставляя светлые дорожки. Она не знала, сколько времени прошло. Минута? Час? Вечность? Ей было плохо. Тошнило. Хотелось закричать, но горло сжимал спазм. Она никогда не видела смерть так близко — она сама никогда никого не убивала, только тренировалась на соломенных чучелах. А теперь вокруг неё лежали десятки мёртвых тел, и она была причиной их смерти. Она, и тот, кто сидел теперь в зеркале на её шее. Куро. Демон зеркал. Существо, о котором Старейшина говорил с благоговением и страхом. Оно убило всех. Включая детей. Включая тех, кто не сделал ей ничего плохого. Но оно же спасло её. Рин заставила себя подняться. Ноги дрожали, руки тряслись, но она знала — нельзя оставаться здесь. Кто-то мог уцелеть. Кто-то мог прийти на шум. Она должна уйти, пока у неё есть шанс. Она стянула разорванное, пропитанное кровью кимоно и, стараясь не смотреть на мёртвых, обыскала помещение. Нашла одежду — тёплое ватное кимоно с капюшоном, штаны, сапоги. Всё было великовато, но выбирать не приходилось. Переоделась, затянув пояс потуже, набросила капюшон, пряча окровавленные волосы. Зеркало на груди холодило кожу. Потом она обокрала секту. Хладнокровно, методично, как учили. Забрала всё ценное: деньги из казны Старейшины — увесистый мешочек монет и несколько смятых купюр. Свитки с техниками шаманизма, которые могли пригодиться позже. Еду — сушёную рыбу, рисовые лепёшки, вяленое мясо, сколько смогла унести. Запасную одежду. Оружие — деревянный тренировочный меч, настоящего всё равно не было. И карту — истрёпанную, пожелтевшую, но с чёткими линиями дорог, ведущих от гор Ниигата к равнинам. И, наконец, с трудом приоткрыв массивную створку, она увидела оружейный склад — небольшую комнату, заполненную стойками с копьями, стеллажами с ножами и коробками с метательными звёздами. Она выбрала прочный охотничий нож — такой, каким свежевали добычу, — и небольшую металлическую коробочку, полную сюрикенов. Всё это она спрятала в складках одежды, ощущая, как металл холодит кожу. Она шагнула за порог — и остановилась. За оградой, у входа в детский барак, лежало маленькое тело. Ребёнок, который пытался бежать, но не успел. Наверное, кто-то из младших. Рин смотрела на него долго, очень долго, и что-то в груди оборвалось и умерло. «Ты хотела жить, — прошептал внутренний голос. — Они или ты». Она отвернулась и пошла. Лес встретил её тишиной. Снег падал густо, засыпая следы, скрывая дорогу. В рюкзаке за плечами лежала карта, в руке был зажат деревянный меч, на шее висело зеркало, в котором дремал демон. Рин шла сквозь сугробы, проваливаясь по колено, цепляясь за ветки, но не останавливаясь. Было холодно. Очень холодно. Но холод внутри неё был сильнее. Она не оглянулась. Ни разу. Куро молчал, но она знала — он здесь. Чужой, страшный, могущественный дух, который убил ради неё. Он не желал ей смерти — это она поняла сразу, как только заглянула в его зеркальные грани. Но кто он? Почему он с ней? И что он попросит взамен? Ответов не было. Была только заснеженная тропа, ведущая в сторону Токио, и хрупкая девочка с пепельными волосами, шагающая по ней навстречу неизвестности. Девочка, которая ещё утром была обычным ребёнком со способностью видеть духов, а к ночи стала хозяйкой демона, пережившей резню. Ей было страшно. Ей было плохо. Но она шла вперёд, потому что другого пути не было. На карте Токио был отмечен кружком. Далеко, очень далеко. Но Рин знала — она дойдёт. Потому что теперь у неё есть то, чего не было раньше. Шанс.