Между этажами

      Лифт ещё не успел закрыться до конца, когда я снова раздражённо нажала кнопку вызова — резко, почти по-детски, будто виноват в моём состоянии именно этот несчастный механизм. Створки послушно разъехались обратно, а я только устало прикрыла глаза, ощущая, как напряжение медленно растекается по всему телу. Экран телефона в моей ладони всё ещё светился его именем.

Чагатай.

— Ну где же ты? — шепнула я едва слышно, больше себе самой, чувствуя, как внутри неприятно сжимается что-то тёплое и тревожное одновременно. — Когда ты мне так нужен…       Но длинные гудки продолжали тянуться один за другим — ровные, до невозможности пустые. Я медленно выдохнула, опуская голову. После красной дорожки ноги страшно гудели от усталости. Босоножки на высоком каблуке будто стали тяжелее в несколько раз, а роскошь Канн, вспышки камер, улыбки фотографам и бесконечные голоса вокруг внезапно потеряли весь свой блеск. Ещё пару часов назад белое платье с открытой спиной казалось мне идеальным — лёгким, почти воздушным. Теперь же тонкая ткань неприятно холодила кожу, собранные в легкую косу волосы тянули затылок, а каждая невидимка в прическе ощущалась кожей головы, словно напоминая, сколько часов подряд мне пришлось держать идеальную улыбку. Прислонившись к зеркальной стенке лифта, на секунду позволяя себе расслабиться, я задумалась — скорее всего, он все еще на съёмках, пропадает под ярким светом софитов, среди суеты площадки, где у него даже нет возможности просто посмотреть в телефон. Эта мысль должна была успокаивать, но почему-то только усиливала тоску. Сегодня, сейчас, особенно сильно хотелось услышать его бархатный, успокаивающий голос. Без камер, без журналистов, без необходимости делать вид, что между нами ничего нет. Просто его тихое «Дем, ты как?»       В прошлый раз всё ощущалось иначе, как-то проще — рядом был Чагатай. Всего в нескольких шагах, среди той же сотни вспышек камер и чужих голосов, но мне хватало одного его взгляда, чтобы снова чувствовать себя спокойно. Мы держали дистанцию, отрепетировано осторожно смотрели мимо друг друга, изображая лишь коллег, но тогда это не тревожило так сильно. Я всё равно знала, что в конце вечера он незаметно коснётся моей ладони, тихо усмехнётся мне на ухо, украдкой шепнув, что соскучился и вся эта игра для публики перестанет иметь значение.       Пальцы снова нажали кнопку вызова, уже машинально, пока в груди медленно нарастало раздражение вперемешку с усталостью. Чуть приподнимая подол длинного платья кончиками пальцев, я протянула левую ногу вперед, мягко вращая ступней в воздухе, ощущая, как же сильно болят ноги. И именно в этот момент двери лифта бесшумно раскрылись на одном из этажей, но никто не зашел. Я не сразу подняла взгляд — всё ещё злилась на телефон, на бесконечные пропущенные гудки, на плохую связь, на него… наверное, на весь этот вечер сразу. А потом воздух рядом внезапно изменился — просто в одно мгновение пространство стало другим — плотнее, теплее, наполненным чем-то до боли знакомым.       Я медленно подняла глаза — Чагатай вошёл внутрь так спокойно, будто его появление здесь — было самым естественным событием этого вечера. Словно, он не должен был находиться сейчас в Стамбуле, на съёмочной площадке за тысячи километров отсюда. Будто не заставил меня последние полчаса сходить с ума от тишины в телефоне. И самое ужасное — стоило мне увидеть его, как вся злость мгновенно рассыпалась. Осталась только слишком сильная, почти болезненная волна облегчения, от которой предательски сбилось дыхание.       Идеально сидящая чёрная рубашка, верхние пуговицы которой, были расстёгнуты, как будто он снял с себя весь день. Тонкая золотая цепочка едва заметно сверкнула у основания шеи, когда он шагнул в лифт. От него тянуло знакомым теплом — терпким парфюмом, лёгким запахом виски и табака, чем-то глубоким, вечерним, но исключительно его. Он выглядел уставшим и не скрывал этого, но вместе с ним в тесное пространство лифта всё равно вошло то странное спокойствие, которое всегда появлялось рядом с ним — будто мир вокруг наконец переставал давить. И я замерла, а телефон в моей руке всё ещё продолжал набирать его номер. — Что, не отвечает? — с теплой усмешкой спросил он, скользнув по экрану коротким взглядом, а затем посмотрел прямо на меня.       В его глазах мелькнуло что-то тёплое, уголки губ тронула лёгкая полуулыбка — слишком знакомая, слишком опасная для моего самообладания. Я медленно подняла на него взгляд, удивленно вскинув брови, не находя что сказать и всё ещё не до конца веря, что он действительно стоит сейчас передо мной. — …Ты… откуда здесь?.. — выдохнула я растерянно, только сейчас сбрасывая вызов и выпрямляясь, оттолкнувшись плечом от стены. Он тихо усмехнулся, делая ещё один шаг ближе. — А ты ждала кого-то другого? — спросил он негромко, с той теплой мягкостью в голосе, от которой у меня внутри всегда всё предательски сжималось.       Двери лифта медленно закрылись, отрезая нас от шума отеля, чужих голосов и всего остального мира. Чагатай, едва взглянув на панель, безошибочно нажал кнопку моего этажа — так уверенно, будто бывал там уже сотни раз. И в тот момент пространство вокруг действительно сузилось до этих нескольких метров, наполненных его запахом, тихим гулом лифта и слишком громким стуком моего сердца. Я даже не успела ничего сказать, когда он ловко забрал телефон из моей ладони и убрал к себе в карман — так естественно, словно эта вещь сейчас была абсолютно лишней между нами. И она, действительно, в этот момент стала совершенно лишней. — Ты звонила мне. — произнёс он тихо, не сводя с меня завороженного взгляда, заправляя выбившуюся прядку волос за мое ухо, нарочно медленно проводя кончиками пальцев по шее.       Я только фыркнула в ответ, стараясь сохранить хоть остатки недовольства, но внутри уже медленно растекалось то самое облегчение, в котором я ни за что не призналась бы вслух. — Ты был недоступен. — демонстративно недовольно произнесла я, чуть прищурив глаза и подозрительно смотря на него. — Я был в самолёте. — ответил он, и на его губах появилась едва заметная усмешка. — Только что? — почти с претензией ответила я.       На секунду повисла тишина. И именно она вдруг стала опасной. Потому что уже в следующее мгновение Чагатай оказался сильно ближе, чем это позволяли любые разумные границы. Настолько близко, что я почувствовала исходящее от него тепло ещё до того, как его ладонь легла мне на спину — прямо на открытую кожу. Тёплая. Уверенная. Будто весь этот длинный день он бессознательно искал именно это прикосновение и только сейчас наконец позволил себе его получить. — Я думал о тебе весь день. — произнёс он совсем низко, почти мне в губы, ещё теснее притягивая меня к себе. И в его голосе не было ни привычной актёрской игры, ни лёгкости, с которой мы обычно скрывали слишком многое на людях. Только чистая, не спрятанная правда, от которой внутри всё болезненно сжималось, заставляя мурашки бегать под кожей. — Я очень по тебе соскучилась… — призналась я едва слышно, смотря из-под ресниц, почти обиженно нахмурив брови и тут же обвивая руками его шею, с таким облегчением, как будто весь этот вечер я держалась на одной мысли о том, что он где-то есть.       Пальцы скользнули вниз, по тёплой коже у воротника рубашки, задевая тонкую цепочку, а в лёгкие снова ворвался его запах — парфюм, смешанный с остатками виски, табаком, и чем-то исключительно его собственным. От этого знакомого аромата голова закружилась почти мгновенно, будто тело раньше разума поняло, насколько сильно мне не хватало его рядом. Я тихо выдохнула ему в шею, и этот звук прозвучал как безоговорочная капитуляция. — И я по тебе. — ответил он мягче, плавно поглаживая ладонями по открытой коже теплыми ладонями.— Именно поэтому я здесь. Сильно устала? — Очень… — прошептала я, кивая в подтверждение своих слов, устало прикрывая глаза, держась уже совсем не так уверенно, как пыталась ещё минуту назад. — Эти каблуки… журналисты… постоянные взгляды…       Чагатай медленно наклонился ближе. Сначала я почувствовала только его дыхание на своей коже — тёплое, медленное, заставляющее по спине рассыпаться мурашками. А затем его губы едва коснулись моей шеи в коротком, почти болезненно нежном поцелуе. Так, словно всё это время он действительно пытался вернуть меня себе после слишком долгого расстояния. — А я не смотрел ни на кого. — произнёс он тихо возле моей кожи, снова касаясь губами. — Просто хотел побыстрее добраться до тебя.       И в эту секунду всё напряжение, которое я упрямо держала в себе весь вечер, наконец начало растворяться — медленно, болезненно сладко, прямо под его сильными руками. Я прикрыла глаза всего на секунду. Слишком много эмоций. Слишком долгий день. Слишком долго мне приходилось быть сильной, собранной, идеальной для чужих камер и взглядов. Рядом с ним это вдруг перестало иметь хоть малейшее значение. Отпуская талию одной рукой, он провел ладонью по телу вверх, располагаясь теплом на шее, мягко поглаживая большим пальцем по скуле, заставляя открыть глаза и посмотреть на него. В его взгляде — только тихая нежность, от которой внутри всё дрогнуло ещё сильнее. Бегая карими глазами по моему лицу, его взгляд остановился на губах. Не давая мне даже опомниться, он прильнул, наконец целуя. Неторопливо, глубоко, так, будто за пределами этого лифта больше ничего и не существовало. Будто весь шум Канн, вспышки фотокамер, отель, люди — всё наконец выключилось, оставив только нас двоих в этой тёплой полутемноте. И у меня действительно подкосились ноги. Не от слабости, а от этого почти пугающего чувства спокойствия, которое всегда накрывало меня рядом с ним. Словно после бесконечного внутреннего шума кто-то наконец нажал кнопку тишины. Отвечая на поцелуй, я провела ладонью по его шее, другой спускаясь на грудь, ощущая под пальцами тепло его тела даже сквозь рубашку.       Лифт продолжал движение, где-то останавливался, коротко раскрывая створки на чужих этажах, впуская лишь полосы света и далёкие голоса, но ни он, ни я уже не обращали на это никакого внимания. Даже если кто-то увидит — плевать. Время словно остановилось, будто специально давая нам еще несколько секунд между этажами, там, где весь мир за пределами этих нескольких метров перестал существовать в ту же секунду, когда его губы коснулись моих. — Ты даже не представляешь, как я ненавидела тебя все эти полчаса за это твоё «недоступен»… — разрывая поцелуй, выдохнула я прямо в его губы, всё ещё оставаясь слишком близко, чтобы говорить нормально.       Чагатай тихо усмехнулся. В его взгляде мелькнуло откровенное довольство собой, будто моя реакция только убедила его, что этот сюрприз действительно стоил всего этого ожидания. — Я не мог позволить себе испортить эффект неожиданности. — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Как ты это провернул? — сверля нежным взглядом его глаза, спросила я, всё ещё тяжело дыша. — Обеспечил алиби — я, между прочим, всё ещё на Дне Рождении друга. — довольно ответил Чагатай, подняв брови. — Свечки на торте задуваешь, значит. Желание загадать не забудь. — усмехнулась я, качая головой. — Оно уже сбылось. — скользнув ладонью вверх по оголенной спине, ответил он, мягко касаясь губами в районе скулы несколько раз.       Я хитро прищурилась, словно собиралась продолжить возмущаться, но вместо этого снова потянулась к нему сама, накрывая его губы новым поцелуем. И в этом поцелуе уже не осталось ни толики раздражения от усталости, ни попыток держать дистанцию. Только накопившаяся за последние дни тоска, усталость после бесконечных перелётов и съёмок… и это почти болезненное чувство «наконец-то он рядом». Чагатай ответил сразу. Глубоко, уверенно, без малейших сомнений, словно всё это время ждал того же самого — только молча, привычно пряча свои чувства чуть лучше, чем я. Его ладонь медленно скользнула по моей открытой спине вниз, неторопливо, почти изучающе. Кончиками пальцев ведя вдоль позвоночника, вызывая новую волну мурашек, от которой я едва заметно вздрогнула. Но не отстранилась. Наоборот — ещё ближе прижалась к нему, будто мне всё ещё было недостаточно его тепла после этой, кажущейся слишком долгой, разлуки. — Дем…? Ты дрожишь. — тихо произнёс Чагатай, почти не отрываясь от моих губ. — Я просто… устала. — шепнула я, касаясь его носа своим, но собственный голос прозвучал совсем не про усталость. Скорее про то состояние, когда держаться уже нет смысла, потому что рядом он. Мои руки снова легли ему на плечи сами собой, будто тело знало его лучше, чем разум. Одна ладонь скользнула выше — к шее, пальцы зарылись в волосы у затылка, я слегка потянула его к себе, будто проверяя — он правда здесь? Не очередной ли кадр из моего воображения после длинного дня? — И ты пахнешь самолётом и работой… — добавила я с лёгкой усмешкой, в которой больше было жалобы, чем упрёка. — А еще мной. — А ты — зависимостью, от которой даже не хочется лечиться, и всем этим вечером, который я хотел забрать у тебя. — не отводя от меня взгляда, произнёс он тихо и снова накрыл губы. На этот раз всё было медленнее. Так, что внутри будто действительно что-то останавливалось — шум, усталость, остатки напряжения после красной дорожки, всё, что ещё держало меня в этом дне. Его ладонь легла мне на лопатку, большой палец медленно очертил линию плеча, и я почти зажмурилась, выдыхая ему прямо в губы, словно теряя опору не снаружи, а внутри. — Чагатай… — его имя в моем исполнении дрогнуло и сломалось на полуслове, не от слабости, а от того, насколько сильно же я по нему соскучилась. Всего за один-то день…       Он отстранился всего на сантиметр — ровно настолько, чтобы посмотреть на меня так, будто хотел запомнить каждую реакцию. — Скажи ещё раз. — Что? — выдохнула я, невинно хлопая глазами. Я чуть улыбнулась, с тем самым взглядом, который обычно означал, что я вот-вот скажу что-то дерзкое. — Моё имя. — произнёс он почти требовательно, но с той мягкостью в голосе, от которой спорить было бессмысленно.       Я закусила губу, и вместо ответа снова потянулась к нему — уже без колебаний, с той лёгкой, почти невесомой улыбкой, которая чувствовалась даже в поцелуе. И в этом движении стало слишком много «не отпускай» и слишком мало разумных решений. Лифт едва заметно дёрнулся и начал замедляться. — Наш этаж. — произнёс он тихо, но ладонь со спины не убрал. — Подожди… — выдохнула я, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие собранности. Но получилось откровенно плохо — дыхание всё ещё было сбитым, волосы слегка растрёпаны от его пальцев, а взгляд — предательски задержан на нём, будто не хотел отпускать ни на секунду. Я перевела дыхание, будто только сейчас вспоминая, что за пределами его рук вообще существует какой-то там мир… Внутри всё ещё звучало то самое ощущение «слишком мало», хотя лифт уже почти остановился.       Коридор отеля встретил мягким светом и приглушённой тишиной — ровная ковровая дорожка, закрытые двери номеров, ощущение позднего вечера, когда весь мир будто специально говорит тише. На секунду я почти вернулась в реальность… но Чагатай не дал мне в ней задержаться. Он вышел первым, а в следующее мгновение — легко, уверенно подхватил меня так, что я оказалась практически у него на плече. Он удерживал меня одной рукой под бёдрами, второй — фиксируя ближе к себе, чтобы я точно не пыталась сбежать обратно в свой слишком серьёзный вечер. Я не повисла беспомощно — скорее устроилась в этом положении, держась за его плечо, всё ещё слишком живая и упрямая, чтобы повиснуть тряпочкой. — Чагатай! — я рассмеялась, удивлённо и возмущённо одновременно, хотя протеста в этом не было ни капли. — Ты серьёзно?! — Абсолютно. — спокойно ответил он, даже не замедляя шага, и чуть поправил меня в руках, действительно заботясь о моём комфорте.       Мир вдруг оказался слегка перевёрнутым: коридор — гд-ето сбоку, свет — чуть выше, а его лицо — слишком близко. И почему-то именно в этом положении весь блеск и идеальная собранность внезапно стали чем-то совсем уже неважным. Я легко, почти игриво постучала ладонью по его спине. И в ту же секунду он, не останавливаясь, шлёпнул по попе — быстро, несильно, но достаточно, чтобы я тут же возмущённо пискнула. — Ай! Еще и дерётся! — Ну-ка тихо! — довольно произнёс он, таким голосом, в котором явно читалась улыбка. — Я вообще-то сама могла дойти! — произнесла я, но голос снова предательски срывался в смех, заставляя зажмурить глаза и принять положение. — Я знаю. — ответил он совершенно невозмутимо. — Но я не хотел ждать ещё две минуты.       Чагатай даже не стал спорить. Только чуть наклонил голову в мою сторону, удерживая меня так же уверенно, будто это было самым естественным положением вещей. Он наконец посмотрел на меня с этой невозможной, довольной улыбкой, от которой у меня каждый раз всё внутри предательски теплело. — Ты правда так скучал? — спросила я, будто всё ещё не веря, что такое возможно. Он действительно прилетел, сорвавшись со съемок, и это воспринималось как что-то невероятное и почти невозможное… — Я весь день думал о том, как ты откроешь эту дверь. — произнёс он ровно, глядя на меня снизу вверх. — И что я скажу тебе первым. — И что же ты скажешь? — шепнула я, чуть поворачивая голову к нему.       Чагатай на секунду задержал взгляд на двери номера, а его руки задержались на моих бедрах чуть дольше, чем это было «просто нужно», скользя вверх. — Что ты больше не поедешь никуда одна после таких вечеров. — произнес он, едва слышно, почти себе под нос.       Я замерла, тихонько засмеявшись. Щечки приятно жгло от улыбки и чересчур довольного состояния. Он открыл дверь номера, не выпуская меня из рук и шагнул внутрь, всё ещё удерживая меня на плече так уверенно, будто отпускать обратно в шумный, яркий, чужой мир не входило в его планы ещё очень долго. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком. И вместе с этим звуком будто оборвался весь шум — вспышки фотокамер, голоса журналистов, чужие взгляды, бесконечная необходимость держать идеальную осанку. Всё, что ещё несколько минут назад составляло мою реальность, осталось по ту сторону двери. Здесь теперь было иначе — только мы вдвоем.       Чагатай наконец аккуратно поставил меня на ноги, но руки не убрал сразу — ладони ещё секунду задержались на моей талии, словно ему действительно было сложно разорвать это касание, потому что стандартное, слишком долгое «нельзя», сменилось на «наконец-то можно». Я подняла на него взгляд, мягко улыбаясь — чуть устало, чуть пьяно не столько от шампанского, сколько от него самого, от всего этого дня, который слишком резко перестал быть чужим с его внезапным появлением. — Ты ненормальный, ты знаешь? — тихо рассмеялась я, проводя ладонью по его щеке. Чагатай даже не попытался спорить. Только посмотрел на меня, так, будто в этом всём не было ни проблемы, ни сомнения. — Зато твой. — ответил он ровно, довольно играя бровями. — М-м… вот это уже звучит как признание. — протянула я с лукавой улыбкой, касаясь пальцами его подбородка. — Осторожнее, я ведь могу привыкнуть, что такой серьёзный мужчина смотрит только на меня. — Поздно, güzelim. Я уже. — с улыбкой ответил Чагатай и поймал мою ладонь, касаясь губами запястья.       Каждый раз, когда он называл меня так — «моя красавица» — внутри что-то сладко таяло. Не из-за самих слов. А из-за того, как именно Чагатай их произносил — низко, мягко, с этой своей особенной интонацией, будто говорил не комплимент, а что-то гораздо более личное. Его ладонь медленно поднялась к моему лицу, большой палец едва заметно погладил щёку, и я поймала себя на том, что снова смотрю на него слишком долго. Просто потому что соскучилась даже по этому. По его голосу, по рукам, по взгляду, от которого у меня до сих пор сбивалось дыхание. Я тихо усмехнулась мыслям, качнув головой.       Сделав буквально два шага по номеру, я тут же едва заметно поморщилась, вслух зашипев от страшной, почти пронизывающей боли в ногах, будто только сейчас тело напомнило обо всей сегодняшней усталости сразу. — О господи… мои ноги… — взмолилась я, останавливаясь, оперевшись на крепкую мужскую руку. Чагатай сразу заметил это изменение в лице. — Садись. — он кивнул в сторону кресла, придерживая меня за талию. — Я справлюсь… — по привычке отозвалась я, уже тянувшись к застёжке туфель, словно упрямство могло победить усталость. — Демет.       И этого было достаточно. Не громче, не жёстче, но точно. Он посмотрел на меня пару секунд, медленно приподнимая брови, говоря взглядом всё, что не озвучил словами. Я закатила глаза с театральным страданием, но всё-таки опустилась в кресло, вытягивая ноги вперёд и наконец позволяя себе перестать держаться. — Ты не представляешь, что такое — провести шесть часов на этих каблуках и при этом делать вид, что тебе прекрасно. — устало выдохнула я, откидываясь назад, касаясь затылком спинки кресла.       Он опустился передо мной на корточки — естественно, будто это было самым логичным местом, где он мог оказаться в этот момент. И я на секунду забыла, как вообще дышать ровно. Потому что в этом жесте было что-то слишком личное, слишком тихое для всего того образа, который он носил на публике. Мужчина, которого знала вся страна, сейчас сидел у моих ног и смотрел на меня так внимательно, будто за пределами этого номера больше ничего не существовало, и, осторожно взяв щиколотку в ладонь, аккуратно, уверенно, будто это самое привычное и естественное движение в мире, принялся расстегивать обувь. — М-м… — тихо протянул он, рассматривая высоту каблуков. — Это вообще обувь или оружие? — с легкой усмешкой в голосе добавляя. — Не смейся. Я сегодня чуть не убила одного фотографа этим каблуком. — Жаль, что не показала мне. — усмехнулся он, уже расстёгивая ремешок. — Бо-о-оже… — выдохнула с таким облегчением, словно сбросила невероятный груз. — Так плохо? — Чагатай поднял на меня взгляд внимательный взгляд, отставляя одну туфельку в сторону. — Я буквально не чувствую ступней. — честно призналась я, шумно вздыхая, ощущая, как боль постепенно отпускает на босой ноге. — И ты всё это время улыбалась людям? — Я актриса, любимый. Это моя суперсила.       Он только покачал головой с тихой, понимающей улыбкой и снова взял мою стопу в ладони. Я невольно замерла — его пальцы мягко, уверенно разминали уставшие мышцы, будто он действительно давно выучил моё тело лучше меня самой. И в этой простой заботе вдруг оказалось что-то настолько тёплое и интимное, что внутри сразу защемило. Я тут же закрыла глаза и едва слышно простонала от облегчения. Напряжение, которое весь день держало тело в тонусе, медленно отпускало под его руками. — Чагатай… — М? — откликнулся он, не прерывая движения. — Я сейчас либо расплачусь, либо выйду за тебя. — Отлично. Значит, массаж работает. — Чагатай довольно усмехнулся, не поднимая на меня взгляда.        Его пальцы продолжали медленно и уверенно разминать мои ступни, и с каждым движением тело понемногу отпускало накопившееся напряжение. Будто усталость, которую я весь день упрямо игнорировала, наконец начала исчезать под его руками. Я смотрела на него сверху вниз и ловила себя на странном ощущении — будто влюбляюсь в него заново, прямо сейчас, здесь, в этом тихом номере, где больше не существовало ни камер, ни образов. Не в мужчину с экранов, не в звезду, которую обсуждает вся страна. А в то, как он замечает мою усталость раньше, чем я успеваю её признать, в то, как касается бережно, без спешки — давая понять, что я действительно что-то важное, хрупкое и бесконечно ценное, к чему нельзя относиться иначе.       Он снял вторую туфельку так же аккуратно, не торопясь, словно для него нет ничего важнее в этот момент, чем моя усталость. Повторил те же движения — мягко, внимательно, возвращая ступню на пол, словно заново возвращая меня в реальность, где уже можно не терпеть. Его ладонь скользнула выше по голени — медленно, тепло, с тем спокойствием, которое у него всегда появлялось рядом со мной. Пальцы задержались у колена чуть дольше, чем это можно было бы назвать случайностью, а я замерла. Короткое, почти невесомое касание губ поверх ткани платья, прямо у колена. Ничего демонстративного — просто жест, в котором было слишком много заботы. И у меня внутри что-то сжалось сильнее, чем от всех поцелуев в лифте. Я тут же потянулассь к нему рукой, пальцы сами нашли его предплечье, цепляясь уставшими пальцами так, будто мне нужно удержать его ближе и не дать расстоянию снова появиться хотя бы на миллиметр. — Иди ко мне… — шепнул он совсем тихо.       В его голосе было столько сдержанной нежности и глубокой, почти болезненной тоски, будто разлука между нами измерялась не днями, а чем-то гораздо более длинным — временем, в котором он всё это время просто шёл к этому моменту, не позволяя себе свернуть. Он не поднялся сразу. Будто намеренно растягивал эту паузу, позволяя себе ещё секунду побыть там, где я смотрела на него сверху вниз — уже без всей этой публично мишуры. Только как женщина, которая наконец оказалась рядом с тем, кому не нужно ничего доказывать.       Становясь вплотную так близко, что расстояние между нами перестало существовать, я тут же потянула его к себе, сама поднимаясь на носочки, чтобы дотянуться. Не резко, но с той честной потребностью, которую уже невозможно было скрывать за улыбками и ролями. Как будто весь этот день я просто дожидалась одного этого ощущения: его тепла рядом, тяжести его присутствия, запаха кожи и любимого спокойствия, которое он приносил с собой, не спрашивая разрешения. Он наклонился ближе, я обвила его руками, прижимаясь щекой к его плечу. Просто вдохнула его, наслаждаясь ароматом любимого мужчины. — Ты не представляешь, как я устала делать вид, что мне весело, когда тебя нет рядом… — тихо призналась я, почти пряча голос в его рубашке.       Он ничего не ответил сразу. Только мягко провёл ладонью по моей спине — медленно, бережно, как будто выравнивал внутри меня всё, что растрепал этот день. И скользнув носом по щеке поцеловал в висок, вызывая нежную улыбку на губах. — Я смотрел трансляцию в машине по дороге из аэропорта. — произнёс он так, будто это было чем-то совершенно обычным и ожидаемым. — Чего? — Я подняла голову, всматриваясь в его лицо, пытаясь понять, не шутит ли он. — Угу. — Чагатай… — выдохнула я, отчего-то сильно смущаясь, уже заранее понимая, что он не соврал.       Он лишь улыбнулся уголком губ и медленно провёл ладонью по моей открытой спине, снизу вверх, от поясницы к лопаткам. Его пальцы задержались на линии позвоночника, и по коже тут же пробежала волна мурашек — тело отзывалось на его прикосновение раньше, чем я успевала его осмыслить. — Пока все обсуждали твое платье… — сказал он негромко. — Я сидел и думал только о том, как хочу коснуться тебя… этой невозможной открытой спины.       От его слов внутри слишком быстро поднималось приятное тепло, я приглушенно рассмеялась, тут же пряча лицо у него на шее, словно хоть так можно было спрятаться от собственных реакций, но стало только хуже. Потому что его кожа была слишком близко. Его запах слишком знакомым, а его голос слишком завораживающим и гипнотизирующим одновременно. — Смущаешь меня… — пробормотала я, сжимая пальцы на его рубашке. — Мне нравится твоя реакция. — ответил он, наклоняясь и целуя под ухом. Потом ещё раз. И ещё. Будто изучал каждый импульс моего тела и слушал, как я дышу в ответ на каждое его касание. Прикрывая глаза, чуть сильнее прижимаясь к нему, я почувствовала, как весь вечер окончательно растворяется где-то за пределами этого номера — оставляя только его руки на моей спине и это опасно тёплое, почти игривое ощущение, что я уже не совсем контролирую то, как сильно он на меня действует. Мои пальцы сильнее сжались на его плечах, ногти едва ощутимо цепляли ткань рубашки, словно мне нужно было за что-то удержаться, чтобы не раствориться окончательно в этом ощущении. — Ты нарушаешь всё моё равновесие… — выдохнула я ему в шею, едва касаясь губами кожи. — И хорошо. — спокойно ответил он, не отстраняясь, его голос звучал прямо у моей кожи. — Потому что ты мое уже давно нарушила.       Я тихо рассмеялась — устало, счастливо, с этим странным чувством облегчения, которое бывает только рядом с ним и сама потянулась к его губам, целуя без той спешки, что была в лифте. Теперь это был не голод в украденном поцелуе, а наслаждением тем, что мы наконец не прячемся. Я запустила пальцы в его волосы, медленно перебирая пряди на затылке — это движение стало почти привычным, якорем, который возвращал меня в реальность сильнее любых слов. Я чуть сильнее прижалась к нему, уже не скрывая этого, позволяя себе быть ближе, чем можно было позволить себе обычно на площадке. В этой тишине номера всё окончательно теряло границы — оставляя только его дыхание рядом и мои руки в его волосах, которые всё так же медленно, почти неверяще перебирали пряди, будто я всё ещё немножко боялась, что это может оказаться слишком хорошим, чтобы быть настоящим. Он проводил ладонями по моей талии, потом снова возвращался к открытой спине, будто не мог позволить себе перестать чувствовать меня. Кончиками пальцев обводил лопатки, скользил вниз по позвоночнику, и каждый раз от этих касаний по телу проходила лёгкая, томительная дрожь. — М-м… — я улыбнулась ему прямо в губы, всё ещё чувствуя тепло его дыхания на губах. — Ты явно соскучился именно по моей спине. — По тебе всей. — тихо поправил он. Чагатай чуть усмехнулся, не отводя взгляда, и он вдруш стал другим — мягче, почти уязвимее, словно внутри на секунду открылось что-то, что обычно он не показывал. — Спасибо, что приехал. — шепнула я, касаясь его лица обеими ладонями, проводя пальцами по линии скулы, долго бегая взглядом по его глазам. — Правда. — Я бы прилетел к тебе даже на один час. — произнёс он очень тихо. — Ты же знаешь это.       Чагатай смотрел на меня несколько секунд молча, словно пытался запомнить каждую деталь этого момента, каждое моё выражение. Потом медленно наклонился и прижался лбом к моему.       В номере было тихо, из колонок отеля лилась мягкая джазовая мелодия — едва уловимая, как дыхание на фоне тишины. После Каннского света, вспышек и шума эта музыка казалась чем-то почти спасительным, будто мир наконец перестал требовать моего присутствия. Я медленно подошла к туалетному столику, устало проводя ладонью по шее, где всё ещё чувствовалась тяжесть украшений. — Если я сейчас не сниму с себя всё это золото и бриллианты, у меня начнётся личная война с ювелирным домом. — пробормотала я с выдохом, в котором была только усталость и тихая ирония. Я чуть качнула бёдрами в такт музыке, пританцовывая почти незаметно, напевая себе под нос и плечи сами расслабились, впервые за весь день.       Чагатай стоял чуть позади, прислонившись плечом к стене, потягивая виски из бокала и просто смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд даже так, точнее не просто взгляд, а сосредоточенное, тёплое внимание — он смотрел на мою спину. На тонкую бретель чуть выше лопаток, на то, как белая ткань мягко обнимает поясницу, подчёркивая линию тела и уходит вниз, оставляя кожу открытой там, где она была особенно уязвимой после всего этого дня. На то, как я двигаюсь — уже без сценической собранности. В его взгляде даже через зеркало было что-то почти невероятно нежное. Так смотрят только на женщину, в которую влюблены до полной тишины внутри. Я словила его отражение в зеркале и на секунду замерла отчего-то слегка смутившись, чуть опустила взгляд, будто внезапно стало слишком интимно даже для меня. — Не смотри так. — тихо произнесла я, всё ещё глядя на своё отражение в зеркале, хотя прекрасно чувствовала его взгляд за плечом. — Как? — его голос прозвучал за спиной, а глаза тут же поймали мои через зеркальное отражение. — Будто сейчас сорвёшь с меня это платье. — невозмутимо ответила я, снимая одну серьгу и откладывая ее на столик, намерено провоцируя его.       Я почувствовала, как Чагатай медленно подошёл ближе. Его тепло накрыло меня ещё до прикосновения, мягко, уверенно, так, что спина сама напряглась и тут же расслабилась, ощущая его сзади. — Я весь день об этом и думал. — произнёс он без попытки спрятать смысл за шуткой. — Господи… мужчины. — я тихо усмехнулась, качнув головой и прикрывая глаза. — Нет. — мягко поправил он, подходя совсем вплотную. — только я.       Я прикусила губу, наблюдая в отражении, как его взгляд снова скользнул по мне сверху вниз слишком внимательно, слишком откровенно. И это почему-то нравилось мне всё сильнее. Его ладони легли мне на талию, и в ту же секунду я почти незаметно откинула голову ему на плечо, закрывая глаза, позволяя себе просто быть в этом ощущении. Внутри медленно растекалось это состояние — что-то более опасное, такое, от которого тело становится расслабленным, а мысли — рассеянными, будто больше не нужно контролировать ни одно движение. — Ты просто невозможный. — шепнула я, уже не сдерживая тихую, довольную улыбку. — Что ты со мной делаешь? — А ты… — произнёс он у самого моего уха, обдавая кожу теплым дыханием. — Красивая до такой степени, что это становится проблемой.       Я улыбнулась чуть шире. Одно за другим на столик ложились кольца, браслет, тонкое ожерелье, предоставленное брендом для красной дорожки. Металл тихо звенел о стеклянную поверхность, ловил свет ламп и рассыпал его мягкими бликами по комнате — красиво, дорого, идеально… но уже почти чуждо. Я наблюдала через отражение в зеркале, как Чагатай медленно поднял руку выше, пальцами проводя по собранным в косу волосам, осторожно вытаскивая одну за другой невидимки, держащие прическу. — Ты понимаешь, что стилисты сейчас где-то почувствовали боль? — тихо сказала я, чуть наклоняя голову, позволяя ему продолжить. — Я думаю, они переживут это потрясение. — ответил он, продолжая.       Я чуть прикрыла глаза, ощущая, как прическа медленно распадалась в его руках. Его пальцы скользнули дальше, аккуратно освобождая волосы, одну прядь за другой, мягкие волны рассыпались по открытой спине, накрывая лопатки, скользя по коже тёплым, живым касанием. Чагатай замер, я почувствовала это даже не глядя на него — по тому, как изменилось пространство за моей спиной, как его дыхание стало тише, внимательнее. Он медленно провёл пальцами по волосам, отводя часть прядей на одно плечо, снова открывая шею — так бережно, будто запоминал каждую линию. Я едва заметно вздрогнула, а он наклонился ближе, мягко касаясь губами кожи, медленно, неторопливо, с таким тихим, почти невыдохнутым удовольствием, будто наконец добрался до чего-то очень знакомого и слишком долго недоступного. — Если ты продолжишь так смотреть и трогать меня… я вообще забуду, как разговаривать.       Он еще на секунду задержался у шеи — не торопясь отстраняться, будто запоминая тепло кожи и то, как звучит мой голос, когда я теряла привычную собранность. И улыбнулся, щекоча кожу дыханием. — Это не самая страшная потеря. — ответил он с опасно мягким удовольствием. В этой фразе слишком сильно чувствовалась уверенность человека, который слишком хорошо знает, что именно со мной сейчас происходит. Мои пальцы чуть сильнее сжали край столика, но я не отстранилась. Потому что рядом с ним даже эта растерянность ощущалась по-особенному приятно.       Одна его рука легла на талии, удерживая мягко, вторая медленно перебирала распущенные волосы, снова и снова, с какой-то почти тихой одержимостью, которую он даже не пытался скрыть. И каждый раз, когда его пальцы скользили по прядям, у меня по коже проходила едва заметная волна — тёплая, тянущая, такая, от которой дыхание становится глубже и чуть медленнее, чем нужно. Я положила ладонь поверх его руки и смотрела на отражение в зеркале, чувствуя, как внутри медленно разливается это странное состояние, такое, после которого потом невозможно заснуть, потому что оно остаётся под кожей.       Я взяла ватный диск в попытке смыть макияж, но фокус на движения становился всё медленнее от того, что он снова коснулся губами моей шеи. Лёгкий поцелуй. Потом ещё один. Совсем невесомый, почти играющий. Будто он не мог удержаться… и даже не пытался. От каждого внутри будто что-то тихо сжималось и отпускало одновременно. По коже проходили мурашки, и я почти незаметно прижималась спиной чуть ближе к нему. Я тихо выдохнула, улыбаясь уголком губ, хотя даже не думала отстраняться. — Ты же мешаешь мне. — сказала я, поведя плечом и глядя на себя в зеркало, в голосе не было ни капли настоящего недовольства, только хитрая, чересчур довольная улыбка, которую он, скорее всего, чувствует даже без зеркала. — Это и есть мой план. — спокойно ответил он, даже не думая отстраняться.       Его ладонь медленно скользнула по спине — от лопаток вниз, вдоль позвоночника, отчего внизу живота начинало приятно тянуть. Когда пальцы остановились на пояснице, я невольно выгнулась ему навстречу — совсем чуть-чуть, неосознанно, будто тело ответило раньше, чем мысль успела вмешаться. Он заметил это сразу…конечно заметил и тихо усмехнулся прямо в кожу — так близко, что эта усмешка ощущалась скорее дыханием, чем звуком. — М-м… Вот эта реакция мне особенно нравилась сегодня… на расстоянии. — На расстоянии? — переспросила я, слыша, как в моем голосе мелькнуло удивление, смешанное с лёгкой растерянностью. — Угу. Ты каждый раз немножко замирала, когда фотографы просили тебя повернуться спиной.       Я прищурилась, пытаясь секундно проанализировать и понять, шутит он или нет, хотя внутри уже начинало подниматься то самое тёплое чувство — смущение вперемешку с удовольствием. — Ты что, настолько внимательно смотрел трансляцию? — Дем, там была ты… в платье с открытой спиной. Как думаешь? — Чагатай поймал мой удивленный взгляд в зеркале, но в его глазах не было ни сомнений, ни попытки смягчить смысл. — Бедный мой! — я не удержалась, тихо рассмеявшись и покачала головой. — Как же ты выдержал? — Сам не знаю. На предвкушении того, что совсем скоро увижу тебя. — подтвердил он и его ладонь на моей пояснице скользнула вперед, смыкаясь в кольцо объятий на животе, чуть сильнее притягивая меня ближе — так естественно, будто это было продолжением всего того вечера, за которым он наблюдал издалека и наконец позволил себе прожить рядом.       Заканчивая с бесполезной попыткой снятия макияжа, откладывая ватные диски в сторону, я ощутила, как Чагатай тут же развернул меня к себе лицом — медленно, ладонями по талии, и на секунду мы просто замерли друг напротив друга. Слишком близко, чтобы делать вид, что между нами есть хоть какое-то расстояние. Мои руки сами легли ему на грудь, пальцы скользнули по расстёгнутому вороту рубашки, зацепили ткань и задержались, будто искали в этом привычный якорь. — Ты устал? — спросила я уже мягче, всматриваясь в его лицо. — Ты ведь со съёмок сразу в аэропорт… снова почти не спал… — произнесла я и тут же нахмурилась, понимая, что он устал не меньше моего. — Это стоило того. Как я мог упустить такой вечер?       Большим пальцем проводя по его щеке, ощущая под подушечкой пальца лёгкую шероховатость кожи, я почувствовала, как от этого касания у меня самой по коже прошли едва заметные мурашки. Потянувшись ближе, я оставила короткий, дразнящий поцелуй в уголке его губ. И увидела, как в его взгляде на секунду стало темнее, будто именно эта тихая нежность задела его сильнее, чем всё остальное. — Не смотри на меня так. — тихо рассмеялась я, хотя внутри уже давно всё стало слишком слабым, чтобы продолжить держать прежний тон. — Ничего не могу с собой сделать. — ответил он, не отводя взгляда, крепче сцепляя руки на моем теле. — Ты на меня так влияешь. Особенно, когда ты вот такая. — он медленно качнул головой, теряя попытки продолжать сдерживаться рядом со мной. — Какая? — я чуть склонила голову, уже зная ответ, но всё равно позволяя ему его произнести. — Моя. — ответил он чуть тише обычно, вкладывая в это слово все чувства.       Я на секунду перестала дышать так, как дышала до этого. Не потому что это прозвучало громко — наоборот, слишком привычно, но именно от этого внутри всё окончательно сдвинулось, будто что-то, что и так давно держалось на грани, наконец перестало сопротивляться. Я опустила взгляд, пряча улыбку, которая слишком легко выдавала всё, что у меня внутри, но почти сразу снова посмотрела на него — уже совсем иначе. Он прижался лбом к моему виску и на секунду закрыл глаза, будто это чувство было слишком сильным, чтобы выдерживать его с открытым взглядом. — Ты иногда говоришь вещи, после которых мне хочется отменить все съёмки на месяц и просто остаться с тобой. — мечтательно призналась я тихо, сама же хихикнув с этой фразы. — Хм, звучит как отличный план. — довольно ответил Чагатай, поджимая губы. Он чуть приподнял бровь, но в глазах мелькнула мягкость. — Сообщим Улучу завтра, что у нас отпуск.       Я снова рассмеялась, вновь прижимаясь к нему всем телом, уже не думая ни о расстоянии, ни о том, как я выгляжу со стороны, если бы это вообще имело сейчас значение. Мои руки крепко обвили его плечи, пальцы сжались на затылке, я вновь уткнулась носом в его шею, вдыхая его дурманящий аромат, и прижалась губами к его коже, оставляя пару тёплых, почти невесомых поцелуев на шее, как будто этим говорила больше, чем словами. Я подняла на него взгляд снизу вверх и сразу почувствовала, как внутри что-то предательски сжалось. Потому что я знала этот его взгляд, тот самый, после которого всегда менялось дыхание, даже если он делал вид, что остаётся спокойным. — Знаешь, что мне не нравится? — игриво спросила я, смотря из-под ресниц и кусая нижнюю губу. — М-м? — задумчиво откликнулся он, не отводя взгляда. — Что ты слишком красиво выглядишь для человека, который должен был просто встретить меня в отеле. — Это претензия? — спросил он, приподнимая брови и тихо усмехнулся, но с той самой уверенностью, которая всегда выбивала меня из равновесия. — Это весомая проблема. — ответила я, пальцами медленно скользнув к вороту его рубашки, слегка подцепляя ткань. — Холодные руки. — ухмыльнулся Чагатай, не сводя с меня взгляда. — Потому что ты заставляешь меня нервничать. — ответила я, хитро улыбнувшись, проводя пальцами выше, наслаждаясь тем, как он тут же напрягся под моими прикосновениями. — После всего, что между нами уже было? — полушепотом спросил он, наклоняясь к моему уху, обдавая кожу жаром дыхания. — Особенно после этого… — ответила я и кивнула с совершенно серьёзным видом, хотя внутри уже всё плавилось от его близости. — Ты вообще умеешь делать что-то не драматично? — тихо спросила я, всё ещё пытаясь скрыть улыбку. — Нет. Я же тоже актёр. — он даже не попытался сделать вид, что задумался. — О, правда? Никогда бы не подумала. — я тихо рассмеялась, медленно проводя пальцами по его затылку.       Чагатай чуть наклонился ближе, сокращая и так почти отсутствующее расстояние, и я почувствовала это прежде, чем ощутила, как меняется воздух между ними, как тепло становится плотнее, как всё вокруг теряется и остаётся только он и это опасное «слишком близко». Вдруг совершенно ясно, что эта «проблема» мне на самом деле нравится гораздо больше, чем я готова признать. Я расстегнула первую пуговицу медленно, почти нарочно, наблюдая за его реакцией с той самой довольной, едва заметной улыбкой, которую он всегда считывал мгновенно. Потом вторую. Неторопливо. Не отводя взгляда. И видела, как у него меняется выражение лица — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы внутри у меня самой стало горячее и опаснее одновременно. Как будто каждое моё движение не просто замечалось, а ощущалось им слишком глубоко. — Демет… — тихо, почти предупреждающе произнёс он. — Что такое? — невинно спросила я, победно улыбаясь ещё чуть шире, проведя ладонью по открывшейся коже у него на груди — медленно, будто проверяя, как он реагирует на это прикосновение.       И в ту же секунду почувствовала, как у него сбилось дыхание, как взгляд стал тяжелее, как между нами снова стало меньше расстояния, хотя физически мы даже не двигались. И самое забавное — как внутри разгоралось ещё большее, почти игривое удовольствие от того, что я его так явно чувствовала. Он выдохнул сквозь зубы. — Ты специально сейчас это делаешь? — произнёс он, прикрывая глаза и вздыхая. — Конечно. — честно ответила я, чуть склонив голову, не отводя взгляда, и даже не попыталась сделать вид, что это случайность.       Мои пальцы медленно скользнули ниже, едва касаясь ткани его рубашки, проводя по ней так легко, будто я просто проверяла, где заканчивается его выдержка и начинается реакция. И в ту же секунду я почувствовала, как он замирает. Достаточно для того, чтобы воздух между нами стал еще плотнее, тяжелее, почти ощутимым. Он посмотрел на меня так, что внутри у меня самой что-то сладко сжалось — от осознания, насколько же сильно я на него сейчас действую. Так, будто ещё одно моё движение — и он действительно перестанет сдерживаться окончательно. — Тогда это нечестно. — приглушенно произнёс Чагатай, не сводя с меня взгляда. — Почему же? — я едва заметно улыбнулась, всё ещё касаясь пальцами его груди. — Потому что ты всё ещё играешь в одежде… а я уже почти нет. — резко выдохнул он, так, что я чувствовала тепло его дыхания на коже раньше, чем он снова заговорил. — Теперь мой ход…       От его голоса по телу снова прошла тёплая дрожь. Я только успела улыбнуться чуть шире, собираясь ответить что-то колкое, как почувствовала его пальцы у бретели платья. У той самой тонкой застёжки, на которой держался весь этот белый шёлк. Тихий щелчок — и я вдруг слишком остро ощутила, как ткань перестала удерживаться на теле так, как еще секунду назад. Воздух коснулся кожи иначе, у меня невольно сбилось дыхание, а внутри всё сжалось в ту самую сладкую, опасную волну, которая появлялась только рядом с ним. Я подняла на него взгляд и от того, как он смотрел на меня в этот момент, по коже снова побежали мурашки — медленно, от шеи вниз, будто тело само понимало происходящее раньше мыслей. Шёлк платья плавно соскользнул вниз по моему телу, будто он специально растягивал этот момент для нас обоих, лаская кожу прохладной тканью, прежде чем опуститься к ногам светлой лужицей и оставить меня практически полностью обнаженной. Я судорожно вдохнула, и этот звук будто что-то окончательно сорвал в его выдержке. Чагатай медленно поднял взгляд, рассматривая меня от моих босых ног вверх, слишком внимательно, так, что от одного этого взгляда внизу живота завязывался тугой узел. В его глазах было что-то опасно тёмное и одновременно невозможное нежное, отчего по коже тут же побежали мурашки. — Ход твой, но выиграла, кажется — я. У меня начинает появляться очень опасное чувство, что тебе всё-таки нравится, когда я побеждаю. — Ты сейчас стоишь передо мной почти без одежды, дрожишь от одного моего взгляда и всё равно пытаешься меня дразнить? — тяжело выдохнул Чагатай, и его взгляд совсем потемнел. — Очень смелая. — А разве я тебя дразню? — спросила я, чуть улыбнувшись, пальцами легко скользнув по его груди, проверяя, насколько он сам ещё держит контроль. — По-моему, я просто честно показываю, на кого сегодня сдается все твое самообладание. — Оно заканчивается там, где ты начинаешь говорить таким тоном. — тяжело выдохнул Чагатай и его ладонь уверенно легла мне на спину. — Странно… — прошептала я, бегая по его глазам. — А мне казалось, ты всегда всё контролируешь. — Рядом с тобой что-то контролировать становится слишком сложно. — жарко выдохнул он, притягивая меня ближе за талию. — Это не оправдание. — Это предупреждение. — парировал Чагатай, и уголок его губ дрогнул. — Ты просто пока не решила, что с ним делать. — А если я уже решила? — Тогда ты очень опасно уверена в себе. — тихо сказал он и его взгляд потемнел, стал ещё внимательнее, тяжелее. — И мне это… нравится больше, чем я должен себе позволять.       Я чувствовала его дыхание кожей — горячее, сбившееся. Чувствовала, как под моими ладонями быстро билось его сердце, как внутри всё ещё искрилось то самое игривое удовольствие от каждого его взгляда, от его рук, от того, каким голодным он становился рядом со мной. Мне нравилось, что он не пытался скрывать своё желание. Нравилось видеть, как легко я лишала его привычного спокойствия. Чагатай впился губами в мои губы и теперь в этом поцелуе уже отчётливо чувствовалась страсть — горячая, живая, почти нетерпеливая. Он целовал так, будто хотел одновременно завладеть этим моментом и раствориться в нём вместе со мной. И я отвечала ему точно так же, с удовольствием чувствуя, как он теряет контроль от каждого моего движения, от каждого прикосновения, от того, как я прижималась к нему обнаженной грудью. Мои пальцы скользнули к его затылку, зарылись в волосы, удерживая ещё ближе, ещё глубже. И в какой-то момент мне стало мало даже этого поцелуя. Медленно скользнув по его груди под расстёгнутой рубашкой, под ладонями ощущая горячую кожу, напряжённые мышцы, я почувствовала, как Чагатай едва заметно выдохнул мне прямо в губы, разрывая поцелуй, смотря совсем темными глазами. И в его глазах было столько желания, столько горячего, почти болезненного чувства, что у меня внутри всё приятно-болезненно сжалось, словно в этот момент между нами исчезло вообще всё лишнее — остались только мы, эта близость и невозможная страсть, от которой рядом с ним всегда становилось немного трудно дышать. — Ты смотришь так, будто меня не было рядом не один день, а целую вечность. — Для меня это почти одно и то же. — выдохнул он, не сводя с меня взгляда. И от того, как прозвучал его голос — низко, хрипло, прямо у моих губ, по телу опять разлился этот тягучий жар, от которого рядом с ним становилось невозможно думать о чём-то ещё. — Ты тоже специально. — Что именно? — Смотришь так, зная, что я уже не остановлюсь. — он чуть качнул головой, будто не верил, что я ещё могу играть в этот момент. — А ты собирался? — Нет. — честно сказал он. — Но ты же любишь проверять границы. — Только твои…       Я едва успела довольно улыбнуться в ответ, как он легко подхватил меня за талию, поднимая в воздухе и посадил на край туалетного столика позади, располагаясь между разведенных ног так, что я оказалась прямо напротив его взгляда. Ощущая прохладу поверхности под бедрами, я несдержанно охнула, цепляясь пальцами за его плечи. Чагатай не позволял отстраниться, притянув меня к себе, крепко обнимая, тут же жадно припадая к губам так, что остаток недосказанной фразы растаял где-то между моим вздохом и напрочь сбившимся дыханием. Его поцелуй становился горячее, а ладони скользнули вниз по талии к бёдрам, ззаставляя дыхание сбиваться от того, насколько уверенными были эти прикосновения. Он касался с ощутимой настойчивостью, будто намеренно проверяя, как быстро я начну терять самообладание от его рук. Пальцы сильнее сжались на бёдрах, притягивая меня ещё ближе к нему, по телу тут же разлился жар — густой, тягучий, обжигающий. Я чувствовала его руки слишком остро — каждое движение пальцев, каждое медленное поглаживание, от которого по телу расходились горячие волны. Будто кожа под его ладонями становилась только чувствительнее с каждой секундой. Я сама не заметила, как прижалась к нему ещё ближе, скользнув ладонями по его плечам к шее, задерживая ладони у него на лице, проводя большими пальцами по скулам, по щетине, будто мне и правда было необходимо чувствовать его вот так — живого, тёплого, моего. Хотелось касаться его в ответ так же жадно, чтобы он почувствовал, что сам творит со мной.       Разрывая поцелуй, он скользнул губами по щеке, прокладывая дорожку поцелуев к шее, словно доказывая, как успел соскучиться за этот короткий день разлуки, срывая с моих губ приглушенные вздохи. Будто заново изучая меня — линию плеч, подбородок, дыхание, каждую реакцию на его прикосновения. Я скользнула руками по его плечам, удерживая его бедра ногами и откинула голову, сильно прогибаясь в спине навстречу его поцелуям. Разрывая дорожку поцелуев, Чагатай снова поднял на меня секундный взгляд, и у меня томно сжалось внутри от того, сколько в нём было желания вперемешку с чем-то почти болезненно нежным. Словно он не мог решить, чего ему хочется сильнее — целовать меня или просто смотреть на то, насколько я вся в его власти сейчас. Голова кружилась от ощущения того, как близко он находится. — Ты свела меня с ума. — шепнул он мне прямо в губы, касаясь лбом моего лба, не в силах открыть глаза. — Только сейчас понял? — улыбнулась я, слегка задыхаясь, цепляясь непослушными пальцами за его шею. — Нет. Просто сегодня особенно тяжёлый случай. — тихо ответил он и качнул головой.       Пальцы медленно прошли вдоль позвоночника вверх, к лопаткам, потом обратно вниз, и каждый такой проход будто оставлял после себя след из мурашек. Я прогнулась в спине навстречу этим прикосновениям, не скрывая реакции, потому что рядом с ним уже не хотелось ничего скрывать. Только чувствовать. И то, как он смотрел на меня в этот момент, делало всё ещё острее — ему очевидно нравилось не просто касаться, а видеть, как я от этого теряю равновесие. Я запустила руки ему под рубашку. Слишком аккуратно — я это делала специально, наслаждаясь тем, как он сразу чуть сильнее напрягся под моими пальцами. Ладонями прошлась по его груди, ощущая тёплую кожу, напряжённые мышцы, уже сильно сбившееся от меня дыхание. Потом ниже — по животу. Чагатай резко выдохнул, тяжело сглатывая и сжимая руки на бедрах сильнее. — Теперь моя очередь мешать тебе дышать. — я улыбнулась торжествующе, снова целуя его.       Мои пальцы наощупь зацепили край его рубашки и медленно вытянули её из брюк. Неспешно. Уверенно. Так, будто у меня было всё время мира. Резко стягивая рубашку с его плеч, чувствуя, как ткань скользнула по коже, Чагатай чуть помог движением сам — коротким, почти незаметным, но достаточным, чтобы избавиться от лишней одежды. И только когда рубашка окончательно сорвалась с его плеч и мягко упала где-то рядом, воздух между нами стал ещё плотнее, ещё тише — будто всё лишнее вдруг исчезло, оставив только это расстояние, которое уже ничего не скрывало. Я жадно оглянула его — растрёпанные волосы, тёплая кожа, знакомый запах парфюма, виски и табака, который теперь смешался со мной, с этим моментом, с этой близостью. Я притянула его к себе ближе, касаясь обнаженной грудью его тела и ладонями скользнула по его плечам, ощущая сильные руки, обнимающие меня еще крепче. — Ты такой красивый… — шепнула я почти с удивлением, будто каждый раз открывала в нём что-то новое, даже если уже знала его слишком хорошо. — Опасная фраза для мужчины, который и так еле держится. — выдохнул он, усмехнувшись мне в шею. — А кто сказал тебе держаться? — я улыбнулась, чувствуя, как между нами снова натягивается это горячее, почти осязаемое напряжение.       Он резко притянул меня ближе за поясницу, и я тихо ахнула, цепляясь пальцами за его плечи, чтобы удержаться в этой близости. Мир вокруг будто сузился до одного дыхания на двоих. Наши лбы соприкоснулись. Я чувствовала его дыхание на своих губах, его тепло, его присутствие так близко, что уже невозможно было отличить, где заканчивается он и начинаюсь я. И когда он поцеловал меня снова — медленно, горячо, уверенно, у меня внутри всё одновременно сжалось и растаяло, будто от одного его прикосновения переставало существовать всё лишнее. Разрывая поцелуй, дыша тяжело, так, будто внутри него нежность и желание спорили, кто из них первым сорвёт последние остатки спокойствия, он резко подхватил меня на руки. Я тихо охнула от неожиданности и засмеялась, сразу обвивая его шею руками, а корпус ногами, прижимаясь ближе, потому что в его движениях не было ни капли сомнения — только уверенность и это его привычное «я уже решил». Я улыбнулась прямо ему в губы, пока он нёс меня через номер. Волосы рассыпались мягкими волнами по спине, руки скользили по его шее и плечам, ощущая тепло кожи под пальцами, и я ловила себя на том, что мне нравится этот момент почти до невозможности. Он целовал меня коротко, будто не выдерживал дистанции даже на ходу. Каждый такой поцелуй сбивал мысли ещё сильнее. Когда он аккуратно опустил меня на кровать, укладывая на лопатки и расположившись между ног, прижимая к кровати, матрас мягко прогнулся под моим телом, а я на секунду просто выдохнула, глядя на него снизу вверх. Чагатай навис надо мной, опираясь на локоть. Я тут же притянула его к себе, обнимая за шею и плечи руками, касаясь обнаженной грудью его кожи, ощущая обжигающие прикосновения его рук на себе. Моё тело мгновенно отвечало моментальной реакцией. — Нравится быть победительницей? — спросил он и провёл пальцами по моей щеке убирая прядь волос с лица. — Мне нравится, что ты даже не пытаешься скрыть, кому ты уже принадлежишь в этой игре. — Ты сейчас говоришь так, будто победа всё ещё у тебя… — загадочно произнес он, усмехнувшись. — А разве нет? — Нет. — произнес он прямо к губы. — Я просто позволил тебе так думать.        Он наклонился к шее и моё дыхание тут же сбилось, а смешок, который я успела выдохнуть, растворился в судорожном вздохе, когда его губы снова коснулись кожи. Слишком нежно для того, как сильно это на меня действовало. Он проводил по шее губами вдоль, вниз к плечу, потом обратно — неторопливо, будто действительно никуда не спешил, будто хотел просто запомнить каждый сантиметр этого ощущения. Я закрыла глаза, чувствуя, как по коже разливается горячая дрожь, как внизу живота затягивается тугой узел желания, как мне становится мало просто поцелуев, и запустила пальцы в его волосы, слегка потянув, заставляя его задержаться ближе. Он на мгновение остановился, и я почувствовала его улыбку кожей. — Ты специально так медлишь? — выдохнула я, ловя губами воздух. — Да. — улыбнулся Чагатай, поглаживая меня по бедрам, продолжая целовать.       Но возразить мне не дали. Он снова поцеловал — горячо, жарко, так, что весь мой смех сразу растворился между нами. Его ладонь скользнула по телу вверх, касаясь груди и мягко сжимая, потом ниже — по животу, по внутренней поверхности бедра, и я почувствовала, как весь этот разговор и вся моя победа просто теряют смысл в одном его жарком поцелуе с уверенной настойчивостью. Я лежала под ним растрёпанная, раскрасневшаяся, уже потерявшая счёт времени и его поцелуям. И всё равно не могла перестать к нему тянуться. Мои ладони скользили по его плечам, по напряжённой спине, ощущая, как под пальцами каждый его вдох становится чуть глубже. Я слегка цеплялась за него, будто пыталась удержать ближе, хотя ближе уже было невозможно. И каждый раз он отвечал тихим выдохом, более тяжёлым взглядом, ещё более внимательной нежностью, от которой внутри всё снова сжималось.И в этой тишине между нами не оставалось ничего, кроме этого медленного, нарастающего жара — без слов, без пауз, без границ. — Ты специально меня мучаешь… — прошептала я, когда он снова мягко коснулся губами моей кожи. И именно это сводило с ума сильнее всего.       Он даже не ответил, словно просто наслаждался моей нетерпеливостью сейчас. Его ладонь предательски медленно и нежно прошлась по моему бедру, и я невольно прижалась ближе, теряя остатки ровного дыхания. — Чагатай… — мой голос уже звучал совсем иначе.       Он довольно улыбнулся с тихим смешком — я почувствовала это кожей, и снова наклонился ко мне, продолжая этот медленный, почти сводящий с ума ритм близости, в котором не было спешки — только ощущение, что он полностью здесь, со мной, и никуда не отпустит даже в мыслях. Он улыбнулся в кожу и начинал спускаться поцелуями ниже — Шея. Ключица. Ложбинка. Грудь. И внутри буквально всё сжималось и дрожало от того, насколько внимательно он меня чувствует. Чагатай поднял на меня взгляд снизу вверх — тёмный, внимательный, и слишком довольный моей реакцией. Спокойный снаружи. Опасно уверенный внутри. — Что такое, güzelim? — тихо спросил он, замечая, как я задержала дыхание, закусив нижнюю губу. — Ты прекрасно знаешь, что. — выдохнула я, уже почти теряя нить собственных мыслей.       Он тихо усмехнулся — коротко, почти беззвучно, и в этом смехе было слишком много самодовольного. Вместо ответа он просто снова наклонился ближе, продолжая касаться меня так же медленно, будто нарочно не давая ни мне, ни себе ускориться. Будто ему нравилось слышать, как сбивается моё дыхание. Как я перестаю говорить и начинаю только чувствовать. Я закрыла глаза, сильнее вплетая пальцы в его волосы, уже не пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность — потому что она растворялась с каждым его движением рядом. А он будто только глубже в это уходил, как будто никуда не собирался меня отпускать — ни сейчас, ни потом. Его ладонь удерживала за талию, а губы медленно скользили всё ниже — к животу. Я резко втянула воздух, когда он остановился чуть ниже пупка, прямо у тонкой линии ткани трусиков. Я машинально сильно втянула живот от напряжения и предвкушения. Он заметил это сразу. Конечно заметил. И тихо улыбнулся прямо в кожу. — Ты сейчас такая красивая… — произнес он низко, почти хрипло. — Не кусай губы, оставь их мне.       Я уже почти не выдерживала эту медленность, судорожно вздыхая, метаясь по поверхности постели, сжимая неслушающимися пальцами смятые простыни, дрожащими ногами чуть сильнее обвивая вокруг его корпуса. Пальцы хаотично скользнули по его плечам вниз, словно пытаясь подтянуть его ещё ближе. — Прекрати эту пытку… — просила я, дрожаще вздыхая, уже почти извиваясь под его прикосновениями. — Какую именно? — Ты издеваешься надо мной. — сбившимся голосом прошептала я, почти задыхаясь от того, как он специально дразнит сейчас. — Возможно. — он улыбнулся шире. — Я уже не могу… слишком сильно хочу тебя. — я закрыла лицо ладонью на секунду и тихо застонала от бессилия.       После этих слов он замер на мгновение, смотря на меня так, будто у него внутри окончательно срывает последние тормоза. А потом медленно поднялся обратно, нависая сверху. Его ладонь легла на щёку, большой палец мягко провел по губам. Я смотрела на него уже затуманенным, расфокусированным взглядом, всё ещё пытаясь восстановить дыхание после его медленных, почти невыносимых поцелуев. Но теперь уже сама не хотела на ждать, ни играть. Ладони скользнули по его груди ниже — к ремню брюк. Чагатай сразу опустил взгляд, замечая это движение, и в уголках его губ появилась опасно довольная улыбка. — О-о… вот теперь мне интересно. — тихо произнес он. — Не смотри так самодовольно. — пробормотала я, уже пытаясь справиться с застёжкой.       Но пальцы действительно дрожали, а пуговица будто специально не поддавалась. Я нахмурилась, закусывая губу, снова пытаясь расстегнуть её — безуспешно. Чагатай наблюдал за этим пару секунд с откровенным удовольствием. — Ты серьёзно сейчас проигрываешь битву пуговице? — шепнул он прямо в губы. — Да твою ж… — Турецкие брюки повышенной безопасности, Дем. — Замолчи… я нервничаю. — тихо засмеялась я, уже почти смущённо от собственного нетерпения. — Я заметил. — он накрыл мои руки своими, большими, тёплыми ладонями и помог расстегнуть упрямую застёжку. — Вот так, güzelim. — снова шепча почти в губы. — Не торопись.       Я подняла взгляд — и от того, как он смотрел на меня, по телу снова прошла дрожь. В его глазах было столько желания, что воздух между нами будто стал тяжелее. Одежда исчезала постепенно — где-то на краю кровати, на полу, забытая в спешке прикосновений. Чагатай снова навис надо мной, так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах, чувствовала, как напряжено его тело. Он впился в мои губы поцелуем — глубоким, горячим, почти сводящим с ума. Так, что внутри мгновенно все плавилось, а мысли рассыпались одна за другой. Остались только его руки, медленно скользящие по коже, его тяжелое дыхание и ощущение того, как сильно он хочет меня именно сейчас. Я прижалась к нему ближе, пальцы путались в его волосах, ладонь скользнула по напряженной шее вниз, по спине. И чем сильнее он чувствовал мою дрожь под собой, тем жаднее становился поцелуй и каждое новое его прикосновение. — Чагатай… — шепнула я, и в одном его имени сейчас было всё — любовь, соскучилась, «не могу больше ждать».       Между нами уже почти не оставалось воздуха — только жар кожи, сбившееся дыхание и это сумасшедшее чувство, будто весь мир сейчас сузился до нас двоих. Осторожным движением он погрузился в разгоряченное, податливое тело, жарко выдыхая в губы, продолжая жадно целовать, периодически задерживаясь на нижней губе — слегка покусывая, будто наслаждаясь каждым сорвавшимся с моих губ тихим стоном. В помещении было уже не просто горячо — между нами было что-то гораздо глубже этой температуры, почти болезненная потребность снова чувствовать друг друга рядом после слишком длинного дня порознь. Казалось, весь мир за пределами этой кровати просто перестал существовать. Остались только наше общее дыхание, шум сбившихся вдохов, горячие прикосновения и ощущение того, как отчаянно мы оба нуждались именно в этом моменте.       В номере было стало тише, только свет от ночной лампы скользил по его обнажённым плечам, ложился на смятую простыню, переплетенные ноги и растрёпанные волосы на подушке. Воздух всё ещё хранил тепло недавних поцелуев, пока сбившееся дыхание постепенно возвращалось к ровному ритму. Он снова целовал меня — уже медленнее, спокойнее, но так, что внутри всё окончательно таяло от этой нежности после жара. Теперь ему не нужно было спешить, будто он просто наслаждался тем, как я лежу рядом, всё ещё дрожа в его руках. Я прижималась к нему щекой, всё ещё не до конца приходя в себя. Тело оставалось тяжелым и расслабленным одновременно, сердце билось так быстро, отдаваясь где-то под рёбрами, а ноги предательски дрожали каждый раз, когда он проводил ладонью по моей спине. Пальцы лениво скользили по его груди, рисуя какие-то бессмысленные линии — просто потому, что мне необходимо было чувствовать его кожу под ладонью. Чагатай тихо выдохнул мне в волосы и, подтянув одеяло выше, крепче прижал меня к себе. Так естественно, потому что держать меня рядом — уже стало его привычкой, без которой он уже не умеет. Я спрятала улыбку у него на шее, чувствуя под губами горячую кожу, частое биение его сердца, тепло, которое медленно разливалось между нами, и это спокойное, почти болезненно нежное чувство: наконец-то мы снова вместе. Я тихо выдохнула ему в шею, не пряча довольную улыбку. — Ты искуситель … — пробормотала я с тихим смешком, даже не пытаясь выбраться из его объятий. — Поздно жаловаться. Ты сама меня к себе притянула.       Чагатай тихо хмыкнул мне куда-то в волосы, не собираясь даже немного отстраняться. Его ладони медленно скользили по моей спине — горячие, большие, успокаивающие. От этих прикосновений по коже всё ещё пробегала лёгкая дрожь. Я приподняла голову и посмотрела на него с притворным возмущением. — Я? Это была самозащита вообще-то. — Конечно. — он усмехнулся, прикрывая глаза. — Очень убедительная версия событий. — притягивая меня за шею, он сразу же поцеловал в висок, глядя на меня потемневшим, но уже мягким после всей этой бури взглядом.       Я невольно улыбнулась и снова спрятала лицо у него на шее. Это было моё самое любимое место в мире — тут всё становилось тихим и правильным: его тепло, запах кожи, размеренное дыхание под моей щекой. Никакого внешнего мира, людей и камер. Мой личный остров спокойствия. Его пальцы всё так же медленно скользили под одеялом, перебирали мои волосы — растрёпанные, всё ещё слегка влажные после долгого, эмоционального вечера. Он делал это так осторожно, будто боялся разрушить момент, в котором нам наконец удалось остановиться. — Ты дрожишь. — тихо заметил он спустя несколько секунд. — Это всё ты виноват! Потому что не умеешь вести себя нормально. — ответила я, тихо хихикнув и лениво провела пальцами по его груди, довольно улыбаясь уголками губ. — Лгунья…. Ох, какая же ты лгунья. — ироничным голосом произнес он, слегка пощекотав меня по ребрам, срывая с губ приглушенный смех, уставший и счастливый одновременно. — И всё равно ты меня любишь. — довольно улыбнувшись произнесла я, поднимая глаза выше. — Ты не оставила мне вариантов, кроме как бесконечно сильно любить тебя, güzelim. — ответил он, поглаживая по плечу кончиками пальцев. Что-то в его взгляде сразу стало ещё теплее. Он провёл пальцами по моей щеке, убирая растрепанную прядь волос. — И я тебя очень люблю, aşkım — честно призналась я, потянувшись выше и коротко, звонко чмокнув Чагатая в губы.       После этих слов он просто крепче прижал меня к себе, уткнувшись носом в макушку, будто ему и правда больше ничего не было нужно. Словно мир наконец перестал что-то требовать от нас. Остались только его руки на мне, наше общее тепло под одеялом и это спокойное, почти сонное счастье быть рядом друг с другом. Только он, я и эта невероятная любовь, в которой можно было наконец-то просто остаться…